Доска для игры в Сенет + Танец с пирожными

Освобождение

или

Доска для игры в сенет

Тишина и темнота - два могущественных образа, которыми легко начать любую сказку. Или закончить.

Они отзываются в нас эхом вечности, из которой мы вышли, не помня, и в которую уйдем, не сознавая.

Они - то, что окружает каждого из нас, нами не являясь, потому что любая жизнь - это беспокойство, мерцание энергии, стремление к свету.

Жизнь - это желание.

Я лежу на левом боку на мраморном столе в изножьи саркофага, в похоронном покое моего мужа-отца, небтауи-шех Бакара, называемого также фараоном.

Он начал готовить свою усыпальницу сразу после вступления на престол, когда ему едва исполнилось семнадцать лет. Как мне сейчас.

Тридцать лет гора превращалась в пирамиду - её склоны срывались, грани выравнивались, наклонные стены лицевались кварцем богов - тем, что пьет энергию солнца и накапливает её в серебряных колоннах, греющих и освещающих каждое жилище. Храмовыми лучами внутри горы выжигались сакральные покои. Ведь каждый небтауи-шех после смерти становится богом Осири, одной из граней Малааха всемогущего, по чьей воле случаются все вещи между землёй и небом.

Я, любимая новая жена своего отца, заживо похоронена в его склепе, погружена в темноту и тишину и подготовлена мастерами-бальзамировщиками к тому, чтобы последовать за моим фараоном в царство Херет-Нечер.

Бальзамировщики знают свое дело. Моё тело очищено и зашито золотыми нитями, глаза ослеплены, барабанные перепонки проколоты. Умерев под горой, я мумифицируюсь, и легки будут мои шаги по водам, омывающим загробное царство, и велика моя сила в мире духа.

Когда в тебя не могут попасть ни свет, ни звук, ни запах, ни ощущение, тогда сквозь телесный ужас и смертную панику постепенно проступает глубочайший покой, и ты видишь себя, по-настоящему видишь. Не ту, что называлась "Мересанк", а вечную сущность, единую с семью гранями Малааха и со всеми живыми существами.

В этом безмолвии и бесчувствии, когда все ощущения, которые мне доступны - это внутренние сигналы от моего тела, я вдруг понимаю невероятное.

Я не умираю. Я исцеляюсь, мои раны зарастают.

Веками жрецы сгущали священную кровь фараонов, не позволяя ни капле уйти за пределы семьи, направляя её в одно русло, чтобы разбудить дремлющую в ней древнюю силу, принесенную со звёзд.

И вот она - во мне.

Мои глаза горят огнем - это восстанавливаются выжженные хрусталики и роговица. Я чувствую, как исторгаются золотые скобы, которыми меня зашили.

У меня пока еще нет сил, чтобы разорвать полосы серебряного льна, которыми примотаны к бокам мои руки, но скоро я, наверное, смогу это сделать.

Очень хочется пить.

"Мересанк" означает "Та, что любит жизнь", или "Живая Вопреки", если использовать иероглифы Прежнего Царства.

Моё имя истинно.

И есть лишь один способ это подтвердить.

- Небтауи, кому были ведомы все семь истинных имён Малааха, строили ковчеги, способные проходить между звёзд. Они вмещали сотни тысяч людей и множество канак каемвас, которые могли создавать съедобное из несъедобного, вычленять употребимое из бесконечного, сохранять память о том, что помнить невозможно. Между мирами ковчеги проводили Акер Анх, из которых в нашем мире произошли фараоны. Они были прекрасны и сильны, их плоть исцелялась от ран и не знала увядания. Они открывали окна между мирами, и ковчеги скользили в них, как нить проходит в проколотую иглой дыру. Ты уже спишь, дочь?

- Нет, мать, я не сплю, пожалуйста, ещё!

- И случилось так, что над одним из миров ковчег разбился, как глиняный горшок, уроненный на мраморные плиты, и все Акер Анх сгорели и погибли. Много людей погибло с ними, и многие канак каемвас сломались безвозвратно, а те, в ком были осколки душ их создателей - умерли.

- Когда это было?

- Сотни поколений назад. Но с тех пор жрецы пытаются призвать благословение Малааха и возродить Акер Анх. В тех из нас, кто выжили, кровь не имела достаточной силы. Поэтому мы не вольны в любви, Мересанк. Мы сгущаем кровь по указанию жрецов. Наш муж - мой и моей сестры - родился нашим старшим братом, мы очень ссорились в детстве. Но вступая на престол, фараон утрачивает свою человеческую сущность, становится вместилищем божественного, и его принимают те, на кого укажут расчёты жрецов. Пятерых детей мы родили нашему мужу-брату, фараону Бакара. И никто из вас, кажется, не Акер Анх. Я не знаю, сколько ещё поколений должно пройти, прежде чем кровь обретёт силу.

- А Эб Шуит? Зачем жрецам Нижний Гарем? Я их боюсь!

- Такова воля Малааха, как её трактуют жрецы. Как в нас боги вдохнули разум и бессмертную душу, так и мы должны пытаться сеять разум там, где он возможен. Это бремя небтауи, бремя высокой крови. Жрецы сеют семена. Неизвестно, будет ли урожай, но если не сеять, то ведь точно не будет.

- Я скучаю по Аха. Его сейчас тоже укладывают спать? Почему нам больше нельзя быть с ним вместе?

- Не оспаривай, не думай, не спрашивай. Спи.

Мальчик-подросток в льняном платье, с косичкой на затылке бритой головы, пытался дотянуться из-за колонны и выхватить у тоненькой девочки, очень на него похожей, квадрат толстого дымчатого стекла.

- Отдай! Мама, пусть Мересанк отдаст пластину! Это мужская, у тебя руки отсохнут! Фу, никогда на тебе не женюсь!

- Вот уж горе-то! Сейчас разрыдаюсь и всю твою пластину залью горючими слезами, она заискрит и навсегда погаснет...

Мать со вздохом отняла у Мересанк пластину, убрала в нишу в серебряной колонне посреди комнаты.

- Вам обоим нечего с нею делать, дети, - сказала она. - Вечерние развлечения еще не настали. И, Мересанк, это действительно мужская пластина. Там есть для тебя неподобающее. Нельзя.

Мересанк криво улыбнулась. Теперь она просто обязана была утащить и просмотреть пластину полностью, до последнего окошка и иероглифа. Но мать строго хмурилась и Мересанк, потупившись, послушно поклонилась.

- Идите поиграйте вдвоем, - сказала мать и погладила девочку по голове, полностью бритой за исключением косички у виска. Чуть дернула за косичку, как за язычок колокольчика, улыбнулась. Мересанк поняла, что это более ласковая и весёлая из их матерей. Вторая была строже и никогда не улыбалась. Зато рассказывала интересные сказки...

Мересанк и её брат-близнец Аха вышли во двор, залитый зеленоватым полуденным солнцем.

- Сам ты дурак, - запоздало сказала Мересанк. - Ушли бы, спрятались и вместе поиграли с пластиной. А теперь что делать целый час?

Она дёрнула брата за косичку на затылке, он рассмеялся.

- Пойдём в Нижний гарем? - предложил он. - Поглазеем на уродов. Я тебя финиками угощу. Настоящими, с дерева, не из канак каемвас.

- С косточкой?

- Ага. Ну что, пойдем?

- Не знаю, - засомневалась Мересанк. - Я их боюсь.

- А мы на стене посидим, высоко, не опасно.

В Верхнем гареме дворца жили девушки небтауи - Те, кто пришел со звёзд.

Раз в десять лет каждая семья отдавала в гарем фараона одну из своих дочерей. Дети Верхнего гарема считались почётно рожденными, их хорошо учили, они часто оказывались в списках жрецов.

Нижний гарем составляли самки Эб Шуит - Тени, отброшенные Богами, Рожденные здесь. Набирались они изо всех видов, населяющих мир. Некоторые выглядели почти как люди, но имели широкие плоские хвосты и по четыре пары грудей, у других мощные мускулы перекатывались под гладкой шкурой, и с клыков капала пена. Иногда племена бродячих небтауи, тех, кто жизни в городах предпочитал кочевки в горах или на равнинах, привозили особеных самок для Нижнего гарема - редкие диковинки, пойманные в странных местах.

Жрецы использовали свои священные канак каемвас и парализующие копья на длинных древках, чтобы выводить гибридов, небедж. Они нечасто получались удачными. Мересанк казалось - они были намного страшнее изначальных животных, даже самые опасные из которых обладали простой, естественной грацией, принадлежали этому миру. Небедж были не таковы. Телесно они часто бывали будто изломаны и многие очень страдали – не могли нормально ходить или плавать, с трудом дышали из-за искажения костей, мучались от трескающейся кожи. Но жрецы не давали им умереть – в большинстве случаев их держали в особых вольерах, и продолжали попытки.

Мересанк и Аха болтают ногами и едят финики – брат поделился по-честному, по полтора десятка каждому.

Мересанк-на-стене ест бездумно, хоть и не торопясь – всё же не каждый день достается настоящий фрукт, выращенный деревом, а не переделанный кухонным канак каемвас из кучи отбросов, или из чего там берется материал.

Я, Мересанк-в-пирамиде, мучительно сглатываю при воспоминании об этих сладких, лакомых плодах, о веселом смехе Аха, о том, как, не глядя, я знала его ощущения, как это бывает у близнецов. О беззаботном солнечном полудне моих тринадцати лет.

Чувствует ли Аха, что сделал со мною? Перед началом казни старый бальзамировщик почтительно, но не глядя в глаза, предложил мне растворить во рту прозрачный шарик, убирающий боль. В его медовой глубине дрожало пойманное солнце, это было красиво. Через несколько минут меня ослепили, и больше я ничего красивого не видела. Шарик давно перестал действовать.

Слышит ли Аха мою боль? Трёт ли горящие огнём глаза, окидывая взглядом приготовления к своей коронации? Шумит ли кровь у него в ушах? У меня зарастают барабанные перепонки. Вокруг него бьют барабаны радости, звучат систры – люди празднуют восхождение нового Фараона. Провожают старого – Бакара, и дочь-царицу его Мересанк, вечно спящую у его ног.

«Дочь моя, поднимись, поднимись со своего левого бока и повернись на правый к этой свежей воде и к этому тёплому хлебу, которые я принёс тебе» - так они будут петь, как поют мёртвым уже тысячи лет.

- Зачем жрецам Нижний Гарем? - спросила Мересанк задумчиво, когда финики кончились. Под ними был большой вольер, где росли деревья, стоял каменный навес, а в грязном пруду лежало ужасное, нелепое существо с серым телом бегемота, длинным змеиным хвостом и страшной плоской головой. Существо тяжело дышало и явно не радовалось яркому зеленому солнышку.

Аха пожал плечами.

- Воинство. Им нужны сильные, опасные чудовища - с самыми острыми когтями, самыми сильными мышцами, которые могут хватать, рвать, убивать быстро и много. Разные, потому что в воинском деле важно разнообразие. Поэтому они пытаются делать их так, чтобы они плавали, прыгали, ползали, летали.

- Но почему они засевают их семенем небтауи? - спросила Мересанк, не отводя глаз от навеса, под которым виднелся гибкий хвост с тёмной кисточкой на конце.

- Разум, - ответил Аха коротко. - Армия должна иметь хотя бы зачатки разума, чтобы быть управляемой. Толпа животных - не армия, чудовище, ведомое лишь инстинктом - не воин. Очень мудро, что делают жрецы. Они создают из нас Акер Анх, способных открывать проходы в другие миры, а из них, - он кивнул на лабиринт вольеров под ними, - из них делают армию, способную их завоевать...

Он стал кидать косточки от фиников в раздутую самку в пруду. Один попал ей в глаз, она подняла голову, и Мересанк содрогнулась - глаза у неё были совершенно человеческие, большие и полные страдания. Раскрыв пасть, чудовище заревело.

