Дотла

Пыль, черт бы её побрал! Опять эта грёбаная вездесущая пыль! Она повсюду. Она летает в солнечных лучах, временами заглядывающих в моё одинокое жилище, оседает на полированную поверхность мебели, на корешки книг и на рамки фотографий. Эта пыль совсем не похожа на желто-коричневую и хрустящую на зубах пыль афганских дорог, на красноватый «песок» Анголы или грубую и острую, словно мелкий наждак никарагуанскую пепловую пыль.

Обычная домашняя пыль тихая и незаметная, можно даже сказать – уютная и пушистая. Она не запорашивает глаза, не въедается в кожу, не забивает рот и нос так, что не продохнуть без защитной повязки. Она безобидная, эта домашняя пыль. Я уже давно с ней не борюсь, хоть она меня и весьма раздражает.

Не то чтобы у меня совсем не было на это сил или времени, нет – просто это мой маленький персональный ад, знак неумолимого времени, которое равнодушно стёрло меня в такую же мелкую невесомую труху. Я подобен ей во всём – серый, древний и никому не нужный старикан. Но, на разменянном десятом десятке лет это, в общем-то, и не мудрено.

В последние годы именно она — мой главный собеседник. Молчаливый, но честный. Она не притворяется, не льстит, не ждёт от меня ничего. Она просто есть. Мы научились понимать друг друга, я и пыль. Мы оба — тихий итог когда-то бурно кипевшей жизни. Выпавший в отстой сухой осадок. И ей так же, как и мне, остаётся только молча ждать, когда придёт большой Ветер и развеет нас обоих в полное ничто.

Поднялся на ноги медленно, с расчётом, как сапёр на минном поле. Одно неверное движение – и спину скрутит приступом радикулита, либо суставы прострелит артрит. Девяносто три – это вам не возраст, это срок годности, который, к тому же, уже давно истёк. Тело стало ненадёжным и немощным: то скрипит, то отказывает, то жутко ноет по ночам, бередя старые раны.

А память, чёрт бы её побрал, наоборот, работает с предательской чёткостью, вытаскивая откуда-то из подсознания такие моменты, которые я хотел бы забыть. Комната проплывала перед подслеповатыми глазами - эти стены помнили всё. Помнили, как здесь пахло пирогами, когда еще была жива моя благоверная.

Помнили голос дочери и внучки, которая теперь звонит раз в месяц из Сан-Франциско, с другого конца света. Но её звонки – это набор вежливых, осторожных фраз, будто она говорит с ребёнком или с душевнобольным. Может, я и есть душевнобольной?

Ведь предлагала же она мне перебраться к ней «за бугор», только вот я наотрез отказался. Умереть там, в чужой стране, среди чужих лиц и «пластиковых» улыбок? Нет. Всё, что я когда-то любил, всё, что защищал, все, кого хоронил - здесь, на этой и в этой земле. И я здесь тоже останусь. Навечно. С моими родными и любимыми.

Пополз на кухню, хоть и нет у меня с утра аппетита, но надо хотя бы кружку чая осилить. Заварка в чайнике со вчерашнего дня. Экономлю, хоть пенсия у меня и хорошая, с надбавками за «заслуги перед отечеством». Заслуги… Да я жалею, что дожил… Дожил до того, чтобы увидеть, во что превратили мою великую страну - СССР.

Глоток чая обжёг губы и язык, но я этого не заметил. Мне было горько и стыдно, от осознания того, что я ничего не смог бы изменить – слишком мелкая сошка, чтобы остановить столь глобальные политические процессы. Да и не было меня на родине в самый ответственный момент… Только на стене моей кухни осталась пожелтевшая от времени карта. Но не с нынешней Россией, а с той, настоящей страной.

Красная, могучая, великая. Мы её собирали по крупицам, склеивали из осколков, отстаивали в боях, поливали кровью, не жалея собственных жизней. А они… они её просто разменяли на джинсы, иномарки и виллы за бугром. Предали и продали!Как по мне, это самое страшное предательство – предательство своего народа.

Перебрался в комнату, включил старенький телевизор. Мелькают картинки. Какой-то блёклый депутат с мёртвыми глазами взахлеб говорит о возрождении. О каком возрождении может идти речь, когда у нас опять господа, а не товарищи? Когда презренные деньги, а не справедливость поставлены во главу угла?

А Идея? Великая Идея о всеобщем равенстве и братстве, ради которой мы готовы были умирать, ради которой гибли мои отцы и деды в Гражданскую, а товарищи - в Великую Отечественную и после… Её выбросили на свалку истории, как использованную упаковку. Просрали. Просто взяли и просрали всё, ради чего жили и умирали поколения. Сволочи!

