Дорогая советская невеста

Половина историй, рассказанных моряками, откровенная ложь.

Зато другая половина – чистая правда!

Теплоход «Петр Лидов», уже не новый сухогруз класса река-море, был одной из рабочих лошадок Советского Дунайского пароходства, исправно таскающих народно-хозяйственные грузы по так называемому «золотому треугольнику» Измаил – Херсон – Николаев. Как любой каботажник, считался судном не престижным и местом работы не прибыльным. Однако и ему раз в три месяца выпадало скромное счастье вырываться из монотонной круговерти «золотого треугольника» в большое плавание, в дальние, так сказать, страны.

В ожидании такого поощрительного рейса, стоял как-то трудяга «Лидов» у причала ильичевского порта, принимая в свои трюмы тонны металла-катанки и готовясь доставить сей стратегический груз по адресу не совсем обычному – в иранский порт Ноушехр. Находился тот порт не где-нибудь, а в Каспийском море, которое по географическим понятиям и не море вовсе, а просто большое озеро, попасть в которое можно путями речными, окольными, черноморскому судну непривычными. А значит, рейс обещал быть долгим, в известной мере познавательным и уж точно нескучным. Был в предстоящем походе еще один интересный момент. Дело в том, что Иран в ту пору находился в состоянии войны с соседним Ираком. Чего уж там они не поделили, одному помполиту известно, но все это придавало грядущему событию привкус настоящего приключения.

Руководил погрузкой второй помощник капитана одессит Юра. Одессит коренной, классический, со всеми положенными прибамбахами и заморочками, проистекающими от сочетания этих двух слов (объяснить, что это значит, не просто, и тому, кто в Одессе не бывал и с одесситами близко не общался – пусть расскажут те, кому доводилось). Называть его Юрием Ивановичем ни у кого язык не поворачивался – он и не настаивал. Неиссякаемым хохмам и розыгрышам это нисколько не мешало. Однако дело свое второй помощник знал, всюду успевал, все держал под контролем. Погрузочные работы шли быстро и слаженно, в точном соответствии с Юрой же составленным погрузочным планом, с которым он не расставался даже за обеденным столом, справедливо полагая, что котлеты тоже требуют рациональной и плановой загрузки.

Обед, дело святое, как бы банально это не звучало. Более того, можно с полной уверенностью сказать, что святым делом на флоте считаются также завтрак, вечерний чай и ужин. И нет в этом ничего удивительного, поскольку именно в это время на судне происходит смена вахт, из бесконечной череды которых и состоит большая часть жизни моряка. Это не просто время приема пищи, но важный ритуал, обставленный целым набором условностей и традиций. Не удивительно, что особое место здесь занимает фигура судового повара – именно повара, а не кока (ну, нет в торговом флоте ни одного кока, одни сплошные повара, а чаще – поварихи).

На «Лидове» поварихой работала «гарна українська дівчина» Валентина – девушка заметная во всех отношениях, розовощекая яркая блондинка, которую матушка-природа одарила щедро, не скупясь, как говорится, от души. И даже не столько в отношении качественном – хотя и здесь грех было жаловаться – но гораздо больше в отношении количественном, объемном. Одним словом, Вали было много, очень много. Это был как раз тот случай, когда легче перепрыгнуть, чем обойти. И неизвестно, как насчет перепрыгнуть, но если случалось кому-то столкнуться с Валентиной в судовом коридоре на встречных курсах, то человеку тому волей-неволей приходилось нырять в ближайшую каюту – иначе не разойтись! Тем не менее, Валя была девушкой доброй, незамужней, искренне любила и работу свою, и теплоход, который почти никогда не покидала. Смотрела на вещи трезво и резонно полагала, что большего к себе внимания, чем внимание двадцати моряков в открытом море, она вряд ли где найдет. Моряки же, вся команда «Лидова», от палубного матроса-практиканта до капитана, надежды ее оправдывала и на знаки внимания не скупилась, выказывая любовь и уважение женщине, которая ежедневно их кормит, и кормит, прямо скажем, вкусно. Ну, а что еще моряку нужно?

А нужно моряку море! Тут, как говорится, сколько морского волка не корми, смотрит он известно куда. Так и для команды «Лидова» настала минута, когда их теплоход, осевший под грузом ровно на столько, чтоб не скрести килем о дно речных фарватеров, отвалил от причальной стенки, неспешно развернул нос в противоположную от берега сторону и, вспенив винтами мутную воду акватории, пустился в путь за три моря – и не образно, а буквально.