- Перестань, - сказала Мересанк.

- Меня это забавляет, - Аха отвел руку с косточками, взял еще одну, прицелился. Мересанк потянулась выбить у него косточку из рук, и вдруг потеряла равновесие. Она вскрикнула, Аха испугался, попытался её подхватить и удержать, но было поздно - Мересанк съехала по стене, перевернулась и неловко упала к её подножию.

- Я сбегаю за стражей и верёвками, - крикнул ей Аха, поднимаясь и поворачиваясь бежать.

- Постой, - испугалась Мересанк. - Не оставляй меня!

- Продержись несколько минут, - сказал Аха. - Я отсюда тебе ничем помочь не могу, только смотреть. Чем быстрее я уйду, тем быстрее вернусь и мы тебя вытащим.

И он спрыгнул со стены в сад и исчез.

Девочка огляделась, нервно потягивая косичку у виска. Чудовище-бегемот заметило её, снова заревело - на этот раз Мересанк увидела полную пасть острых зубов - медленно поднялось на толстые ноги и направилось к ней.

Мересанк попыталась подняться и вскрикнула - на ногу было не наступить.

- Помогите! - крикнула она, встала на корточки и поползла, раня колени о камни, но хоть как-то увеличивая расстояние между собою и жутким бегемотом. - Помогите мне!

Тень закрыла солнце, тяжелые лапы ударили в пыль, где Мересанк только что была. Девочка не видела, что за существо, солнце было прямо над его головой. Видела лишь хвост, тот самый, что был под навесом, только теперь она поняла, что толщиной он с её руку. Кисточка на конце хвоста сердито била о землю. Существо зашипело угрожающе. Бегемотиха ответила рёвом - она была уже близко и Мересанк ощутила смрад её дыхания, острый и удушливый. Существо, решившее защитить её (или отбить на обед для себя, но пусть так, лишь бы протянуть, пока Аха вернется со стражниками), припало к земле, раскинуло огромные крылья за спиной, зарычало в ответ так, что у Мересанк заложило уши, а бегемотиха остановилась, кинула последний злой взгляд на девочку и потрусила обратно к пруду.

Мересанк перевела дыхание. Чудовище повернулось, обогнуло ее гибким, текучим движением, село напротив. Мересанк прижала руку ко рту, онемев от удивления.

Вдоль боков огромного песчаного хищника бааст были сложены гигантские крылья, а на плечах сидела человеческая голова с лицом самой Мересанк или её брата Аха. С такими же яркими зелёными глазами, смуглой кожей, чуть вздёрнутым носом и крупными губами. Волосы падали тёмными спутанными волнами. Чудовище склонило голову, рассматривая девочку, потом легло в пыль так, что их глаза были на одном уровне.

- Сешш-еп, - прошипело оно. - Ессть Сешшеп.

Ему явно тяжело было произносить человеческие звуки, но в глазах сиял разум и оно не выглядело опасным. В конце концов, оно только что защитило Мересанк. Она взглянула в конец вольера и увидела, что жуткая бегемотиха по-прежнему ест её глазами.

- Мересанк, - сказала она, прижимая руку к груди. - Я - Мересанк. Спасибо.

- Мерессанк. Сесстра, - сказало чудовище.

Нет, не чудовище. Сешеп.

Мересанк попробовала подняться, но на ногу наступить не могла, покачнулась. Тем же гибким движением Сешеп оказалась рядом, её спина была на уровне плеча Мересанк.

- Держать, - сказала она. - Падать нет, Мересанк.

Девочка ухватилась за основание крыла, встала ровнее.

- Ты можешь летать? - спросила она с интересом.

- Нет, - ответила Сешеп, прикрывая свои яркие глаза.

Над ними вскрикнула охотничья птица атеф, как кричит она, завидев добычу, и камнем падает с небес, замедляясь лишь у самой земли. Сешеп подняла голову, смотрела на птицу жадно.

- Так, - сказала она. - Сешеп желать.

Мересанк погладила её крыло - оно было плотным, сильным, с шелковистыми перьями. Но тело, действительно, было слишком велико, чтобы подняться в воздух.

- Мересанк, - крикнул Аха со стены. За ним виднелись двое стражников. - Ты жива! Жрец Уаджи, хранитель ключей, спешит за тобой.

Часть стены отошла в сторону и в вольер вбежал Уаджи - высокий, горбоносый. Он был очень встревожен, но, увидев Мересанк живой, перевел дух и поклонился.

- Позволь отнести тебя во дворец, госпожа, - попросил он, узнав, что у неё повреждена нога.

- Прощай, Сешеп, - крикнула Мересанк от дверей. - Спасибо! Я буду приходить к тебе и говорить с тобой.

Сешеп склонила голову и улыбнулась, потом ушла обратно под навес. Мощный хвост бил по лапам.

- Эта самка бесплодна, - сказал Уаджи. - Мы храним её, потому что она - удачный небедж, но если от неё нельзя получить плодов, то...

- Не трогайте её, - попросила Мересанк. Уаджи пожал плечами.

- Пока не тронем. Продолжим засевать. Жаль, что она получилась слишком тяжелой для полёта.

Нога у Мересанк была сломана, но наутро оказалась целой. Матери поджали губы, посмотрели друг на друга и велели Мересанк никому не говорить, как быстро срослась кость.

Когда жрец Уаджи пришел её проведать, матери сказали, что лекарь ошибся, а отпечатков перелома из канак каемвас найти не удалось, будто их и не делали.

Мересанк приходила к Сешеп пару раз в неделю. Ей не разрешили спускаться в вольер и она обычно сидела на стене. Иногда показывала язык бегемотихе, та ревела, обнажая острые зубы.

Сешеп жадно учила новые слова и разговаривала всё лучше - с нею раньше никто не занимался.

Особенно она полюбила загадки и стишки, вроде "Был ребенок - не знал пелёнок. Стал стариком - сто пелёнок на нем". Её разум находил глубокое удовольствие в попытке угадать, представить, перевести с языка символов и иносказаний в язык настоящих вещей.

- Это кочан араха, - говорила Мересанк, и Сешеп замирала, потом рычала от восторга, смеялась, каталась в пыли, изгибаясь, как игривая кошка.

Мересанк её очень полюбила.

Я пытаюсь угадать, что сейчас делает Сешеп.

Мне хотелось бы думать, что её оставят в покое, под навесом в Нижнем гареме, смотреть, как над горизонтом встаёт розовая Старшая Луна, а за нею, через пару часов, жёлтая, как мед, Младшая.

Но я понимаю, что Аха нужно избавиться от всего, что связано со мною, и очень скоро он лично укажет, кто из бесплодных небедж будет принесен в жертву Сету, тёмной грани Малааха.

Я собираюсь с силами и начинаю растягивать полосы бинтов, притягивающих к телу мою правую руку. Тройной рывок и расслабиться. И снова. И снова. У меня не очень много времени, но и не мало. Я не боюсь.

Я доверяю своей судьбе.

Часто в жизни мы паникуем и страдаем потому, что боимся поверить в то, что происходящее с нами - не просто так, что это шаг, рывок к чему-то большему, к следующей части. Что лишения и боль в настоящем не продлятся вечно, но пройдут и забудутся. Что не нужно думать о том, что принесет будущее, когда утихнет боль отвергнутой любви, достаточно ли будет сил или здоровья у того, кем мы еще не стали. Нужно сначала им стать, а к этому пути у каждого свои.

Мой путь - чередовать напряжение и расслабление и тянуть прибинтованную к телу руку, сильно напрягая плечо. И есть только это, более ничего.

На шеститысячной попытке бинт немного подается, и я могу увеличить усилие.

Еще пять тысяч - и зазор между рукой и животом уже в ладонь, а всё моё тело в холодном поту.

В гробнице фараона много запечатанных кувшинов с пивом, медовой водой, крепким вином из-за моря. Я вдоволь напьюсь, нужно только встать с этого стола.

Бинт трещит и рвётся, моя правая рука свободна. Но я прекращаю двигаться, лежу, тяжело дыша, слушая свою кровь, собираясь с силами перед следующим ходом.

Я думаю о том, как отец научил меня играть в сенет.

- Жрецы зачитают Списки, - жарко прошептал Аха на ухо Мересанк. - Ты станешь моей. Скоро.

- Если на то будет воля Малааха, - ответила она, чуть улыбаясь и высвобождая руку.

Аха отмахнулся, будто и не слышал ее.

- Ты очень красива, - сказал он и положил руку на её бедро. Она опустила взгляд, вопросительно подняла бровь: "что это на моем бедре?"

- Положи свою так же, - сказал Аха хрипло. Мересанк положила. Так они стояли друг против друга - он горячий, она холодная, как будто готовы были закружиться в танце под звуки струн систра.

- Ты красив, как я, - сказала наконец Мересанк. - Я знаю твои руки, я касалась их ещё до рождения. Я знаю твои ноги - они меня пинали в утробе матери.

- Вот так? - спросил Аха и сделал подсечку. Если бы Мересанк учили чуть хуже, она бы растянулась на полу, или пришлось бы надеяться, что Аха ее поймает. Но её учили хорошо и она отскочила, ловкая, как кошка.

- Да, так, - сказала она, смеясь. - Только там было некуда отпрыгнуть. Пойдем, Аха. Мне надоело брить голову и хочется наконец почувствовать себя взрослой.

Они взялись за руки и пошли по прохладным коридорам дворца к храмовому крылу, где их и других молодых небтауи ждала церемония взросления - расставание с детской косичкой на голове, когда ее срезают, а кожу умащают мазью и облучают особым светом из храмового канак каемвас. После этого волосы перестают расти и разрешается носить парики.

У их матерей было много париков - кудрявые светловолосые, темно-рыжие длинные и чёрные, как смоль, заплетённые во множество тонких косичек. Всегда одинаковые для обеих, чтобы различить их было невозможно.

Мересанк родилась на полчаса раньше - поэтому она первой взошла на серебряный алтарь. Аха нахмурился, будто только сейчас осознал её первородство.

Её детскую косичку срезали и положили ей на колени, на голову возложили тяжелый, сияющий тусклым золотом немес.

Церемонию вёл Уаджи - бывший жрец Нижнего гарема, а теперь хранитель Ковчега - части дворца, выстроенной вокруг того, что осталось от древних небтауи.

Жрецы сказали положенные слова, Уаджи воздел руки и немес испустил вспышку жара, который Мересанк увидела с закрытыми глазами и угадала в нем белый-белый свет звезд, среди которых проходил ковчег предков, свободный между мирами.

Жрецы запели - высоко, торжествующе - и Мересанк поднялась с алтаря взрослой женщиной, без единого волоска на гладкой голове, с широкой улыбкой "наконец-то".

Сёстры и братья, матери, сотни людей в алтарном зале чествовали её взросление, хлопали ладонью о ладонь и тоже улыбались. В человеке, стоящем у входа, Мересанк узнала своего отца, небтауи-шех Бакара - она не видела его много месяцев. Отец ни капли не постарел, выглядел по-прежнему тридцатилетним.

Мересанк остановилась и поклонилась ему, счастливая.

"Ликуй, пой, о отец мой, ибо милостью Малааха взошли семена твои, и прекрасны их побеги, и щедрым будет урожай".

Люди обернулись, и в радости и благодарности склонились перед своим фараоном.

Бакара наклонил голову, оперся на высокий светящийся золотом посох, и продолжил смотреть, как свершается ритуал взросления над его детьми и детьми его народа.

Мересанк и Аха сидели на скамье в саду Верхнего гарема. На обоих были символы их нового статуса - парики. Аха выбрал длинные волосы цвета соломы, Мересанк - зелёные кудри до плеч.