Да, я – коммунист! Но не из этих, нонешних, что сохранили лишь название, утратив саму суть… Когда-то это слово гремело, как набат, и было смыслом жизни, дорогой к свету, даже оружием. Не даром же фрицы первыми расстреливали именно комиссаров и коммунистов. Это сейчас оно стало ругательством для одних и поводом плоских шуток для других.

Я же - музейный экспонат. А для меня - это все так же единственно верный взгляд на мир. Я видел слишком много, чтобы усомниться в верности Идеи. А Идея не виновата, что люди оказались настолько слабы.

Неожиданный звонок в дверь вырывал из мрачных мыслей. У меня редко бывают гости. Разве что соцработник, бойкая девица Лида, раз в месяц проверяет, не отправился ли я к праотцам, как она однажды обмолвилась по телефону, думая, что древний старикан, который старше, чем окаменевшее дерьмо мамонта, не слышит.

Но она была несколько дней назад и в этом месяце я её не ждал. Может, почтальона какого с квитанцией занесло? Так не носят мне никакие квитанции уже давно. А коммуналку мне Лида оплачивает с моей банковской карты через Интернет.

Делать нечего, пошёл открывать, цепляясь пальцами за дверные косяки. За дверью обнаружился молодой парень (для меня они все сейчас молодые, будь им даже за полста) в дорогой куртке, с чрезмерно гладким и сытым лицом.

– Пётр Иванович? – Завидев меня, он слащаво улыбнулся. – Я из социального фонда «Быр-быр-быр», - неразборчиво добавил он. - Готовим материал о ветеранах… великой отечественной и э-э-э… ветеранах спецслужб. Хотели бы взять у вас интервью, ведь вы же орденоносец и…

Смотрю на него пристально и вижу в его глазах не интерес, а какой-то холодный шкурный расчёт. Я для него словно редкий экспонат, этакий реликт. Диковинка из прошлого, которую можно выставить для всех напоказ. Только мне вот такой популярности и даром не нать, и с деньгами не нать.

– Каких еще спецслужб? – спрашиваю я, и голос мой скрипит, как ржавые петли дверях.

– Ну, вы же воевали и работали в… – Он понижает голос, хотя лестничная клетка пуста, и нас никто не слышит. – В ГРУ. В те еще славные советские времена.

Сука! «Славные советские времена». Да меня тошнит и трясёт только от одной этой фразы. Все, кому не лень, теперь все вспоминают о «славных советских временах», которые сами же и спустили в унитаз. Хотя, именно этот пацан не виноват – он тогда еще и не родился даже.

– Ничем не могу помочь, молодой человек, – довольно резко произнёс я, начиная закрывать дверь.

– Но, Пётр Иванович! История! Мы должны сохранить память для потомков! – навязчиво произносит он, пытаясь всунуть в проём ботинок.

Я с силой пнул его по ноге.

– Мне с вами не о чем говорить… – рыкнул я, уже почти закрыв дверь.

Но в этот самый момент я замер, уловив в воздухе какой-то подозрительный запах.

– Стой! – Окликнул я «журналиста», уже собиравшегося уходить.

Он замер в недоумении. Я глубоко втянул носом воздух. Да, я не ошибся – пахло дымом. Но не привычным запахом табака из квартиры напротив, и не вонью от пригоревшей на плите еды. Это был тяжёлый запах горящего пластика и древесины. Запах настоящего пожара. Пока еще слабый, но…

– Чувствуешь, гарью пахнет? – спросил я, вглядываясь в ухоженное лицо незваного гостя.

Тот на мгновение растерялся, а затем тоже насторожено принюхался.

– Действительно пахнет… – Кивнул он, и его голос прозвучал уже без идиотской слащавости. – Кажется, это где-то рядом...

Он сделал шаг назад, окидывая взглядом площадку. Запах же с каждой секундой нарастал, становясь всё более ощутимым и густым. В воздухе уже явно висела лёгкая дымная взвесь, заставляющая першить в горле.

– Смотрите! – Его голос дрогнул, и он указал рукой на дверь соседней квартиры.

Из-под порога и из щели между дверью и косяком тонкими, извивающимися змейкми выползали едва видимые струйки серого прозрачного дыма. Они медленно и неуклонно ползли вверх, собираясь в облачко под самым потолком.

Тип из социального фонда испугано засуетился, его деловая хватка куда-то моментально испарилась.

– Там же люди могут быть… – испугано выдохнул он, и в его глазах читался неподдельный, животный страх. – Что делать?! Звонить в 112?

– Звони! – рявкнул я. – Быстро!

Сам же я рванулся к соседской двери, с силой дёргая за ручку. Заперто.

– Эй! Вы там! – закричал я, изо всех сил колотя ладонью по металлическому полотну, оказавшемуся теплым, даже горячим. – Открывайте! Пожар!