Менялись в отдалении очертания берегов, сменялись ходовые вахты, менялись навигационные карты и лоции на штурманском столе. Даже часовые пояса – и те успели смениться к тому моменту, когда детище сормовских корабелов, добралось наконец до каспийской границы Советского Союза – славного города Баку. Здесь, в южной нефтяной столице, закрылся за нашими моряками условный пограничный шлагбаум, зато открылся вполне реальный счет зарплаты в чеках Внешторгбанка. А уж до Ирана отсюда рукой подать.

***

Ранним солнечным утром грохот якорной цепи разбудил свободных от вахты, однозначно сообщая о прибытии теплохода в точку назначения. Бродяга «Лидов» устало бросил якорь на рейде порта Ноушехр, среди таких же, как он, «жабодавов», и судовой люд дружно высыпал на палубу, дабы убедиться в этом собственными глазами.

Увиденное, честно говоря, не впечатляло. Вместо привычной панорамы из портальных кранов, разноцветных контейнеров, блеска оцинкованных ангаров и складских терминалов, взору открылся единственный причал на фоне невысокого и абсолютно лишенного растительности берега. У бетонной стенки уныло стоял ржавый бакинский сухогруз, рядом с которым с трудом удалось разглядеть обычный автокран, не подающий никаких признаков жизни. Единственным движущимся предметом был маленький катер, который определенно направлялся в сторону «Лидова». На борт спешили портовые власти.

Контроль пограничный, контроль санитарный, контроль таможенный. Формальности улажены – ждите своей очереди под разгрузку. Советских очередью не испугаешь – судно стоит, валюта идет – отчего же не постоять. Неприятно было другое: все корабельные запасы табака и алкоголя были опечатаны таможней в судовой колпитке. Разрешили оставить лишь по две пачки сигарет на человека. Такая вот исламская революция…

Сигареты закончились через два дня. Под разгрузку встали через неделю. Нетерпеливо взметнулись выброски, береговые приняли и закрепили швартовые концы, лебедки выбрали слабину, прижимая борт судна к стенке причала. Внизу у трапа занял пост свирепого вида пограничник, потный, с черной щетиной на лице и с огромным револьвером в открытой кобуре на поясе. О том, что на берег сходить нельзя знали заранее – как пел мушкетер Боярский: «А ля гер ком а ля гер!».

Вконец измученные никотиновым голодом и нудным ожиданием, матросы шустро принялись сдвигать крышки трюмов. Скорее бы сбросить иранцам их железо и валить отсюда к чертовой бабушке!

Разбежались… Видавший виды автокран был единственным на весь порт погрузочно-разгрузочным механизмом. Он методично ломался каждые полтора-два часа. Работа вставала. Вымазанный с ног до головы графитовой смазкой крановщик принимался за починку. Его тут же окружала толпа грузчиков, в смысле докеров (пожалуй, все-таки грузчиков), и выразительно размахивая руками, принималась давать полезные советы касательно ремонта. Оказать реальную помощь никто не рвался. Из уважения к товарищам, крановщик послушно следовал советам, затем переходил к действиям, основанным на собственном опыте. Через некоторое время кран оживал, работа закипала, но ненадолго.

Внезапно обнаружилась еще одна причина, ставящая под угрозу график разгрузки. Причиной этой – и даже в какой-то мере форс-мажорным обстоятельством – оказалась повариха Валя, легкомысленно расположившись на корме в легоньком ситцевом халатике с намерениями в общем-то благими – начистить к обеду картошечки.

Этого оказалось достаточно, чтобы бригада иранских грузчиков, бросив работу, собралась под кормой и замерла в немом восторге, словно первоклашки в зоопарке, у вольера со слоном. Работяги одобрительно сверкали глазами, цокали языками и возбужденно переговаривались, напрочь позабыв о рулонах листовой стали, необходимой их родине в тяжелое военное время.

Пришлось вмешаться капитану. Данной ему властью и исключительно в производственных целях «женскому составу экипажа» было запрещено покидать внутренние помещения судна до окончания разгрузочных работ.

Второй помощник заступил на стояночную вахту согласно судовому расписанию. Будучи старшим вахтенным офицером, Юра вид имел парадный, бело-черно-золотой, – но печальный. Ситуация с разгрузкой определялось им как «полный трындец». Не имя возможности как-то ускорить процесс, он стоял у фальшборта, хмурясь и отпуская обычные на флоте эпитеты в адрес в очередной раз сломавшегося крана, чумазого крановщика, портовых властей, чужой революции и политической ситуации в целом. Особые краски его словам придавало дикое желание закурить.

Именно в такой момент к трапу подошел один из грузчиков, о чем-то переговорил с суровым стражем внизу, затем быстро поднялся на борт. Окинув взглядом любопытные лица моряков, он обратился к представительному Юре на достаточном для понимания русском языке:

– Слющай эта, ти гилявный, да? Эта, дело есть. Твоя девушк есть, да? Такой балшой, белий, кырасивый. Жениться хачу, эта, сколко стоит?