Она сунула палец под парик, почесала горячую кожу.

- Жарко в них, - пожаловалась она.

- Зато солидно, - отозвался Аха.

Группа красивых девушек в тонких струящихся платьях прошла мимо, двое последних захихикали, толкнули друг друга локтями, чуть поклонились.

- Я теперь могу к ним ходить хоть каждый день, - сказал Аха, улыбаясь им вслед.

- Что же не идёшь? - спросила Мересанк, поднимаясь и забирая со скамьи свёрток с медовыми лепешками для Сешеп.

- Я жду, когда жрецы зачтут Списки Осири, - сказал Аха. - Жду, когда они скажут, что ты должна стать моей. Жду тебя, Мересанк.

Она чуть помедлила, потом прижала свёрток к груди и ушла, не ответив.

Матери вошли к Мересанк перед сном, когда она уже смыла с лица дневные краски и сняла парик и одежды. Они сели на пол, скрестив ноги, и Мересанк послушно опустилась между ними. Матери смотрели на неё с любовью и беспокойством.

- Завтра огласят Списки, - начала та из матерей, что сидела справа.

- Мы уже знаем, - сказала вторая. - Уаджи из жрецов только что был у нас в покоях.

- Аха? - спросила Мересанк, не поднимая глаз.

- Нет, - ответили матери хором.

Мересанк думала напряженно. Ответ должен быть неожиданным - иначе матери не нарушили бы тайну, придя к ней. Для неё выбран тот, кого никто не ждёт.

- Жрец решил, что с тобой нужно поговорить заранее, - сказала мать-справа и Мересанк поняла, что она удручена и тревожна. - Потому что в Списках то, чего не было уже четыре столетия. Но жрецы чувствуют, что Акер Анх почти здесь, нужно лишь протянуть руку, сгустить кровь сильнее, и они начнут рождаться.

- Кто будет моим мужем? - спросила Мересанк мёртвым голосом.

- Великий фараон, небтауи-шех Бакара, твой отец, - сказали матери одновременно, и от этого странного двойного эха в голове у Мересанк зазвенело и поплыло, она без памяти упала назад, и её голый затылок стукнул о плиты пола.

- Нет, - говорил Аха, будто песчаный рехем выплевывал ядовитые шипы. Попадет такой в ногу - и отнимется нога на неделю. - Они не могут... Он не посмеет... Ты моя!

Аха наклонился вперед, дышал тяжело, его лицо налилось кровью.

Неподалеку щебетали девушки из Верхнего гарема. Наверняка сплетничали о Списках, гадали, кого с кем назовут. Мересанк махнула им рукой, они подошли, поклонились.

- Позаботьтесь о принце, - сказала Мересанк. - Он не в себе.

Она повернулась и пошла к стене Нижнего гарема, к своей Сешеп.

- Мересанк, - позвал Аха. Она обернулась. Он пытался противиться, но девушки уже окружили его, уже отвлекали лёгкими касаниями, веселым смехом. - Мересанк...

Он сам не знал, что хотел сказать, а она не знала, что хотела услышать.

Мересанк осторожно спустилась по стене прямо на спину Сешеп, и та долго катала её по вольеру.

- Лететь бы с тобой ввысь, - сказала Сешеп, раскрывая и складывая огромные крылья. - Но тяжело.

Мересанк хорошо понимала это чувство.

- Где бегемотиха? - спросила она, оглядываясь.

- Таурт неплодна, - сказала Сешеп с сожалением. - Убита. Её плоть была горька. Сешеп жива ради Мересанк.

Мересанк вцепилась в гриву на её спине и расплакалась горячими медленными слезами.

По традиции, после оглашения Списков все присутствовавшие вознесли благодарность Малааху.

Даже великий небтауи-шех Бакара. Выражение его прекрасного смуглого лица прочитать было трудно.

Впрочем, жрецы его тоже наверняка предупредили заранее.

Были и пары, услышавшие в Списках счастливое для себя, давно заветное. Они благодарили богов, улыбались, но все взгляды возвращались к фараону и Мересанк. Удивление народа было ощутимо, но никто и никогда не оспаривает жреческие списки.

Для Аха в этом году жрецы никого не выбрали.

Он был на церемонии с двумя девушками из Верхнего гарема - полными, гибкими, закутанными в разноцветный шёлк, со скрытыми под масками лицами.

Лицо Аха тоже казалось маской - зеленоглазой маской гнева.

Мересанк шла по коридору дворца к Ковчегу.

В конце церемонии Списков, перед завершающим ее обрядом "Соединения рук", жрец Уаджи склонился к ней и доверительным шепотом сообщил, что если она не подчинится по доброй воле, то её парализуют и подключат к канак каемвас, как одну из Эб Шуит, как самку животного. Не было стыда сильнее.

На Мересанк были брачные одежды её семьи - зелёные и золотые полосы, струящийся шёлк.

Она уже видела огромную серебристую дверь впереди - в Ковчеге двери не открывались вперед, а уезжали вверх, если канак каемвас двери узнавал тебя, и если тебе было позволено находиться в чертогах фараона. Песчаник стен дворца сменился плотным серым материалом, гладким и тёплым на ощупь.

Мересанк шла с прямой спиной, с гордо вскинутым подбородком. Но когда сильная рука вдруг схватила её и рывком дёрнула в одну из коридорных ниш, она не удержала равновесия и упала на грудь Аха. В нише было темно, но она видела, как влажно блестят его глаза и зубы.

- Дай мне свою одежду и парик, - сказал Аха. - Я пойду в покои фараона вместо тебя.

- И что? - спросила Мересанк.

- И всё, - ответил Аха, и его пальцы задержались на рукояти кинжала у пояса.

- Ты - моя, - опять повторил он.

- Я не твоя, - сказала Мересанк, - я своя собственная.

Она вывернулась из-под его руки, выскочила из ниши и быстро побежала по коридору к огромной серебряной двери.

- Ты запыхалась, - сказал её отец, поворачиваясь и улыбаясь дочери от серебряной колонны, у которой он сидел, скрестив ноги, за низким резным столиком. Колонна мягко светилась.

- Я торопилась, - ответила Мересанк и одним движением сбросила свое полосатое платье, перешагнула через его шёлковые волны, вышла на свет.

Фараон смотрел на неё со смесью грусти, веселья и восхищения.

- Я - Бакара, - сказал он наконец, - Первый в своём доме, небтауи-шех людей, пришедших со звёзд. Я не стану плясать под бряцание систра жрецов.

Он глубоко вздохнул.

- Ты совершенна в своей красоте, дитя моё. Оденься и иди сюда. Садись напротив. Скажи, Мересанк, умеешь ли ты играть в сенет? Смотри - на поле тридцать клеток. У каждого из нас пять фишек. Мы бросаем кубики и двигаем их, чтобы они вышли с доски, вышли из этого бренного мира в другой, более совершенный. Так как оба игрока этого хотят, а выигрывает лишь один, по пути мы будем друг друга убивать. Погибшие фишки могут возродиться вот здесь, в Доме Нефер, он символизирует, что всё будет хорошо, у всех и всегда, даже если не сразу. Опасная ловушка - Дом Воды, видишь этот символ Хаоса? Здесь фишка тонет...

Отец терпеливо объяснил мне правила, мы сыграли семь раз. Я выиграла один.

Он принес мне покрывало, и я спала до утра в ногах его огромной кровати, как сейчас сплю в ногах его саркофага.

Вдалеке от того золотого вечера, глубоко под пирамидой, я открываю глаза. Вижу лишь темноту и не могу понять - по-прежнему ли я слепа, или здесь совсем нет света.

Мои руки теперь свободны, я опираюсь о мрамор и сажусь. Ноги спеленуты льняными полосами, я нахожу концы и разматываю их. Аккуратно вытягиваю золотые нити из углов своих губ, это очень больно, я кричу и плачу, но знаю, что заживёт быстро.

Моргаю, стараясь хоть что-нибудь увидеть, слёзы заливают глаза. Сквозь их пелену я вдруг вижу - вижу! - мягкое золотистое сияние и шагаю к нему. Это светится посох отца, лежащий поперек его груди.

Для мумификации жрецы используют те же вспышки света из канак каемвас, что и для облучения голов взрослеющих детей. Так сказал мне жрец Уаджи, когда меня собирались казнить выпусканием крови на алтаре, а потом мумифицировать вместе с мужем-отцом.

Но мои матери интриговали и уговаривали, чтобы похоронить меня заживо, настаивая, что я заслуживаю худшей казни.

Это было деянием любви, они хотели верить, что я - Акер Анх, что я выживу и уйду из-под пирамиды.

Я больше не хочу мысленно разделяться на счастливую девочку из прошлого и на страдающее существо, запертое в собственном теле.

Я - одна. Я - Мересанк.

Во вторую ночь мы говорили о других мирах, об управлении народами, о богах и жрецах.

- Они правы, - сказал отец. - Акер Анх близко. Смотри, Мересанк.

И он сложил ладони крест-накрест, а когда медленно развел их, я увидела тонкую плёнку окна в другой мир - под иными звездами блестела река, а луна была одна, белая и круглая. Крупное животное плеснуло в камышах. Руки отца дрогнули, видение пропало.

- Я - очень слабый Акер Анх, - сказал он. - Это всё, что я могу. Ты станешь сильнее. Я научу тебя, дочь. У нас много времени.

Он ошибался.

На третью ночь канак каемвас отцовских покоев не впустил меня. Я постучала, потом постучала громче, потом приложила руку к глазу стены.

- Ты - Мересанк, - сказала дверь шелестящим холодным голосом. - Но Мересанк уже внутри.

Спорить с канак каемвас очень глупо, но я всё же собиралась начать. Но дверь отворилась изнутри, и на пороге встал мой брат Аха - одетый в точности как я, в зелено-золотом платье, с короткими рыжими волосами.

- Что ты сделал, Аха? - спросила я в ужасе.

- Освободил тебя, сестра, - сказал он, глядя мне в глаза, и протянул окровавленный кинжал, рукоятью вперёд. Не думая, я взяла его и шагнула мимо Аха.

Отец был мёртв, он лежал с перерезанным горлом у края низкого столика для сенет, кровь заливала доску, и "Дом трёх Истин", и опасный "Дом воды".

Я упала на колени, прижала к губам его совсем ещё тёплую руку, и время остановилось.

Аха мне что-то говорил, потом перестал и ушёл. Через какое-то время вбежали жрецы и стражники, у меня отняли кинжал, кто-то что-то обвиняюще кричал. Я помню смуглое, горбоносое лицо Уаджи, блеск его глаз. Помню лица моих матерей - впервые в моей жизни они вели себя по-разному - одна плакала, другая сжимала губы от гнева.

- Как ты могла, Мересанк! - воскликнула она.

- Это не я, - сказала я.

- Все канак каемвас и вся жреческая охрана Ковчега подтверждают - кроме Мересанк, здесь никого не было, - сказал Уаджи и посмотрел на меня недобро. - Кто же еще мог совершить такое?

- Кто, Мересанк? - с болью спросила вторая мать.

Я закусила губы. Жрецы подняли тело отца, его голова бессильно откинулась, открывая страшную рану на шее. Я разрыдалась.

В дверях встал Аха - уже в мужской одежде, в серебряном парике. Матери переглянулись, очевидно, подумав одну мысль.

- Где ты был, Аха? - спросили они тихо.

Прежде чем ответить, Аха посмотрел на Уаджи. Тот прикрыл глаза в каком-то знаке.

- Я провел вечер в Верхнем гареме, - сказал он. - Трое девушек могут за меня поручиться. Я был с ними.

И только на миг он взглянул на меня. В его взгляде было сожаление и... торжество?