В ответ из-за двери донёсся лишь какой-то невнятный крик и детский плач. Струйки дыма стали гуще и чернее. Медлить было нельзя. Я точно знал, кто живет за этой дверью. Мать-одиночка, разбитная разведенка, сменившая за свою жизнь чуть не с десяток «мужей». Трое детей от разных отцов, которых она частенько оставляла одних. Черт знает, что они там устроили!

Адреналин, старый знакомый, про которого я уже и позабыть успел, резко и болезненно впрыснулся в старческие сосуды, заставив на мгновение забыть о ноющем и немощном теле. Не раздумывая, я оттолкнулся от двери и ринулся назад, в свою квартиру.

– Эй! Куда вы?! – услышал я испуганный крик «журналиста», но не стал оборачиваться.

Я влетел в комнату, чуть не споткнувшись о порог, и, тяжело дыша, рванул на балкон. Дверь с грохотом распахнулась. Я высунулся через перила, пытаясь заглянуть на соседний балкон, отделённый от меня бетонной плитой. Но особо заглянуть у меня не получилось – этот балкон, в отличие от моего, был застеклён.

– Машка! Машенька! – прохрипел я что было мочи. – Маша, выйди!

Секунда, другая… Сердце бешено колотилось, готовое выпрыгнуть из груди. В моём-то возрасте так недолго и инфаркт схватить. Но, мне бы детей вытащить, а там уж и инфаркт пусть, и инсульт – я и так уж, чуть не два срока прожил. Наконец, я услышал, как дверь на соседский балкон скрипнула и открылась, и из квартиры выскочила девочка лет девяти-десяти, худая, мосластая, в растянутой кофте. Распахнув створку остекления, она испуганно взглянула на меня широко раскрытыми глазами.

– Деда Пётр? Там… там у нас горит…

– Мать дома? – крикнул я, стараясь говорить четко и громко. – А брат с сестрой?

– Пашка и Светка со мной… А мама утром ушла… – У девочки задрожал подбородок, она вот-вот была готова расплакаться.

– Слушай меня внимательно! – скомандовал я тем тоном, который не обсуждается. – Через дверь выйти сможете?

– Нет! – поспешно мотнула головой девчушка. – Вся прихожка в огне. И в комнате уже дыма много, хоть мы дверь и закрыли.

– Тащи малышей на балкон! Живо! И дверь за собой закрой! Будем вас ко мне на балкон эвакуировать. Поняла?!

Она кивнула, испуганно моргая, и исчезла в квартире. Я обернулся. «Журналист» стоял посреди комнаты, белый как полотно, и трясущимися руками тыкал в экран своего дорогого телефона.

– Ну что, дозвонился?! – рявкнул я.

– Да… Сказали - едем, ждите… – Его голос сорвался.

Я увидел, как на балконе сначала показалась Машка, таща за руку упирающуюся младшую сестренку лет трёх-четырёх. А за ними сам по себе из задымлённой квартиры вылез совсем мелкий мальчуган в одних подштанниках. Пока я оценивал обстановку, мой «помощник» продолжал метаться по комнате, что-то несвязно бубня в телефон.

А вот ситуация складывалась хуже некуда. Окно в застекленной соседней лоджии было расположено в дальней от моего балкона секции, и перетащить через широкий пролет трех маленьких, перепуганных детей было абсолютно невозможно. Нужен был иной путь.

Взгляд упал на старую картонную коробку в углу балкона, где хранились забытые инструменты. Рука, будто сама собой, запустилась внутрь и нащупала холодную, шершавую рукоять тяжелого молотка. Мыслей особо не было – всё шло как будто «на автомате».

– Отойдите подальше! – крикнул я детям, замахиваясь.

Раздался оглушительный треск, и большой стеклопакет, покрытый пылью, рассыпался на тысячи острых осколков, которые с сухим шелестом посыпались вниз и на пол балкона. Соседские дети взвизгнули от ужаса, забившись в дальний угол.

- Все целы? - Не теряя ни секунды, я начал с силой, которую уже и не чаял ощутить в своих дряхлых руках, счищать тем же молотком оставшиеся острые осколки с нижней рамы, образуя относительно безопасный проем.

– Машка! Давай сюда самого мелкого! Живо! – скомандовал я, перегнувшись через перила и протянув руки к образовавшемуся пролому в остеклении.

Девочка, рыдая, подхватила на руки своего младшего братишку и, спотыкаясь, подбежала ближе. Но её худенькие ручонки дрожали от страха и напряжения. Она изо всех сил пыталась поднять и просунуть ко мне ребенка, но у нее не хватало сил, чтобы его поднять и удержать, до тех пор, пока я его не перехвачу.

Испуганный мальчонка плакал и вырывался, видя моё перекошенное напряжением лицо и груду острых хрустящих стекол под ногами сестры.