Советские мозги с трудом переварили сказанное. Всех ставила в тупик последняя фраза «сколко стоит». Но именно на нее, с поразившей всех скоростью, среагировал второй помощник. Одесский рефлекс сработал на генетическом уровне.

– А ну-ка, ну-ка! – радостно подскочил к иранцу Юра. – Так що ты, браток, говоришь, жениться хочешь?

– Да, хочешь! Эта. Сколко стоит? – заулыбался иранец.

– Ноу проблем! Пятьсот тысяч томан, – сходу объявил второй помощник, показав растопыренную пятерню и пальцем нарисовав на пыльном планшире необходимое количество нулей.

Прищурясь, новоявленный жених долго разглядывал нули, потом посмотрел на Юру и спросил недоверчиво:

– Эта. Томан?

Юра кивнул в ответ с невозмутимо-серьезным видом. Иранец сник.

– Э-э-э, – протянул он и, цокая языком, покачал головой.

Для присутствующих звук ясно означал, что второй помощник не продешевил, цену назвал верную, и цена была не хилой. Вызывала восторг находчивость и обаятельная наглость, с какой земляк адмирала де Рибаса использовал возникшую ситуацию для подъема настроения. «Томаны какие-то приплёл – здесь же риалы, вроде!» – поражались совграждане осведомленности «второго», который как ни в чем не бывало продолжал:

– Що, э-э-э! Много?

– Столко да. Ошинь многа, – иранец снова покачал головой и тоскливо посмотрел в сторону кормы, где за стальными переборками скрывалось вожделенное сокровище.

– Ну, браток, даже не знаю, – картинно развел руки «второй». – Ты ж видишь, какая невеста. Во-первых, «белый», – он стал загибать пальцы, – во-вторых, «кырасивый», а главное – «ба-а-алшой!» – он руками очертил в воздухе круг. – Так що, браток – пятьсот тысяч, меньше нельзя. Такой девушка, вах! – поднес он к губам сложенные в щепоть пальцы. Со стороны могло показаться, что второй помощник только тем и занимался на судне, что продавал поварих.

– Да, канешн. Я понимат. Я работаль, дэнги капиль. Тысящ доллар есть, да. Столко нэт… – тяжело вздохнул иранец. В том, что товар назначенной цене соответствовал он не сомневался, но и расставаться с мечтой не хотелось.

Среди моряков, в их добрых сентиментальных душах, невольно возникло классовое сочувствие к заграничному пролетарию. Давало о себе знать укоренившееся с пионерского возраста чувство интернациональной солидарности и всеобщего братства трудящихся. Иранец же, убедившись, что цена окончательная и скидок не будет, принял решение:

– Эта, слющай! Ти здэс стоять, да? Я ходить к мой отец брат… эта…

– Дядя, – подсказали моряки.

– Да, дьядья! Дьядья дэнги есть. Такси работаль. Панимат, да? Я просить дэнги давать! – объявил он план действий. После чего, не тратя времени, быстро направился к трапу – прямиком к богатому дяде.

Событие, на какое-то время позабавившее моряков, к обеду подзабылось. Тем не менее, стоило поварихе зайти в столовую экипажа, как ей сразу же было сообщено:

– Валентина, ты в курсе, что невестой стала? Тут один иранец свататься приходил. Так это, «второй» тебя ему продал… В гарем… Парень за деньгами побежал.

Возникла тишина. Как многим показалось, тишина перед бурей. В самом деле – как должна была отреагировать на этот возмутительный и циничный факт купли-продажи гордая советская девушка, носитель социалистической морали, наследница славных героических традиций, комсомолка, наконец. Однозначно – все ждали бурю или, как минимум, грозу! Ну, молнию-то точно! Реакция Вали не имела ничего общего с ожиданиями, что, в общем-то, подтверждало распространенную теорию о непредсказуемости женской логики. Она лишь спросила:

– За сколько?

Услышав цифру, что-то стала прикидывать в уме, потом сказала задумчиво:

– Шо-то мало…

С тем, к общему разочарованию, удалилась.

Разгрузка продолжалась. Уже стремительно наваливалась темнота. На «Лидове» включили прожектора, в свете которых грузчики удивительным образом преобразились и стали походить на настоящих докеров. И надо же, фантастика, вдруг перестал ломаться кран! Все шло к тому, что к утру теплоход благополучно закончит разгрузку. Капитан, здраво поразмыслив, отправился в каюту отдыхать, дабы утром быть готовым к отходу.