- Ты - перворожденное дитя и последняя жена своего отца, - сказал Уаджи. - В случае любой другой смерти Бакара ты стала бы небтауи-шех. Но ты восстала против воли богов и совершила невыносимую мерзость. Я видел тело. Бакара сидел расслаблено, не ожидал твоего подлого и хладнокровного нападения. Ты, как одна из любимых тобою Эб Шуит - жестокая и кровожадная самка. Ты последуешь за своим отцом в царство Херет-Нечер, там станешь его рабыней и служанкой, бесчисленные века искупая свою вину. Ты будешь убита и похоронена у его ног.

- А Аха? - спросила я.

- Твой брат станет фараоном, - ответил Уаджи и позволил себе слегка, уголком рта, улыбнуться. - Мы получим от него Акер Анх. У вас двое младших сестер. Возможно, придётся подождать еще одно поколение... Никто кроме тех, кто уже знает о твоем преступлении, о нем не узнают. Для всего народа ты будешь любящей женой, последовавшей за отцом и мужем по своей воле.

Матери вели меня на казнь по длинному пустому коридору. Они молчали, но я чувствовала, как рвутся от надежды и страха их сердца. Одна крепко сжимала мою левую руку, другая - правую. Перед покоями бальзамировщиков они прижали мои руки к своим дрожащим губам, потом ко лбу.

- Акер Анх, - тихо сказали они, и слёзы лились по их лицам. - Прощай, дочь.

Аха не пришел со мной проститься.

Я прижимаюсь к груди отца, целую его холодные и твёрдые, как камень, руки.

Мысль о том, что испытал отец, умирая, как он думал, от моей руки, мучает сильнее, чем всё остальное. Но сделать уже ничего нельзя - и поэтому нужно отпустить.

Нельзя тянуть за собою страдание и вину - нужно жить, делать возможное и оставить невозможное богам. Когда придет мой срок, я пройду по воде в царство Херет-Нечер и упаду к ногам моего отца и фараона. Поцелую его руки, они будут тёплыми и мягкими.

- Здравствуй, - скажу я. - Я тебя любила. Прости.

- Сядь со мной, Мересанк, - ответит Бакара. - Скажи, стала ли ты лучше играть в сенет?

Я поворачиваюсь, освещая посохом гробницу - она широка, но потолок низок, давит тяжестью горы над нами. У дальней стены мне мнится движение - я иду туда, щурясь, и кричу от удивления. В стену вбиты кольца, к ним прикованы четверо Эб Шуит, все они - гибриды, небедж. Фараону дали сильных рабов для загробной жизни, проредив Нижний Гарем. Двое - самцы, у них темнокожие мужские тела и головы животных - песчаного пса ануби и охотничей птицы атеф. Они хорошо сложены и не лишены странной красоты. Оба ещё живы, но самки по левую руку уже мертвы. Та, у которой было тело водной змеи, быстро разлагается, смрад ужасен.

Огромная фигура посередине замотана погребальными пеленами так, что её не видно. Я беру у отца кинжал - тот самый, которым Аха перерезал его горло - и снимаю покровы. На меня смотрит моё же лицо с зашитым золотыми скобами ртом, с глазами, полными муки.

Сешеп.

Я кричу и режу её путы. Она тяжело падает к моим ногам, бока поднимаются и опадают.

- Держись, Сешеп, - говорю я и концом кинжала вытягиваю проволоку из её губ. Приношу кувшин медовой воды и даю ей пить. Потом предлагаю напиться самцам Эб Шуит, они жадно пьют, содрогаясь всем телом.

Я растираю Сешеп - она совсем холодная, её мускулы окоченели. Она пьёт и спит.

Анубис и Атеф, как я называю небедж, спят стоя - цепи, приковывающие их к кольцам в стене, очень коротки.

- Держись, Сешеп, - говорю я снова и снова.

Она улыбается мне разорванным ртом.

- Зачем? - говорит она. - Не выйти из горы. Нет неба. Пить мало. Заново умирать.

- Не умирать, - говорю я ей. - Будем жить. Долго жить. Пей и отдыхай, пока ты не наберешься сил порвать цепи.

Бока Сешеп дрожат, я не сразу понимаю, что это она смеется.

- Моя Мересанк, - говорит она. - Зато живая.

Мы едим посмертные подношения фараону - кунжутные кубики, засахаренный белок, финики без косточек - ненастоящие, из канак каемвас, но они насыщают. На третий день еда кончается, а Сешеп поднимается и рвёт цепи, свои и звероголовых Эб Шуит.

Они падают на колени, не могут стоять. Я растираю их маслом, пытаюсь размять затёкшие тела, разогнать их кровь. Они не умеют говорить, но плачут, как маленькие дети. У нас остался только кувшин крепкого вина, и мы все четверо напиваемся допьяна, потом спим.

Во сне ко мне приходит отец и долго смотрит на меня.

- Акер Анх, - говорит он мягко.

Я просыпаюсь и понимаю, что теперь могу видеть в темноте и слышать вибрацию горы.

Я складываю руки крест-накрест и вспоминаю мир, который когда-то показал мне отец.

- Я иду, - говорю я и развожу руки, разрывая ткань вселенной.

Рукам горячо, в голове у меня взрываются звезды, я чувствую тягучий ход времени и леденящее дыхание Малааха, он смотрит на меня сквозь пустоту миллиардами сияющих глаз, и его взгляд есть любовь, и сила, и воля, и жизнь вечная.

- Сешеп, - зову я, - Анубис, Атеф! Сюда!

Они столбенеют перед темнотой, разрезающей темноту, перед открытым мною окном в чужую ночь. Потом мы проходим в разрыв в теле мира и он закрывается за нами.

Из отцовской гробницы я уношу его светящийся посох, убивший его кинжал и впитавший его кровь набор для игры в сенет.

И память о нём.

Воздух здесь сладок, а люди красивы и смуглы.

Мы шли вдоль реки одну ночь и вышли к большому поселению почти на пятьсот дворов. Жители упали на колени и поклонились нам.

Через месяц воины другого племени, пришедшие завоевать первых, упали на колени и поклонились нам, их племя поселилось по соседству.

Их язык очень похож на наш, а цивилизация проста. Они не считают себя небтауи, не помнят, что пришли со звёзд. Но они верят в богов и их праматерь, рассказывают сказки и хоронят своих мертвецов на левом боку.

Они думают, что боги - это мы.

Я управляю ими, обучаю их писать иероглифы, строить красивые жилища для живых и усыпальницы для мёртвых, лечить болезни и рисовать картины.

И играть в сенет.

Я зарисовываю звёздное небо и слежу за тем, как мир меняется со сменой сезонов. Великая река, которую называют Итеру, разливается дважды в год, а уходя, оставляет за собой жирную чёрную грязь, которая хорошо питает поля. Пиво здесь вкусно, а фрукты - сладки.

Сешеп живет во внутреннем дворе моего маленького дворца, который местные жители считают храмом. Когда ей хочется мяса, она охотится у края пустыни, убивает чисто и ест досыта.

Люди узнали, что она любит загадки, и странники приходят издалека, чтобы поклониться ей, посмотреть в зелёные глаза и неторопливо обменяться вопросами и ответами. Ходят слухи, что она пожирает тех, кто не смог отгадать ее загадок, но это редко кого останавливает, а Сешеп - очень забавляет.

Солнце здесь жёлтое, цвета ее шкуры, она жмурится на него, как кошка.

Мне кажется, она счастлива.

Анубиса и Атефа считают живыми богами, они живут в передних покоях дворца и принимают подношения - фрукты, жареных птиц, горький мёд пустынных пчёл.

Они стали очень сильны, когда мы строим дома и мосты, они вдвоем выполняют работу двадцати людей и переносят огромные тяжести. С каждым годом они растут всё выше, я уже едва достаю им до груди.

Я не знаю, счастливы ли они, и могут ли такие, как они, быть счастливыми.

Ночами я смотрю на яркие звёзды в чёрном бархатном небе над дворцом и думаю о своём брате Аха. Иногда - с ненавистью, иногда - с тоской, но чаще всего - со страхом.

Ведь мы с ним одинаковы, а значит, он тоже - Акер Анх.

И когда-нибудь он может это осознать и шагнуть вслед за мною в мой мир.

Я создаю сильное государство и обучаю армию.

Я буду готова.

_______________________________________________________________________________

Танец с пирожными

на острие пирамиды

пирожные

День 23 декабря 1910 года выдался погожим, ярким, хрустящим, как свежее яблочко с мороза. Еще утро не успело как следует начаться, а на Невском уже было многолюдно и шумно.

Возницы покрикивали на лошадей, дребезжали по булыжникам мостовой экипажи конки, фырчали сладкими бензиновыми выхлопами автомобили.

Во всех соборах и церквях утреню служили, звон стоял – заслушаешься. Выходил оттуда народ торжественным, тихим, полным радостного светлого ожидания.

Спешили в магазины и лавки приказчики – раскладывать товар, поправлять в витринах шляпки и шарфики на дорогих, капризно изогнутых французских манекенах, пересыпать льдом розовую стерлядь и желтую, исходящую жиром осетрину, полировать тряпицей металлические раструбы граммофонов – медные, серебряные, бронзовые. Писать мелом на досках под вывесками: "Уступаем треть цены", чтобы успеть побольше сбыть в эти щедрые предрождественские дни.

Спешили ранние покупатели, запоздавшие с подарками или, скрепив сердце, специально дожидавшиеся возможности закупиться подешевле.

Спешили на рынок домработницы – успеть купить зимнюю тепличную зелень, маловато ее привозят, вдруг не достанется, а что за свежезасоленная рыбка без укропчика, салат без петрушки и молодого перьевого лука?

Многие спешили этим светлым морозным утром, многие, но не все – старший кондитер ресторана гостиницы "Большая Северная", что напротив Московского вокзала, Иннокентий Иванович Бомбузл шел степенно, как ходят люди, достигшие в жизни определенного успеха и отринувшие угодливую торопливость.

Иннокентий Иванович не был директором завода, купцом первой гильдии или товарищем министра, но и те и другие и третьи съезжались в ресторан со всего Санкт-Петербурга ради его воздушных тортов, божественного бланманже и вершины кулинарной фантазии – шарообразного, начиненного шоколадом и свежайшими сливками, политого глазурью пирожного "бомбузл" с неповторимой корочкой жженого сахара.

Ценили кондитера Бомбузла, уважали, каждый год перекупить пытались и большие деньги сулили. Но Иннокентий Иванович не соблазнялся, денег ему в «Северной» хватало с лихвой, ни семьи не было у него, ни страстей дорогостоящих. Даже в карты играть не любил, только книги читал увлеченно да пластинки слушал, особенно романсы.

Кошку держал, звал Варварой, и домработницу Агриппину, звал Груней. Груня была женщина вдовая и вполне еще в соку, первые годы она все к Бомбузлу то норовила грудью в коридоре прижаться, то полы намывать внаклонку, когда он на кухню заходил. Но теперь смирилась, завела себе ухажера, грузчика с Сенного рынка, ростом почти в три аршина, с большими рыжими усами.

Иннокентий усмехнулся, проходя мимо витрины, присмотрелся с профессиональным интересом. Целую рождественскую деревню из шоколада отлили, избы блестели в электрической подсветке, яркие марципановые детки катались на коньках по леденцовому озеру, зефирные сугробы высились по берегам, а сверху из особой машины тихо падал легчайший сахарный снег.

Старый кондитер залюбовался – без зависти, с одним лишь восхищением, на минуту ощутив себя маленьким мальчиком Кешей, и вдруг замер, широко раскрыв глаза и позабыв, как дышать. В стекле отражалась девочка лет пятнадцати, стоявшая прямо за ним, за его плечом.

