Дорогая Татьяна

"Дорогая Татьяна" - читает она и повторят про себя по слогам "да-ро-га-йа", она еще раз перечитывает первое и самое приятное слово - "да-ро-га-йа". Она перечитывает про себя первую фразу: "Да-ро-га-йа Та-ть-ян-а,". Фраза ей нравиться, фраза создает в ее уме заранее добрые намерения пишущего, она заранее предупреждает Таню о безопасности критики. Таня опускает шипы недоверия, они медленно втягиваются под кожу, Таня становиться беззащитный, чувствительной к словам. С комком в горле, она продолжает читать дальше неразборчивый, но спокойный почерк бледно-голубого цвета почти убитого стержня ручки.

"Я вас глубоко уважаю. Я понимаю, как вы остро относитесь и переживаете конфликты. Я понимаю, как вы переживаете над каждым вашим словом. Зачем?"

"Зачем?" – медленно проглотила Таня это слово про себя, и тяжело и тихо начала его пережевывать, как черепаха капустный лист.

"Зачем вы себя мучаете? Ваша проблема в том, что вы плохо понимаете людей. Ваша проблема в том, что вы плохо понимаете то, что люди понимают вас. Они всего лишь смеются, но не над вами, а над вашими манерами, они всегда оставляют вам право посмеяться вместе с ними. Вы это право всегда путаете с правом уйти от них, и вы уходите. Уходите от ответа, уходите молчанием или просто ногами. Вы не понимаете их совершенно, и иногда не понимаете, зачем они сами гонят вас. Но позвольте, они вас не гонят, а наоборот вводят в свой круг таким образом. У вас слишком сильная реакция на происходящее. Муравей считает упавшую каплю началом потопа. Вы считаете одно острое слово началом гонений. Не надо быть муравьем, относитесь к словам непринципиально. Ваша беда в том, что вы слишком преувеличиваете их сомнительную ценность.

ЗЫ Не беспокойте себя этим. Буквально можно понимать только научную литературу".

Вздохнула спокойно. "Ничего особенного, существенно ничего…" – думала она, - "Пусто". Волна из мурашек прокатилась по ее спине. Возник только один вопрос: "А что такое ЗЫ?" "ЗЫ" представлялось ей прежде всего опасностью, опасность была в неведение. Даже если общий тон голубой записки был ровным, ЗЫ из него выбивалось.

***

В полдень возле школы, Таню спросили, не выращивает ли она на голове клумбу? Она же ответила кипятком слов. И снова над ней смеялись. Каждое вырывавшееся из Тани слово вызывало смех у одноклассников.

Она пришла в зеленой шапке с бамбоном из плотно сплетенных нитей в десяток зеленых полосок, они были чересчур длинными, чтобы выглядеть естественно, они походили на листья увядшей осоки. Шапка походила на клумбу из сорняков.

Таня шла домой обиженная. В ней снова сработал принцип аутиста. Она поняла все буквально, и из-за этого не поняла ни чего.

"Как может быть клумба на голове?" – задавала вопрос невнятно она самой себе сквозь тяжелый занавес обиды, - "Как вообще можно такое придумать? Это же шапка, разве незаметно!" – говорила она с собеседником у себя в голове. Далее в ее голове разворачивался диалог, в котором она развернуто доказывала, что шапка не может быть клумбой, что все те, кто смеялся над ней – дураки. В этих дебатах, Таня всегда выигрывала, потому как слышала только свои объективные доводы, и иногда неправдоподобный, но упорный писк с другой стороны барьера. Таня всегда чувствовала себя победившей, единственное ей было жаль, что она не смогла сказать это там, возле школы.

Дома она прочитала вторую записочку.

Она с легким испугом, но без шипов развернула ее. И снова приятная фраза отдала теплотой в душе, но встала комом. Тот, кто писал записку, не собирался говорить Тане какая она хорошая.

"Дорогая Татьяна,

Вы снова себя подводите. Мне очень неприятно наблюдать за вашим неправильным поведением. Только не переживайте. Это всего лишь слова. Для сказавших их они имеют лишь результативное значение. Не важно, что сказано, главное, что вы дали пищу для смеха. Вы просто не понимаете, что их задача не вести с вами диалоги и доказывать свое мировоззрение, а спровоцировать вас. Все то, что сказано не есть правда. Ведь вы сами прекрасно знаете правду, зачем же тогда доказывать ее остальным? Вы слишком одинока, чтобы понимать всю бесполезность их отношения к вам. Вы слишком одинока, чтобы понимать, что ваша неравнодушное отношение к ним, для них же не имеет никакой ценности вообще.