По такому поводу, а также для поддержания трудового энтузиазма, второй помощник вместе с палубной командой решили открыть огнетушитель. Обыкновенный десятилитровый ОХП-10, который неделю как хранился в теплом и хорошо вентилируемом пространстве фальштрубы, и который вместо пенного реагента был умело заполнен самодельной брагой – обычное, прямо скажем, на флоте дело.

Трудовой энтузиазм начал расти на глазах, что лишний раз подтверждало великолепное качество советских огнетушителей. А поскольку размер у них был тоже советский, широкая славянская душа пожелала разделить радость если не со всем миром, то хотя бы с кем-то из ближних.

Ближним оказался охраняющий трап иранский пограничник, легкомысленно согласившийся попробовать советский национальный напиток. Суровый, но слабо подготовленный в этом плане страж уже после второго стакана разучивал вместе с боцманом первый куплет «Катюши», а после четвертого свободные от вахты мотористы вырывали друг у друга его великолепный револьвер, споря, кто из них быстрее его разберет. Затем экипаж вспомнил о вреде употребления алкоголя на голодный желудок, и к поварихе был отправлен посыльный за закуской.

Валя, нарушая давешний запрет капитана, собственноручно вынесла на палубу поднос с оставшейся после ужина едой, хранящейся для таких случаев в пузатом холодильнике ЗИЛ. Выждав пока внимание моряков сосредоточится на содержимом подноса, Валентина тихонько отозвала в сторону второго помощника и спросила, явно смущаясь:

– Юр, ну шо, не приходил еще?

Второй помощник не сразу понял о чём речь – сказывался напряженный трудовой день – но потом, наморщив лоб, сообразил:

– Это жених-то? Да що-то нема пока, Валюш… Не собрал ещё денег.

– Слушай, Юр. А он хоть как, – симпатичный? – поинтересовалась Валя, смущаясь еще больше.

– О чем речь, Валечка! То ж, натурально, принц персидский! Радж Капур! Я ж не дурной, кому попало сватать? – второй помощник не кривил душой, иранец был парнем вполне себе ничего – по мужской шкале, конечно.

Валя, как-то странно вздохнув, посмотрела сверху на причал. Там советские моряки, обнявшись с вконец размякшим пограничником, совершали замысловатую по траектории прогулку по запретной территории Ирана.

– Не забудьте посуду вернуть, Юрий Иванович, – сказала она и удалилась на разрешенную для «женского персонала» территорию.

***

Короткая южная ночь закончилась вместе с портовой суматохой. Рассветную тишину нарушало лишь шарканье метел в распахнутых трюмах да гулкие голоса матросов, наводивших там порядок. Портовые власти были уже на борту, прямо у причала оформляя необходимые документы и не заставляя судно снова становиться на рейд. Видимо, после сегодняшней ночи у них появилось желание поскорее избавиться от такого беспокойного присутствия.

Из машинного отделения донеслось утробное шипение. Сонные механики раскрутили сжатым воздухом гэдээровские дизели – корпус судна нервно вздрогнул от вдруг оживших изделий завода имени Карла Либкнехта. Дружным дуэтом застрекотали генераторы, подавая вольты и киловатты на палубные механизмы. Пять сдвоенных звонков – короткий-длинный – задорно разнеслись по судовым коридорам. Металлический голос из «спикера» объявил: «Палубной команде аврал! По местам стоять, со швартовых сниматься!» И как только последний иранский чиновник сошел на берег, на «Лидове» подняли трап.

Судно, освободившись от груза, легко скользило по воде. Высоко задранный нос с шипением разбивал пологую каспийскую волну, превращая ее в мелкую водяную пыль. Бодро стучали двигатели, выбрасывая в небо прозрачный серый дым, и он тонким невесомым хвостом отлетал далеко в сторону.

Дым витал и в каютах – сигаретный дым! Пачки болгарского «Опала» и одесской «Примы», киевских «Столичных» и кишиневского «Мальборо», освобожденные из под таможенных печатей, оказались, наконец, в руках страждущих. Экипаж активно восполнял недостающее организму количество никотина, радуясь солнцу, морю, табаку, свободному движению и жизни в целом.

На корме, под красным серпасто-молоткастым флагом, стояла Валентина с сигаретой в руке. Стояла одна, в стороне от общей эйфории. Странное чувство вдруг охватило ее. Не то что бы грусть, но какое-то непонятное смутное волнение. Что-то неизъяснимо тревожное и одновременно манящее сдавливало грудь, беспокоило, сбивало с толку, путало привычный ход мыслей. Пытаясь в этом разобраться, Валентина смотрела на длинную пенную дорожку, уходящую далеко за корму, в сторону превратившегося в узенькую полоску иранского берега. Где-то там остался ее странный нечаянный жених. Загадочный «персидский принц», которого она даже не увидела.

2006