Она была очень смуглой, цвета свежераспущенной в сливочном масле карамели, голова вся обрита, за исключением темной косички над ухом, глаза сильно подведены черной краской, а из одежды на ней была только короткая хламида, тоненькая, не по петергургскому декабрьскому морозу. Смотрела девочка в отражении прямо в глаза Иннокентию – требовательно, призывно, будто его знала и право на него имела. Да и он вдруг понял, что вот-вот осознает, кто она, вот-вот вспомнит умом, потому что душа и тело уже узнали ее, загорелись неистовой радостью, но тут вдруг как иголка проткнула сердце, дышать стало тяжело. Иннокентий Иванович оперся на сияющее стекло витрины, оставляя на нем потный отпечаток пятерни. С мучительным усилием обернулся. Никого. На глаза его навернулись слезы, будто желанное счастье поманило и спряталось.

Он постоял, отдышался, вытер пятно на стекле рукавом пальто, сунул руку в карман. Пальцы нащупали острые углы картонки в маленьком конверте. Да, хорошо, что он сделал, как надумал – что-то в груди подозрительно теснило последнее время. Положит конверт в сейф, или отдаст кому-нибудь на хранение...

Перевел дыхание и пошел дальше – до гостиницы оставалось еще минут десять ходу.

Кухня у кондитера была отдельная – чтобы не мешать нежные десертные ароматы с мясными и рыбными, чтобы священнодействия Бомбузла видело поменьше любобытных глаз, а также чтобы дорогие кондитерские ингредиенты удобнее было запирать под ключ.

– Гутен морген, херр Рутцен, – поздоровался Иннокентий с дежурным поваром. – Хорошо ли холодец застыл?

– Ах, Кеша, какой холодец, ах! – Фридрих Рутцен по-русски говорил чисто, цветисто, будто восторженная барышня. – Ты такого и не пробовал!

– Я семь лет твою стряпню ем, – усмехнулся Бомбузл. – Как же.

– А такого не пробовал! – упрямился шеф-повар. – У меня теперь тоже есть секретный ингредиент, как у тебя в "бомбузле".

– Ну-ну, поживем-увидим.

Иннокентий Иванович прошел через кухню, раскланиваясь и кивая – мимо зевающих утренних судомоек, мимо кухонных мужиков, у которых смена начиналась ни свет ни заря – чистить, мыть, резать, убирать посуду. На топчане в коридоре спал поваренок Валечка – он жил далеко, отпускали его поздно, и он часто забивался в коридор за кухней и там дрых между сменами. Бомбузл покачал головой, подумал, что надо мальчишке подарить на Рождество рубля три. Хороший был Валечка, вежливый и расторопный, не повезло мальчишке с сиротством и пьющими родственниками.

Бомбузл повесил было пальто в шкаф, потом подумал, покачал головой – и накрыл им мальчишку, пусть в тепле поспит, от пальто не убудет. Подумал мельком – не взять ли парнишку в подмастерья, он долго уже вокруг кондитерской кухни крутится, глаза блестят. Да, наверное, стоит попробовать.

Достал из поддонов холодильного шкафа первый поднос с пирожными, выбрал одно из середины, потрогал голым пальцем – не мокроват ли бисквит? разломал половину вилочкой – не слишком ли рассыпчат? Понюхал крем – у хорошего кондитера нюх дожен быть, как у охотничей собаки, различать тысячи оттенков и состояний ингредиентов и их смесей. "Бомбузли" вышли идеальными. Иннокентий Иванович был строг к себе, но должен был признать – к этому Рождеству он себя превзошел.

Он вытащил из стенного шкафа особый кулинарный аппарат, выписанный из самого Лондона – блоу-лампу, похожую на паяльник, которым работают сварщики, но не на вонючем бензине, а на спирту и парафине, без запаха. Немыслимо горячее пламя, вырываясь из форсунки, за секунды карамелизировало верхнюю часть сахарной корочки пирожных, а под нею крем оставался холодным.

Иннокентий Иванович осторожно распалил лампу, нужно было пару минут подождать. Он отвернулся к зарешеченному окну, темному, потому что выходило оно почти вплотную на кирпичную стену соседнего строения, и задохнулся – в стекле рядом с ним опять отражалась она, давешняя девочка, знакомая и незнакомая. Боковым зрением он видел, что никого с ним рядом на самом деле нет, видел, как ярко разгорается кулинарная лампа. Но в стекле девочка была, и он насмотреться на нее не мог – на ее продолговатые, кажущиеся огромными от косметики глаза, прямой нос, высокую шею и худенькие плечи, едва наметившуюся под тонким платьем грудь. Он протянул к окну трясущуюся руку. Ее губы дрогнули, он ничего не услышал, но внезапно ответил ей шепотом, на языке, которого не знал, со звуками, шелестящими, как оползающий с дюны мелкий песок.

И тут опять схватило сердце, да так, что в глазах потемнело.

Из живота поднялась, разлилась по груди смертная тоска.

Иннокентий Иванович глухо вскрикнул, покачнулся, пытаясь удержаться на ногах, повалил горячую лампу. Спирт с парафином толчками полились на дерево стола, и тут же побежало по блестящей луже быстрое голубое пламя. Умирающий ахнул, попытался схватить лампу, поправить, но взамен стащил ее вслед за собою на пол и бессильно наблюдал, как огонь бежит к стенному шкафу, где в нижнем отделении хранился спирт для дозаправки, керосин для примуса и уголь, а в верхнем стояли мешки с мукой и сахарной пудрой.

Иннокентий Иванович понимал, что именно сейчас случится, но ничего по этому поводу сделать не мог, потому что не мог ни вдохнуть, ни пошевелиться, лежа щекой на каменном полу, среди разбросанных и раздавленных пирожных с его именем, таких вкусных, получившихся на этот раз идеальными.

Ему было очень больно, глаза наполнились слезами. А страшно не было, потому что рядом легла его Небита – теперь он ее видел ясно, всю, глаза у нее под тушью были ярко-синие. Она тоже прижалась щекой к полу.

– Ты идешь ко мне? – спросила она. – Я долго тебя искала! Ты вспомнил?

И за секунду до того, как страшный взрыв разнес маленькую кухню, пыхнув огнем, проделав брешь в стене соседнего дома и выбросив в кухню из коридора поваренка Валечку – за эту долгую, долгую секунду Иннокентий Иванович всё вспомнил.

пирамида

Рыбы в пруду плавали кругами – желто-белая за иссиня-черной, за ними несколько красных поменьше. Толстые были, красивые очень.

– Вы их едите? – спросила Небита, отламывая и бросая в пруд кусочки лепешки.

Сутех пожал плечами.

– Отец говорит – когда-нибудь съедим. Пруд-то копали, чтобы рыба свежая была. Цап – и на стол к празднику. Но что-то жалко. Мать им всем имена дала, как их есть? На рынке речную покупаем.

– Да. Жалко есть тех, кто с именами, – Небита поднялась, отряхнула ладони. – Спасибо за лепешку. Ну что, пойдешь со мной? Я точно знаю, куда она побежала. Мне просто одной...

Сутех знал, что одной ей будет страшно идти через полосу пустыни в перелесок, куда повадилась убегать ее вредная коза Каника, черная, как полагается с таким именем, очень своевольная, но редкой молочности, что не раз ее спасало от гнева отца Небиты.

– Скучно, – закончила Небита. – Одной мне будет скучно. Пойдешь?

Сутех посмотрел на солнце. Если они сейчас побегут, то к ужину вернутся, никто не хватится, никто не узнает, что они ходили в тень старой пирамиды.

– Пойду, – решился он. – Сейчас, воды только наберу.

Дети то шли, то бежали, весело болтая о том о сем. Сутех прихватил свой тренировочный меч, показывал Небите выпады и подсечки. Она, смеясь, уклонялась текучими, ловкими движениями храмовой танцовщицы. Ее синие глаза блестели так, что у мальчишки сердце замирало. В небе над ними кружила пара соколов, высматривая добычу.

– Смотри, – ахнула Небита, когда они вышли на холм над пирамидой.

В стене второго яруса темнел пролом – достаточно большой, чтобы мог влезть человек. Кто-то выворотил несколько камней, пробил внутреннюю обшивку гробницы.

– Грабители? – спросила Небита.

Сутех кивнул. Неизвестно, когда случилось святотатство – может, грабители еще внутри, а может, давно ушли с добычей.

– Каника! – вскрикнула Небита. – Вон она за деревьями, проклятое животное! Ох, жариться ей на вертеле, если отец узнает, куда мне за ней бегать приходится! Пойдем ее схватим и назад.

Дети спустились в перелесок под холмом. Сутех все в пролом смотрел – не мелькнет ли в страшной загробной черноте отблеск факела, не полезут ли оттуда разбойники с мешками добычи и с оружием. Если не побоялись нарушить покой старого наместника, то двух детей ему под бок сунуть, чтобы молчали – даже не задумаются.

– Каника! Ты что же делаешь, морда твоя черная, а душа еще черней?

Черная коза, запрокинув голову от радости, принимала знаки внимания от крупного дикого козла, в роду которого явно были горные шему-эль, судя по его тяжелым загнутым рогам. Небольшое стадо диких коз щипало скудную пустынную траву неподалеку, без интереса посматривая на случку.

– В городе ей, что ли, козлов не хватало? – удивился Сутех. – Далековато бегать за... таким.

– Если сердце хочет, то ноги не спорят, – Небита знала много пословиц. – Садись, подождем. Козья радость недолгая.

Она рассмеялась – как колокольчик над ручьем. Но вдруг смех замер, Сутех почувствовал, как напряглось ее плечо, обернулся медленно...

На склон холма вышли пустынные волки, изжелта-серые, остроухие и отчаянные, вечная несыть. Были они большой стаей опаснее любого другого зверя, даже леопарда. Сутех стоял, замерев, а зверей на холме было уже два десятка, и смерть смотрела из их желтых глаз, верная и жестокая.

Сутех выставил перед собою деревянный меч, потянул Небиту за руку. Они пятились к стене пирамиды. Небита шевелила губами, наверное, молилась Анубису об избавлении от растерзания его зверями, дикими шакалами пустыни.

– Лезь ко мне на плечи, – тихо сказал мальчик. – Уцепись за края пролома и подтягивайся.

Грабителям можно пообещать молчать, запечатать голос двадцатью богами, порезать руку и на крови поклясться послужить им в загробном мире. Могут послушать, пожалеть.

Волки не могут.

Небита без труда залезла ему на плечи. Легкая она была, изящная, вот подскочила, прижав его плечи, и уже на стене. И тут с холма вниз дунул горячий пустынный ветер, и козы, почуяв хищников, заблеяли. Волки двинулись одновременно с ветром, стая разделилась, пятеро помчались к детям.

– Быстрее! – Небита, свесившись из пролома, тянула к нему руки.

Сутех прыгнул, не достал, потом снова – вцепился в узкую ладонь, понял, что сейчас он перевесит и они оба свалятся под ноги волкам, но Небита удержала. Он бросил меч, взбежал по стене, успел еще обернуться и заметить, как волки останавливаются и разочарованно тявкают, но тут оба они, перевалившись в пролом, рухнули вниз, в темноту.

Наверное, хорошо было бы лишиться чувств, как Небита, хоть ненадолго. Но сознание держалось за реальность, не удалось пропустить ни удара о камень, ни противного хруста в плече, раскрасившего темноту яркими кругами – красные, желтые, они дрожали на границе восприятия, оставляли во рту соленую горечь. Под спиной было мокро – он упал на мех с водой, тот, конечно, лопнул и драгоценные капли уходили в плиты песчаника.

– Сутех, – позвала Небита шепотом через пару лет, или эпох, или мгновений.

– Я жив, – откликнулся он тихо. – В плече что-то сломал. Мне горячо и всё дрожит, как воздух над печкой. Ты цела? Так темно...

