Дорогами прошлых жизней

Геркуланум, Римская империя 79 г. н. э.

Черное облако вулканического пепла, извергнутого Везувием, уносило ветром все дальше от города. Кажется, боги смилостивились над жителями Геркуланума, но люди не верили, что все закончилось. Они спешили покинуть город, раскинувшийся на берегу живописного залива. Дорогу перегородили многочисленные повозки, в которых граждане пытались увезти как можно больше. Аретийские чаши и кувшины, отрезы шелка и хлопка были свалены в кучу вместе с амфорами, полными вина и оливкового масла. Звенели сложенные в мешочки монеты и драгоценности. Один патриций пытался вывести беломраморную статую Вакха. Вечно веселый бог улыбался, несмотря на то, что потерял виноградную кисть вместе с кистью руки. В руках осталась лишь пустая чаша.

Квинт ощущал себя рыбой, что плыла против течения. Он стремился туда, откуда другие бежали в страхе. С трудом, помогая себе локтями, он протиснулся внутрь. Слева от городских ворот заметил нищего. Старик, всю одежду которого составляла набедренная повязка и кусок ткани, накинутый на плечи, смотрел незрячими глазами на восток. Беззвучно шевелил губами и вдруг воскликнул так громко, что лошадь дернулась и едва не перевернула повозку.

– Солнце померкнет, и тьма падет на город. Не станет ни патрициев, ни плебеев, ни рабов. Перед лицом вечности все равны.

Квинт не верил предсказателям, пусть даже они прибыли из самой Этрурии, что издревле славилась ими. Он и богам приносил жертвы по необходимости, поскольку этого требовали традиции и отец, который не начинал ни одно новое дело, не заручившись поддержкой высших сил. Но на мгновение молодой мужчина ощутил, как волосы на руках и затылке встали дыбом. Кожа покрылась мурашками. Он поспешил уйти как можно дальше, не желая поддаваться панике. И все же страх уже проник в его сердце, отравил кровь, заставил чаще поднимать голову и прислушиваться к звукам, что доносились с востока.

Здесь, в городе, дышать было легче, чем на подступах к нему. Кое-где еще кружил пепел в воздухе, но под ногами виднелись лишь булыжники, истоптанные сотнями или тысячами ног. Казалось, самое страшное позади. Везувий уже не шумел. Не слышалось грохота падения камней. Лишь тихий низкий гул напоминал о том, что еще не конец. Исполин, пробудивший впервые за восемьсот лет, не желал так быстро успокаиваться.

Квинт дважды свернул направо, прошел мимо пекарни. От рынка доносились звуки разбитой посуды, брань и мольбы о помощи, громкий смех и плач. Надрывно кричал осел. Протяжно выла собака. Мимо, не боясь, пробежала крыса. Она тоже спешила покинуть город.

Квинт не думал об обязанностях тессерария. Пусть другие наводят порядок, если переживут эту ночь. Он свой долг исполнил, когда предупредил горожан и помог им покинуть город. Ушел бы вместе с ними, если бы кто-то в толпе не обмолвился о том, что жена сенатора Секста осталась на вилле.

Тессерарий не поверил. Ей первой он отправил записку еще утром, когда заметил первое облако пепла, и не получил ответ. Значит, Эмилия уехала вместе с мужем и детьми в Рим, как и обещала накануне.

Квинт убеждал себя в том, что горожанин ошибся, и все же не шел, а бежал. Должен был собственными глазами увидеть пустое поместье, потому что никто точно не мог сказать, как много людей выехали из Геркуланума, была ли Эмилия в их числе. Каждый думал о себе.

– Помоги, прошу!

Квинт обернулся на звук голоса. Старуха, годившаяся ему в бабки, тянула сморщенные руки. Рядом, цепляясь за подол ее туники, стояли двое детей лет шести. Они еще держались, но их глаза блестели от слез, а губы дрожали. Под перевернутой телегой виднелись мужские ноги в потертых сандалиях.

– Там мой сын. Помоги, Юноной заклинаю тебя!

Квинт выдохся. Он так боялся опоздать, что бежал от самых ворот и не собирался останавливаться. Хотел пройти мимо, когда почувствовал, как детская ручонка коснулась его руки. Проклиная этот день и самого себя, он остановился. Молча оттащил несколько мешков с зерном. Схватился за оглобли и приподнял повозку. Наклонил голову набок, присмотрелся и почувствовал, как к горлу подкатил поздний завтрак.

Будучи тессерарием, Квин не только составлял отчеты стражи своего подразделения, но и лично выходил патрулировать улицы города. Геркуланум, конечно, не Рим и даже не Помпеи, и все же безопасность граждан требовала немалых усилий. Он многое видел в свои двадцать восемь лет, но даже ему стало дурно. Зажмурился на мгновение, резко отпустил оглобли. Повозка с шумом упала. Хрустнули кости.

– Не смотри, – приказал, повернувшись к старухе, – ему уже ничем не поможешь. Спасай тех, кого еще можно спасти.

Спиной чувствовал взгляд несчастной женщины, но не оглянулся. Зря только время потерял, а теперь снова бежал. Дышал все тяжелее, несколько раз споткнулся и чуть не упал, но не остановился, пока не добрался до виллы Секста. Только здесь перешел на шаг, попытался выровнять дыхание, но едва ли кто-то обратил на него внимание: ни у ворот, ни за ними никого не обнаружилось. Даже раб-привратник не встретил гостя.

– Эмилия!