Ваша чувствительность задетой самооценки не имеет предела. Ваша сосредоточенность на себе дает острое непризнание окружающего вокруг. Исправляетесь Татьяна, пожалуйста, исправляйтесь", - последние буквы совсем не видны, видна только изогнутая острая вмятина, напоминающая буквы, тонкая тень в которой дает распознать написанное. Стержень окончательно убит.

"Снова пусто" – подумала Таня. Она смяла бумажную записочку в шероховатый клетчатый комок. Ей захотелось поджечь его, но Таня всего лишь развернула его снова. Теперь бумага была мятой, и казалось уже несерьезной. Мятая бумага создает впечатление ненужности. Мятая бумага – использованная бумага, которую хочется сразу выбросить. Но Таня положила шершавый и мягкий листок в стол, в самый дальний угол под красную формочку для ручек, где хранился еще один такой листок. Она собиралась их сжечь все вместе, она хранила их, в случае если поступит еще одна записка (тогда костерчик из бумаги будет гореть веселее и ярче).

Таня этим вечером так и не пошла гулять. Ей казалось, что Ленка (так звали ее подругу) скажет, что у нее на голове клумба. Ленка могла так сказать, она никогда не стеснялась шутить над ней в присутствие своих знакомых. А Тане всегда стеснялась и ненавидела ее за то, что она выставляет Таню дурой, настоящей дурой в присутствии других людей. Острые шуточки казались мягкими и совершенно не колкими, когда Ленка острила только с ней, когда не было рядом других людей. Тогда Таня понимала, что Ленка ее не хочет обидеть, но когда это происходило в присутствии других – то шутки явно казались глумлением над странной натурой Тани, этого Таня понять никогда не могла. Таня всегда отказывалась ходить в компании, она боялась, она ненавидела и врала, что не хочет или не может идти гулять.

***

Ношение очков – сознательное ограждения себя от общества (как ношение респиратора). Таня одевала очки для монитора, и ходила в них в школу. Она слишком часто завидовала людям со слабым зрением – они вынужденно ограждали себя от общества, они вынужденно ставили защиту, так необходимую Тане. Солнечные очки, темные или светлые – всего лишь фикция, ненужный атрибут, они не спасают, они только маскируют. Танины очки тоже маскировали, но только она это знала, а значит, они все-таки спасали.

Через тонкое вечно запотевшее стекло она смотрела на мир размытый, мягкий не имеющий острых углов, она чувствовала себя лишь наблюдателем (ей было так легче). Все ее мысли, проскальзывающие через глаза, теперь оставались в голове. Странно, ведь если мысли остаются в голове, значит, они теснят друг друга, значит, голова должна болеть. Но ничего подобного, танина голова молчала в пустоте. Без очков она всегда болела, с очками – перестала. Значит Таня, как обычно, неправильно определила направление: поток шел не из головы, а в голову. Фальшивые очки ему препятствовали. Фальшивые очки спасали.

Мир через очки казался чуть темнее, чем обычно. Чуть объемнее. Чуть отрешеннее (как будто существовал сам по себе, отдельно, независимо).

Насмешки через очки были словами, относившимися к человеку не носящему их. Таня знала, что насмешки не могут проникнуть через очки. Таня наблюдала, и больше не вступала в эту надоевшею ей игру.

***

Как-то однажды она пришла домой и села за письменный стол. Достала тетрадь и в очередной раз оторвала оттуда страницу, оставив полоску бумажного мяса в тетради. Ручка не писала. Таня отвернула колпачок от нее и взяла стержень в зубы. Сначала она втягивала в себя воздух, черная полоска чернил приподнялась, из пяти миллиметров она растянулась в два сантиметра. Затем Таня со всей силы дула обратно, но полоска не опускалась, а стержень только оставлял вмятины без намека на голубизну чернил. Таня взяла карандаш. И начала писать:

"Дорогая Татьяна,

Вы слишком долго пудрили мне мозги. Я ухожу. Игры, в которые вы играете, слишком опасны для мозга. Я ухожу, но всегда останусь с вами. Удачи.

С уважением ."

"Удачи… " – повторила в замешательстве Таня. Удача ей уже не поможет. Ей уже ничего не поможет.

Таня смяла листок. Она достала остальные два, а потом, совокупив их в один большой шершавый ком, подожгла в раковине. Бумага горела, быстро превращаясь в черный хрупкий пепел. Пепел пах сожженными спичками. А в раковине остался округлый черный след, который смоется только через месяц. Таня наблюдала за горением в очках. Это была такая игра.