– Сейчас, – сказала она, звякнула, потом в темноте сверкнула искра, другая, и вот уже запахло горящей травой и он увидел лицо Небиты. Глаза казались огромными, черными. В руке она держала кресало со своего храмового пояса, с него же сняла маленькую лампадку. Там еще были какие-то предметы, штук пять. Сутех носил простой пояс, пользы от него было – разве что удавиться, когда начнёт мучить жажда. Рассеивался во тьме над головой слабый серый свет – пролом в стене был теперь высоко, не добраться, они провалились ниже первого яруса, в коридор подземной камеры.

– Думаешь, козу твою сожрали уже? – спросил Сутех, глядя вверх.

– Ну, может защитил от волков... жених её, – оба нервно прыснули со смеху. – Рога-то у него вон какие, пару волков мог поднять. А бегает Каника очень быстро и может на крутые склоны забираться – волки не могут.

Девочка поднялась на ноги легко, а мальчик – со стоном, потом коротким криком, потом закушенной губой. Крохотный огонек лампадки боялся темноты – Небита вытягивала руку вверх и он съеживался, не освещал потолка коридора, по которому они шли, держась за стену.

«У грабителей были веревки и крючья, – думал Сутех, сжав зубы. Плечо стреляло до самых пяток, каждый шаг давался все больнее. – У нас нет крючьев... Нам нужна веревка...»

– Попить бы, – вздохнула Небита. – Давай отдохнем сядем. Голова болит.

– Ты понимаешь, что мы тут умрем? – спросил Сутех медленно. – Гробница построена так, чтобы запутать. Где-то должен быть запечатанный выход, который можно пробить – но надо знать, где именно, и иметь снаряжение, факелы. Грабители, наверное, уже ушли с добычей – я не слышал ни звука, пока мы здесь. Травка твоя вот-вот догорит...

Девочка склонилась к маленькому огню, вдохнула горький дымок.

– Ну тогда нам и терять нечего, – сказала она и сняла с пояса бубен, маленький, с ладонь. На тугой светлой коже был вычернен уджат – глаз Гора. Небита застучала пальцами ритм такой быстрый и странный, что Сутех сразу будто оглох, как от удара по голове.

– На носу ладьи стоит Упуаут, отверзающий пути, – шептала Небита, – за ним – госпожа ладьи Аментет, мать смерти, рождающая жизнь вечную. Ликуют души усопших, ибо прекрасен лик твой, Аментет, и сладостно дыхание. Ветром разносится оно по царству Дуат, гнет ковыли, ласкает посевы, склоняются в его дуновении стражи врат. Услышь меня, Аментет, позволь выйти Тому-кто-здесь. Молю тебя, Тот-кто-здесь, помоги нам, хотя сто двадцать итеру тебе предстоит пройти, а потом сто раз по сто обратно...

Пятна в глазах Сутеха пульсировали белым светом. Горстка травы в маленькой плошке горела столбом огня в человеческий рост. Ритм пальцев Небиты все ускорялся, она откинула голову, коротко вскрикнула и уронила бубен, огонь съежился и втянулся обратно в лампадку, послышался странный звук, будто кто-то огромный, как гора, поцеловал воздух.

– Сутех, дай мне нож, – позвала Небита. Он снял со шнурка на шее ножик для еды – маленький, с мизинец длиной. Почти отдал, но решил спросить, зачем.

– Огонь надо напоить... ну, кровью. Чтобы Тот-кто-здесь в этом мире проявился и мог бы нам помочь. Ну кто-кто... В чьей мы гробнице? Его мумия здесь, он знает свою пирамиду, он с нею связан.

– Наместник Хуфхор... – Сутех замер с ножиком, потом порезал себе ладонь сбоку, неглубоко, но кровь сразу побежала веселой струйкой. – Куда? На лампадку?

Он думал – огонек погаснет от крови, но тот только задымил сильнее, дым пах горько и остро, клубился, светясь в темноте красноватым призрачным светом. И вдруг Сутех понял, что не дым это, а фигура человека – невысокого, коренастого, с бритой головой, лицом почти без косметики. На его призрачной плоти проступали символы амулетов, которые пятьдесят лет назад жрецы вложили в погребальные бинты – скарабей на сердце, джед Осириса на шее, узел Исиды – в паху.

– Досточтимый наместник Хуфхор, – начала Небита, простираясь на плитах пола – в исходившем от призрака свете были видны их стыки и росписи на стенах. – Прости нас, осмелившихся нарушить...

– Не трать дыхание, девочка, – голос совсем не звучал гулко или потусторонне, а похож был на голос отца Сутеха, когда тот объяснял ему, как замешивать тесто, чтобы лепешки выходили мягкими, рассыпчатыми. – Я знаю, какая нужда загнала вас в мою пирамиду. У тех, кто был здесь прежде, была другая нужда – они желали богатства, но не хотели ради него трудиться.

– Они ушли? – спросил Сутех.

– Ушли, кроме одного, – кивнул призрак. – Он свалился в колодец, идущий из погребальной камеры до самого дна моей пирамиды. Там долго вопил среди прежних мертвецов – тех, кого похоронили со мной, чтобы служить мне в царстве Дуат. Сильных мужчин, ловких женщин, гибких юных танцовщиц, как ты, девочка... Дюжину дюжин привели они на мои похороны... Им дали маковое питье, они не кричали. Разбойник кричал так, что камни дрожали эхом его боли. Товарищи сбросили ему на голову пару каменных кувшинов и стало тихо.

– Служат ли они вам в загробном царстве? – тихо спросила Небита. – Ваши посмертные рабы... Они с вами?

– Нет, – ответил Хуфхор. – Это дикое и жестокое суеверие. Каждый уходит в смерть в одиночестве. Пойдемте, дети. Я помогу вам покинуть мою пирамиду. После того, как вы поможете мне...

В стене был лаз, скрытый козырьком – если не знать, не заметишь. Каменный тоннель поднимался вверх, как труба широкого дымохода.

– Иди, – сказал Сутех, толкая Небиту. Он уже понял, что не сможет влезть на козырек и потом ползти на четвереньках – боль в разбитом плече стала так сильна, что дышать не давала. – Уходи, я останусь, мне не забраться.

– Нет, – ответила Небита резко, спрыгнула с карниза, села с ним рядом.

– Уйди, дура, ненавижу тебя – заставила меня тащиться за козой своей драной в смерть и опасность, я бы сейчас дома отцу помогал сладкие лепешки печь. Из-за тебя все, оставь меня в покое и уходи! Дура, ведьма, уродина!

Голос его осекся, истаял, он понял – не получится, не уйдет. Небита плакала, целовала его руку, слезы жгли кожу. Он и сам заплакал, обнял ее здоровой рукой, ткнулся носом в мокрую щеку. От нее пахло пылью, травой, потом, жженым сахаром, сладкими масляными духами. Жизнью, она пахла жизнью.

– Знаешь, я бы ждал, пока ты отслужишь в храме, – сказал Сутех. – Пек бы хлеб, помогая отцу, откладывая каждый дебен. Потом бы выкупил тебя, привел бы в дом любимой женой. Единственной...

– Десять лет бы ждал?

– Тысячу раз по десять лет ждал бы тебя, Небита.

Воздух дрогнул, дымная фигура возникла рядом с детьми, запахло жженой кровью.

– Милые чистые дети со своей глупой любовью, – сказал старый наместник. – Идите за мной.

Они завернули за угол, и Сутех задрожал – в тяжелом, пыльном воздухе гробницы ему послышалась чистая, свежая нота запаха ночной пустыни. Небита тоже шумно вдохнула.

– Да, дети, вы прошли полный круг, – сказал Хуфхор. – В шести локтях над вами пролом и путь наружу. У тех, других, были веревки – они вбили железные крючья между плитами и спустились сюда. Они быстро нашли лаз, пробрались в мою погребальную камеру, где один из них так неудачно оступился. Они унесли церемониальное оружие, обереги, посуду, мою смертную маску из золота и лазурита... Ждали здесь, когда наступит ночь, чтобы уйти. Жевали рубиновую смолку, какой плачут черные кусты в сердце пустыни – от нее человек делается счастливым, боль уходит, горести забываются... Вот у стены кусочек, который они уронили. Подними, мальчик. Положи его в рот и жуй.

– Небита, а я ведь сделаю, как сказал, – глотая звуки, со смехом сказал Сутех, когда они поднимались вверх по каменной трубе. Боль теперь не тревожила его – в плече что-то тянуло и хрустело, когда он опирался на правую руку, но слабость ушла, красный туман рассеялся. – Если мы выберемся отсюда... А может быть мы выберемся... Если ка досточтимого наместника продолжит нам помогать... Мы заведем рыб, Небита... Ты дашь им имена. Каждую неделю мы будем собираться их съесть, но будем ходить на рынок и покупать у рыбаков... У тебя будут драгоценности, Небита, и притирания, и все-все, что может тебя порадовать... Я буду тебя так любить...

– Хватит, Сутех, – оборвала она его. – Красная смолка тебя слишком опьянила.

Она шлепнула его по бедру – она лезла позади него – но в голосе ее был смех, словно обещанное им уже случалось, уже было на расстоянии протянутой руки.

Хуфхор ждал их в погребальной камере.

– Вот факелы из моих погребальных даров, – сказал он. – Зажгите их. Им много лет, но что сделается просмоленной ткани? Она хорошо горит. Мое тело обернуто в слои льна, пропитанные смолой. В нем не осталось жизненной влаги, и оно загорится легко. Также нужно разбить канопические сосуды. Когда вы выполните мое желание, я покажу вам проход в верхнюю камеру, где накрыт мой погребальный пир. В потолке ее есть место, закрытое лишь одной тонкой плитой, вы возьмете кирку, разобьете ее и выберетесь наружу.

– Зачем ты просишь нас о святотатстве, почтенный? – удивилась Небита, обводя факелом разоренную комнату. Росписи на стенах изображали наместника Хуфхора очень высоким, статным мужчиной – вот он принимает доклады от писарей, вот охотится на бегемота с узкой ладьи, вот на суде Осирис держит весы с его сердцем, и по всему видно, что божество довольно чистотой новоприбывшего, что не достанется благородное сердце наместника чудовищной богине Амат, ждущей в огненном озере.

– Я хочу быть свободным от Хуфхора, – непонятно ответил призрак. – Хочу перестать им быть. Но не могу, пока забальзамированное тело лежит здесь, в пирамиде, пока хранят мои органы Хапи, Квебехсенуф, Дуамутеф и Амсет... Дух связан с плотью и не может уйти в новое рождение, пока плоть его держит. А я устал, так устал от прекрасного царства Дуат... Не сомневайтесь в природе моего желания, дети. Помните – вы дали мне обещание поступить по моей воле. Я желаю огня. И, мальчик, мне нужно еще немного твоей крови – иначе я ослабею и не смогу вывести вас наружу. Ночь кончается, я чувствую, как слабеет лунный свет на камнях...

Сутех, дрожа и не смея поднять глаза на Небиту, принес из угла камеры алебастровые канопы, поставил на край саркофага.

– Разбей, – велел призрак.

Канопы разбивались с грохотом, Небита вскрикнула от ужаса, когда разлетелась первая, с обезьяноголовым Хапи, хранителем лёгких. От запаха пыли и извести защипало в носу.

Сутех сложил мешочки с органами в саркофаг поверх завернутого просмоленного тела наместника. Осколки сосудов сбросил ногой в угловой колодец – круглую дыру в полу, которая уходила вниз, в темноту. Веяло оттуда смертным ужасом и запахом разложения.

Небита стояла у саркофага, вытянувшись на носках, откинув правую руку с выставленной ладонью в сторону, левую, с факелом, подняв над головой.