Квинт быстро преодолел атриум. Едва обратил внимание на грязную от пепла воду в бассейне, обожженные лепестки роз, свернувшиеся почерневшие листья. Переходил от комнаты к комнате и продолжал звать женщину, ради которой не побоялся вернуться в Геркуланум.

– Только бы тебя здесь не было, – произнес он, толкнув последнюю дверь. – Во имя Фортуны, только бы не было!

Но его надеждам не суждено было сбыться. В углу, между стеной и кроватью, притаилась молодая женщина. На ее руках и лице темнели ссадины. Голубая туника, прикрывавшая колени, была местами порвана. Подол запылился.

– Ты все же здесь! – выдохнул Квинт. Злость уступила место облегчению, но ненадолго. – Почему? Неужели Секст оставил тебя здесь?

– Мы поссорились. Он забрал детей и уехал в Рим. Сказал, что дает мне время одуматься, – женщина горько усмехнулась, пригладила рукой растрепавшиеся светлые волосы, – будто время мне поможет.

– Ничтожество! Идем. Здесь нельзя оставаться.

– Я не могу. – Она виновато улыбнулась. – Вывихнула ногу, когда бежала сюда. Скажи, все закончилось?

– Боюсь, что нет. Тучу снесло ветром, но Везувий до сих пор гремит. Слышишь?

Внутри звуки не так пугали, но одно то, что они не стихали, настораживало. Квинт не стал бы пугать Эмилию, но и обманывать не видел смысла. Сейчас не имело значения, что она подумает. Важнее было спасти ее и спастись самому.

Он наклонился и поднял женщину с пола. Как только Сексту пришло в голову оставить ее одну? Уму непостижимо.

– Оставь меня, – попросила Эмилия. Маленькая, хрупкая, беззащитная, она всегда отличалась упрямством. – Со мной тебе не выбраться.

– Без тебя нет смысла, – признался Квинт.

Сколько лет он носил в себе это горько-сладкое чувство и, наконец, сдался, уступил, но снова опоздал. Впрочем, он не собирался сдаваться. Бежать уже не было сил, но шел так быстро, как только мог. Молча прижимал к груди любимую женщину. Она обнимала его одной рукой за шею. Вторая повисла плетью. На запястье остались красные поперечные полосы. Местами кожа была содрана.

Мысль, еще более пугающая, чем шум вулкана за спиной, заставила его содрогнуться: Эмилия осталась здесь не по своей воле. Секст сделал все, чтобы она не могла выбраться из дома. Бросил ее умирать.

– За что? – спросил Квинт.

Она поняла. Опустила глаза, но не ответила.

– Я спрашиваю: за что? – крикнул он.

– Этой ночью я видела тебя во сне. Ты сидел на берегу и смотрел на закат. Солнце подсвечивало твою фигуру. Оттого казалось, что ты горишь. Мне стало страшно. Я позвала тебя, а муж услышал… Ты знаешь его. Он не нуждается в объяснениях. Если что-то решил, то переубедить его невозможно.

Квинт кивнул. Они с Эмилией никогда не были близки. Он, вхожий в дом сенатора Секста Корнелия, любовался чужой женой издалека. Читал ей стихи Валерия Катулла и Горация Флакка – не любовную лирику, а острую сатиру, которую одна она понимала. Не смел даже надеяться на взаимность. Болван! Потерял так много времени. Если бы признался, уговорил ее развестись, они могли быть счастливы.

– Я не отдам тебя ему.

– Теперь это не имеет значения, – произнесла Эмилия, глядя через его плечо.

Квинт свернул за угол, к порту. Единственной надеждой на спасение были лодки, если там хоть что-то осталось. Он не оборачивался. И так слышал нараставший шум за спиной. Тьма накрыла Геркуланум. С неба падал пепел. Обжигал кожу, опалял волосы. Запах гари мешал дышать.

– Не думай обо мне, брось, – попросила Эмилия. – Проклятие Секста настигло меня. Но я не прощу себе, если и ты погибнешь.

Квинт не ответил. Понимая, что не успеет, он плечом выбил дверь в склад с зерном. Бережно опустил женщину на золотистую пшеницу. Сел рядом. Впервые за десять лет позволил себе обнять ее. Коснулся губами светлых волос, ощутив запах цветов и вкус пепла.

– Мы будем жить, – произнес он. – Переждем эту бурю и уплывем в Рим, Африку или Испанию – куда захочешь.

Сегодня Квинт говорил так много, как, кажется, еще ни разу в жизни. Эмилия поддержала его игру. Положив голову ему на грудь, делилась мечтами о маленьком доме в окружении персиковых и миндальных деревьев, детях, чей смех будет звенеть колокольчиками, о теплых южных вечерах. Она все говорила, будто ее слова могли что-то изменить.

– Знаешь, я не боюсь умереть, – призналась Эмилия, взяла Квинта за руку и поцеловала костяшки пальцев. – Теперь не боюсь.

– Я буду рядом сейчас и всегда. Мы с тобой заслужили намного больше, чем жалкое существование в Тартаре. Клянусь, что найду тебя даже через тысячу лет, – пообещал Квинт, но его голос перекрыл грохот снаружи.

… Со склонов Везувия стекали потоки огненной лавы. Заполняли улицы до крыш, сглаживая различия между виллами патрициев и хижинами бедняков, стирая саму цивилизацию, напоминая о том, как хрупка человеческая жизнь. На Геркуланум медленно оседал пепел.