– Славься Анубис, ты, кто смотрит с луны. Славься, Аментет, мать смерти. Дайте вы, чтобы Хуфхор мог пройти среди толп, которые ждут. Пусть он будет вместе с богом Света, пусть выйдет вперед днём, чтобы вновь совершить все то, что он желал на земле, среди тех, кто там живет...

Она опустила факел в саркофаг. Пламя помедлило, пробуя на вкус смолистый лен, мумифицированную плоть, дерево погребальной доски. Потом заплясало на поверхности, горело почти без дыма, ярко, периодически выбрасывая странные зеленоватые языки, лизавшие низкий потолок гробницы.

– Наверное, от щелока зеленеет, – робко сказал Сутех. Небита смотрела в пламя, ничего не слыша, шептала свои заклинания. Сутех подошел ближе, снова провел ножом по руке – плоть резалась, как хлеб, безо всякой боли – покормил огонь кровью. Он чувствовал жар на лице.

– Досточтимый! – позвал он наместника, но того нигде не было, словно старик растворился в языках огня, ушел, оставил их. Красная смолка туманила сознание, нашептывала мальчишке несбыточное – будто бы жизнь у него впереди еще долгая, будто предстоит ему испытать милость богов, отправиться в великий город Мен-нефер, стать там большим человеком, известным пекарем. Вот он склоняется перед фараоном – на пиру подавали выпеченный им хлеб и пряные лепешки, живой бог улыбается мастеру, хвалит его искусство... Вот Небита танцует после их свадьбы – только для него, ее тело блестит от масла и усилия, ее взрослое лицо прекрасно, он горит страстью, вот сейчас протянет к ней руку...

– Сутех, – Небита осторожно тянула его за косичку на голове. – Пойдем. Все почти догорело... Хуфхор показал, где нужно сдвинуть панель... Я нашла кирку среди подношений... Я так устала... Пойдем, Сутех...

Она плакала.

Каменная труба, поднимаясь, сужалась, грозила раздавить детей, стиснуть их здесь навеки – Сутех думать не хотел о таком ужасе, но против воли думал. Боль еще не вернулась, но отголосок ее уже слышался в теле, Сутех сжимал зубы и полз. Наконец нащупал над головой дыру, положил на пол и отодвинул кирку и незажженный факел, которые тащил в руках, выбрался и вытянул Небиту.

– Колодец смерти сквозной, – сказал Хуфхор, проявляясь из темноты и слабо светясь. – Отсюда лететь в него еще глубже. Осторожнее.

Что-то в нем изменилось после сожжения тела, Сутех вначале не мог понять, что, потом увидел, что яркие погребальные амулеты больше не видны на его силуэте. Небита молча зажгла факел и села у стены, обмякшая, изнеможденная.

– Я вдруг поверила, что здесь умру, – прошептала она, когда Сутех присел рядом с ней и стал растирать ее холодные вялые руки. – Так пить хочется, что живот сводит... горло болит... в голове барабаны... язык, как дохлая рыба.

– Не умрешь! – сказал Сутех. Всю свою кровь, всю жизнь свою он бы отдал – каплю за каплей, день за днем, прямо сейчас, не пожалев ни на миг – чтобы Небита жила, чтобы жизнь перед нею расстилалась зеленою долиной, теплой и щедрой, даже – мысль мелькнула и спряталась испуганным мышонком – даже если без него.

Сутех обвел камеру факелом – она была гораздо меньше погребальной, и сюда не добрались грабители – стояла на каменном столе драгоценная посуда из золоченой глины, редкого голубого алебастра, черного нубийского дерева. Под столом темнела ловушка – отверстие колодца, вдоль стены стояли кувшины и плетеные корзины с подношениями. Вино высохло, финики окаменели, зерно сгнило – Сутех заглядывал в кувшин за кувшином, вздыхая от разочарования.

– Ляг со мной, полежи немного, – заплакала Небита. – Давай отдохнем, Сутех.

– Девочка слаба, – сказал Хуфхор. – Ей, пожалуй, не выбраться. Не слушай ее, не теряй времени. Тебе нужно перевернуть каменный стол – это тяжелая работа – и разбить киркой плиту с росписью у самого потолка, третью слева. Ту, где я снижаю налоги бедным крестьянам и они, благодарные, возносят молитвы Осирису.

– Вы правда снизили налоги? – спросил Сутех.

– Конечно, нет, – пожал плечами призрак. – Никто никогда не снижает налоги, но нужно же что-то рисовать на посмертных фресках. Ведь именно их увидят боги и потомки.

Сутех повернулся к нему спиной и сел рядом с Небитой, обнял ее.

– Глупый мальчик, – сказал Хуфхор. – Впрочем, мне безразлично.

Небита положила голову ему на колени, дрожала всем телом. Сутех обнял ее, гладил по сухой бритой голове, по спине под тонкой тканью.

– Тихо, тихо, – говорил он ей. – Все будет хорошо, Небита. Мы вернемся домой. Мы будем пить воду, много. Прыгнем в мой пруд с рыбами и будем пить, пока вода из ушей не польется, а рыбы будут тыкаться в нас толстыми носами. Они глупые, Небита...

Она затихла, дышала ровно. Сутех хотел лишь минуточку так посидеть с нею, но уронил на грудь усталую голову и заснул.

Проснулся с криком от резкой боли в разбитом плече, в кромешную темноту – действие смолки кончилось, а факел догорел. Небита вздрогнула, застонала у него на коленях, он осторожно положил ее на пол, поднялся. На ощупь Сутех нашел каменный стол, попытался перевернуть его, но не мог сдвинуть даже на теб. Напрягся сильнее, в плече что-то хрустнуло – будто молния пронзила темноту и он, вскрикнув, упал.

– Сутех? – позвала его Небита.

– Мальчик, – сказал призрак Хуфхора, – ты не послушал меня и потратил невосполнимое время на ерунду. Женщины плачут, дети умирают, но в ходе вещей это не так уж и важно. Женщины успокаиваются или уходят, приходят другие и рожают новых детей. Мужчины же должны делать то, что должно, то, что важно – воевать, спасать, исправлять. Им нельзя раскисать, жалеть, плакать. У меня больше нет тела, мальчик, я свободен от плоти. Этот дым, что ты видишь в моем образе – твоя сгоревшая кровь, с тобою я связан. Я силен и могу помочь. Но ты должен впустить меня в свое тело. Я помогу тебе преодолеть боль. Я открою выход из пирамиды. А потом я верну тебе твое тело и уйду, уйду навсегда, через земли царства Дуат – в великий круг перерождений, что вращается волею Ра.

– Нет, Сутех, – сказал из темноты испуганный голос Небиты. – Обладание плотью сладко для мертвых, а Хуфхор был коварным наместником, искусным во лжи и жестоким. Ты молод, здоров и силен. Если ты его впустишь, он может завладеть твоим телом, а ты станешь лишь эхом в его разуме.

– Тогда умрите здесь оба, дети, – сказал Хуфхор ровно. – Или ты, девочка, можешь попробовать сама перевернуть каменный стол весом почти в кантар. Только осторожнее, не свались в колодец. Он глубокий и из него нет обратного пути.

– Сиди на месте, Небита! – велел Сутех испуганно. – Досточтимый наместник Хуфхор, прошу тебя, раздели мое тело, помоги нам. Перед лицом богов я даю тебе право на мою плоть.

В следующую секунду в голове Сутеха зашумело, реальность дрогнула, будто он был здесь и не здесь, сидел на полу и летел в небе среди звезд. Боль в плече, жажда, усталость, тревога – все это не исчезло, но осталось внизу, видимое с высоты, перестало быть важным. Он поднялся, шагнул к столу, взялся за край шершавого камня. Напрягся, шумно выдохнул – он понял, как сладко Хуфхору чувствовать воздух в легких и напряжение его мышц – и перевернул, привалив к стене, стол весом в двух здоровых мужчин. Поднял кирку – Сутех видел темноту призрачными глазами Хуфхора, будто бы все было залито ярким лунным светом. Посмотрел на Небиту, съежившуюся на полу в углу. Сутех почувствовал какую-то быструю мысль наместника, но та мелькнула и исчезала прежде, чем он смог ее осознать.

Он поднялся по столешнице, ударил киркой в стену – раз, другой, третий. В плече что-то опять сместилось, чавкнуло – но Сутех смотрел на боль сверху, не переживая ее. С шестым ударом плита, где изрядно изуродованному Хуфхору кланялись разбитые крестьяне, треснула, и в камеру хлынул свет, неяркий, утренний, неостановимый, как вода сквозь трещину в плотине.

Небита взвизгнула, вскочила на ноги. Сутех – или Хуфхор? – ударил в стену еще несколько раз, куски плиты упали вниз в осколках разрисованной штукатурки, а отверстие получилось размером в пару локтей – можно пролезть, если подтянуться.

– Давай, девочка, иди первой! – сказал Хуфхор языком Сутеха, а когда Небита, повернувшись, начала карабкаться в пролом, то поднял руками Сутеха кирку, чтобы разбить ей голову. Сутех только и мог, что замычать – Небита повернулась, вбитым в нее танцевальным чутьем в последний миг уклонилась от удара.

– Беги, вылезай, быстрее, – простонал Сутех, пытаясь заставить тело слушаться. Получалось плохо – то рука, то нога начинали двигаться по его воле, но тут же переставали.

– Проиграл, – сказал голос старого наместника у него в голове. – Я сильнее. Девчонка – помеха, но с нею я быстро справлюсь. В твоем теле я смогу сохранить прежнего себя – со всеми знаниями и воспоминаниями... В новом рождении это уходит. А знания и умение править – это сила и власть, как я тебе вскоре покажу, мой маленький влюбленный пекарь. Мы поднимемся высоко...

На секунду обретя контроль над своими пальцами, Сутех выронил кирку. Она упала на ногу, перебивая сухожилие. Он закричал, упал, покатился по наклонной столешнице к черному зеву колодца.

– Сутех! – кричала Небита – она была уже снаружи, держалась за пролом.

– Ты была права, – сказал Сутех и улыбнулся ей. – Хуфхор меня обманул, он не уйдет. Я вижу его мысли – это он приказал убить и похоронить с собою всех этих людей в колодце... Беги, Небита. Живи.

И он перестал держаться за край, разжал пальцы и полетел в темноту – быстро кончился миг свободы и падения, он упал на камни на вершине горы костей и услышал, как ломается его позвоночник.

– Глупый мальчик, храбрый мальчик, – сказал ему Хуфхор. – Очень я любил таких, как ты. Когда обнимаешь тех, кто желанен – это сладкая чаша плоти. Сейчас тебе предстоит испить горькую, но и она важна – умирая, запоминаешь, каково быть живым. Ты не можешь вдохнуть, кровь льется тебе в мозг, жжет нервы – но вот-вот откроются перед тобою высокие берега и зеленые холмы земли Херет-Нечер, и будут легки твои шаги по воде. И скоро, совсем скоро, когда плоть, носившая твое имя, истлеет и растворится в потоке времени – ты скользнешь в новую, и будешь кричать в попытке удержать то, что считаешь собой, но тебе будет хотеться спать, женщина даст тебе грудь, полную молока, и будет смотреть на тебя глазами, полными любви – и ты полюбишь ее в ответ, а остальное станет неважным...

Так шептал мертвый наместник умирающему мальчишке, и невыносимо странным казалось тому, что вроде бы только что они сидели с Небитой в его родном дворе, где он играл в городки и сражения глиняных солдатиков, болтали и кормили рыб, а случилось всего несколько событий, и вот он уже лежит в темноте на смердящем разбойнике и слушает, как умирает его тело.

А солнце всходило и заходило над пустыней, и разные жизни проживались под ним, и много в них было боли и несчастья, но была и любовь, и смех, и радость. Рыбы плавали по небу кругами – желто-белая за иссиня-черной, они крутились все быстрее и быстрее, и вот уже не было ни белого, ни черного, а только свет, только мерцающее течение времени.

В нем видел Сутех бессильно лежащую на солнцепеке у склона пирамиды Небиту – ее щеки ввалились, веки слиплись, обожженые безжалостным светом, губы растрескались. У нее нет сил подняться, ей не спрятаться от жара, выжигающего остатки влаги из ее тела. Она очень страдает и думает, что все скоро кончится, и она успеет догнать Сутеха по дороге в царство Дуат – ведь она знает имена и заклинания для всех стражей врат, она быстро добежит до огненного озера, пока твердолобый мальчишка будет мычать и маяться перед стражами порогов. И вместе, они пойдут вместе...

Тень закрыла солнце – черная коза наклонилась к девочке, шершавым языком лизала ухо, глаза, горячую иссохшую щеку. Терпеливо стояла, повернулась боком, когда Небита потянулась, ухватила ее за вымя, приникла губами, жадно пила сладкое теплое молоко. Потом отвалилась, задыхаясь.

– Не уходи, Каника, – попросила девочка козу. Вслепую нашарила обрывок веревки, волочившийся за упрямым животным, намотала на запястье, уронила голову на песок. Потом снова напилась молока, поднялась, попыталась открыть глаза – разрыдалась без слез.

– Я ничего не вижу, Каника, – всхлипывала она. – Веки распухли... не вижу... пожалуйста, Каника, отведи меня домой... Я буду кормить тебя сочной травой, свежим зерном, мой отец будет отпускать тебя пастись и любиться на свободе, моя мать вычешет твой мех, пока он не станет шелковистым и приятным...

Коза натянула поводок. Небита, слепая, ухватилась за шерсть на ее шее, ковыляла за ней в неизвестность и шептала, шептала обещания. Обо что-то споткнулась, подняла деревянный меч Сутеха – на него было удобно опираться. Поднималась на склоны, брела по горячему песку, чувствовала тень деревьев на своем лице. Потом услышала людей – они кричали ее имя, топоча, бежали к ней, мать срывалась на визг, храмовая наставница плакала и возносила благодарности Исиде. Потом Небиту подняли, понесли, положили в родную, домом пахнущую прохладу, и она пила, пила воду, никак не могла напиться.

– Где Сутех? – спрашивал пекарь Нирей. – Небита, где мой Сутех?

– Сутех выйдет чистым днём после своей смерти, – тихо сказала Небита, и почувствовала во рту вкус крови из лопнувших губ. Все вокруг замолчали. – Он получит любое преображение, которое его душа захочет принять. Он узрит диск Солнца, он будет любезен Ра, его слово будет истиной у престола Осириса и никакое зло не обретет господства над ним на веки вечные...

И отец Сутеха заплакал. А Небита смотрела воспаленными глазами в темноту под своими веками. Потом все исчезло, она уснула.

Старый наместник Астен гневался, услышав об осквернении пирамиды своего предшественника. Отец Сутеха молил, чтобы ему позволили войти в пирамиду и спуститься в колодец за телом сына, но наместник не разрешил, отправил строителей замуровать проломы.

– Слишком поздно его бальзамировать, – сказал наместник. – Тело уже смердит и разлагается. Смирись, Нирей. Я знаю, ты любил сына – отправься же в паломничество, принеси жертвы двадцати богам... Или отправь жену, иначе я буду скучать по твоей выпечке. Сутех еще не перешел порог взросления, Нирей, а Осирис не судит детей. Трагично происшедшее с твоим сыном, но его посмертная судьба будет счастливой.

Небита выздоровела за пару недель – отеки на глазах спали, их синева блестела ярче прежнего. Росла она очень быстро – чуть ли не по тебу в месяц. Прошла посвящение в храме Исиды, танцевала на праздниках и во время жертвоприношений. Родители очень гордились.

Каждый вечер она просила Сутеха ей присниться, но он не снился. Но однажды во сне Небита плыла по реке, легко, почти не двигая руками. Раздвинула камыши и на гладком, розовом от закатного солнца зеркале воды увидела изящную ладью с высокими бортами. На носу ее стоял желтокожий Упуаут с головой пустынного волка – такого же, как те, что загнали их в пирамиду. За ним сидела и смотрела на Небиту прекрасная Аментет, мать смерти.

– Сутех, – спросила Небита беззвучно.

Аментет покачала головой. Взгляд ее был ласков, но Небита гнулась под ним, как трава под ветром. Усилием воли она потащила себя вверх, поднялась над водой, оперлась ногами о ее гладь, поверхность дрожала, но держала. Глубоко вдохнула – и стала говорить богине о себе и Сутехе – тем языком, который знала лучше всего.

– Хвала тебе, Аментет, – прерывисто шептала Небита, выгибаясь в танце, лучшем из своих танцев. – Хвала тебе, прекрасная Мать смерти, что есть врата в жизнь вечную...

Пятки выбивали из воды светящиеся янтарные брызги, в глубине мелькали гибкие, мощные силуэты крокодилов. Небита танцевала для богини. Последним, немыслимым усилием закрутилась она в прыжке и упала без сил, ожидала, что провалится в воду и начнет тонуть, но взамен ощутила сладость и негу во всем теле. Открыла глаза и увидела, что лежит на ланони Аментет, и богиня, поднеся ее к лицу, внимательно рассматривает и улыбается.

И тут стало темно, как было тогда в гробнице старого наместника. Пахло пылью, рядом сидел Сутех и держал ее за руку, переплетая пальцы со своими.

– Когда придет твой срок, приди и найди меня, – сказал он, – для тебя теперь не будет времени и расстояний. Я буду ждать, Небита...

И она проснулась, мокрая от пота, с ноющими от танца мышцами, с ощущением сухих губ Сутеха на своих.

А через два года по стране покатилась страшная нубийская чума, сжигавшая взрослого за неделю, а ребенка – за пару дней. Бальзамировать мертвых было опасно и некогда, жрецы молились день и ночь, пересыпая усопших щелоком в песчаных общих могилах. Выздоравливали лишь трое-четверо из дюжины, но многие не заболевали совсем, словно болезнь не могла их коснуться.

Неделями ухаживая за больными и умирающими в храме, похоронив родителей, наставницу и младшего брата, Небита стала думать, что она – одна из них. Пока однажды вечером, присев на ступени храма и глядя на огромную оранжевую луну, поднимающуюся над черным зеркалом реки Итеру, она не ощутила горячую боль в груди, жжение во рту и не поняла, что пришел ее час.

– Хвала тебе, Аментет, – сказала она, склоняя голову. И потом, – Сутех, я иду за тобой...

Она поняла, что не поправится, когда ее вырвало желчью – если это случалось в первые часы болезни, надежды не оставалось. Она вошла в храм, когда-то пустой и гулкий, а сейчас – полный стонов и шепота тех, кто страдал на тростниковых лежанках.

Небита набрала два меха воды и ушла в пустыню, к старой пирамиде наместника Хуфхора – туда, где звери Анубиса быстро растащат ее мертвую плоть и она станет свободна.

Шла под луной, несколько раз падала, но поднималась, дошла.

– Ты – та, что была до начала земли, – шептала девочка, прислонившись головой к стене, за которой давно уже распалась на части, вернулась элементами в мир плоть Сутеха. – Ты – беззвучное, безграничное горько-соленое море, из глубин которого вечно рождается жизнь... Все это ты, и ты различима во мне. Я слышу слова призыва, слышу и внемлю, и явлюсь к тому, кто любит меня...

Она умерла с рассветом – синие глаза застыли, зрачок расширился, вбирая в себя розовые лучи солнца над пустыней, и туда, как в бездонную воронку времени, полетела Небита – и смотрели ей вслед великие боги с головами зверей, и все те, кого она любила в своей жизни.

пожар

Горела гостиница «Большая Северная», сильно горела, второй час тушили.

Постояльцев, успевших выбраться до задымления, владелец гостиницы господин Соловьев распорядился развезти по другим гостиницам, вот и пригодился замечательный пароконный омнибус при кучере, который в обычные дни курсировал ко всем вокзалам Петербурга. Тех, кто надышался, забрали кареты «Скорой помощи» с красным крестом на дверцах. Вроде бы все были наперечет, хотя бегал в первый час, простирая руки к огню, высокий взъерошенный немец герр Рутцен, кричал, от волнения путая языки.

– Холодец мой, холодец, – кричал, и еще, – Кешенька, майн фройнд! Господи, смилуйся...

И еще непонятное слово «бамбузль» кричал как заклинание. Господин Соловьев сам подъехал на личном автомобиле, обнял немца, тот рыдал ему в плечо, потом согласился уехать. Сразу тише стало.

Степан Антонович, преподаватель математики в гимназии, сидел на кирпичной тумбе, ждал, когда получится на зашибленную ногу наступить и можно будет домой пойти. Держал за руку дочь свою Алевтину Степановну, с сегодняшнего утра – тринадцати лет, ох, видела бы жена Машенька, какая она растет красавица и умница! Не в добрый час решил он отметить дочкины именины завтраком в знаменитом ресторане. Хотя тринадцать лет и несчастливое вроде число, так что можно было ждать неприятностей...

Взгляд его упал на ошеломленного, всеми позабытого ребенка – на залитой черной копченой водой, уже начинающей подмерзать брусчатке мостовой стоял поваренок Валечка, обернувшись в длинное пальто. Так он проснулся, так побрел от жара, ничего не соображая и не слыша после взрыва. Языки пламени отражались в его широко распахнутых глазах.

– Мальчик, – позвал его Степан Антонович. – Мальчик! Аля, он не слышит. У него вид странный, его наверное контузило, может он близко был к тому месту, где взорвалось. Может, он потерялся в пожаре, ищет кого-то... Кажется, кровь в волосах, посмотри-ка.

Аля тоже смотрела на горящую гостиницу, на суету пожарных, будто это был сон, от которого никак нельзя было проснуться.

Девочка подошла к мальчику и взяла его за руку. Мальчик вздрогнул, повернул голову, посмотрел на нее. Потом сжал ее руку своей. Дети повернулись и продолжили смотреть на пожар.

Звенели уже невдалеке колокола дополнительных пожарных разъездов, гудели клаксоны автомобильных карет "Скорой помощи".

Степан Антонович вытер слезы, аккуратно подвинул свою разбитую ногу и поднял голову к небу, высокому яркому предрождественскому небу, в которое уносились клубы черного дыма. Подхватываемые ветром, они вытягивались, принимали странные формы, становились деревьями, животными, птицами, людьми. Вот мелькнули мальчик и девочка. Их руки соприкоснулись, сплелись, изящные фигурки шагнули вместе через все небо, но силуэты тут же подхватил ветерок, размазал по голубизне.

– Ешь, – говорила Аля Валечке, подкладывая ему на тарелку рыбного пирога. – Папа сказал – ты сегодня у нас переночуешь, раз у тебя дядька такой пьющий и безответственный.

Валя послушно уписывал пирог – он пока еще ничего не слышал, но понимал, что его, кажется, тут приняли на душевный баланс.

А через неделю Валя нашел в кармане пальто плотный запечатанный конверт. Адреса не было, только в уголке стояли инициалы "И.Б."

– Открывай, – сказал Степан Антонович, к которому он пришел за советом. – Ты, кстати, подумал, о чем мы говорили? Чего ты в жизни хочешь и как туда попасть?

– Хочу быть шеф-поваром, – застенчиво сказал Валечка. – Хорошим. Или кондитером, как Иннокентий Иванович, господи упокой его... Я знаю, есть курсы...

– Разберемся, – кивнул Степан Антонович. Он был сегодня исключительно добр, так как нога наконец перестала болеть. – Ну открывай же, любопытно!

Внутри конверта оказалась карточка с подробным рецептом знаменитого пирожного "бомбузл".

"Удачи! – было подписано в конце. – Храни вас Бог."