– Не получается! – закричала в отчаянии Маша, едва не роняя брата на стёкла. – Деда Петя, я не могу! Он тяжелый и вырывается!

За моей спиной раздались шаркающие шаги. «Журналист», бледный и растерянный, высунулся на балкон.

– Ну и что… что теперь делать будем? – Его голос сорвался и дал «петуха».

Я не отрывал взгляда от детей.

– Лезь к ним на балкон! – бросил я через плечо. – Я старик – могу не потянуть. А ты молодой, сможешь. Передашь их мне…

– Я?!

Я развернулся и увидел, как он посмотрел вниз, на семиэтажную пропасть, и его лицо позеленело. Он отпрянул назад, в комнату, будто чёрт от ладана.

– Я… я не могу… – забормотал он. – Высоты жутко боюсь… У меня голова кружится… Я обязательно упаду! Разобьюсь…

– Да там метр всего! Перелезть – раз плюнуть! – закричал я, теряя последние остатки терпения. Из прикрытой двери на соседский балкон уже повалил густой чёрный дым, и плач детей стал переходить в истошный вопль. – Дети же сгорят! Соберись, тряпка! И лезь!

Но он лишь мотал головой, пятясь назад, в глубь комнаты, и в его глазах читался панический, животный ужас перед высотой. Он был парализован. Никакие уговоры на него уже не действовали.

- Чтоб ты провалился, сука трусливая! – в сердцах выругался я. Придётся лезть самому.

Я подтащил к стене старую ободранную табуретку, что уже давно прописалась на моём балконе. Затем влез на неё и, цепляясь за перила, с неожиданной для себя ловкостью перекинул ногу через бетонный барьер, отделяющий мой балкон от соседского.

Сердце бешено колотилось, выпрыгивая из груди, в висках бухало. Каждый мой дряблый мускул, каждое моё старое больное сухожилие кричало от непривычного напряжения. Я оказался на узком карнизе, спиной к бездне, цепляясь пальцами за шершавую стену.

Семь этажей внизу плыли в глазах. Одно неверное движение – и полечу со свистом вниз, как перезрелый плод. Вот только я не яблоко, а бетонная дорожка у подъезда не накрахмаленный парик Ньютона, хотя закон всемирного тяготения один и тот же. Стоп! Что за дурацкие мысли мне лезут в голову? Не думать. Действовать! Иначе нам всем трындец!

Семиэтажная пропасть за спиной затягивала, нашептывая мне в ухо: расслабься, старый, и все твои мучения закончатся!

- Врешь, не возьмёшь! – хрипел я, с хрустом старческих суставов вцепившись в шершавый осыпающийся бетон барьера.

Мелкие камешки впивались в ладони, сдирая с них кожу, словно наждаком. Но я удержался, даже тремор в руках – мой постоянный спутник на протяжении вот уже десятилетия, меня оставил. И я медленно, скрипя зубами, ухватился за лишенную стекла раму и перекинул вторую ногу на соседний балкон, только мой стоптанный шлёпанец ухнул вниз с седьмого этажа.

Выругавшись, я неуклюже сполз на пол соседского балкона, и боль, как раскаленная игла, пронзила колени и поясницу, заставив на мгновение потемнеть в глазах. Воздух, едкий от гари, защекотал ноздри и защипал глаза.

Не давая себе опомниться, я схватил в охапку самого мелкого из детишек. Мальчонка, почувствовав чужую хватку, завизжал и забился в новом приступе ужаса. Его маленькое тельце было горячим и влажным, он выгибался дугой, цепляясь ручонками за сестру.

- А ну, цыть! – рявкнул я, прижимая его к себе подрагивающими руками. В два шага я вернулся к пролому в остеклении, где на моем балконе маячила мертвенно-бледная физиономия «журналиста». – Держи! – прохрипел я, просовывая орущего ребенка в дыру. – Крепко держи, тля!

«Журналист» замотал головой, затем судорожно сглотнул, сделал шаг вперед и, зажмурившись, протянул руки. Я буквально вложил ребенка в его неуверенные, дрожащие ладони. Тот подхватил мальчика и, пятясь, оттащил его вглубь балкона. Первый пошёл!

Я обернулся. Маша, вся в слезах, уже подталкивала ко мне сестру. Она, как самая старшая, пыталась казаться стойкой, но ее нижняя губа предательски тряслась, а глаза были огромными от страха. Я подхватил Светку под мышки. Ее тонкие пальцы впились в мою шею.

– Всё, дочка, всё… – хрипло прошептал я, переваливая ее через подоконник.

Я разжал ее пальчики, развернул к разбитому окну и осторожно передал трусоватому помощнику ее следом за братом. «Журналист», окрыленный первым успехом, поймал ее уже чуть увереннее, оттащил в сторону. Оставалась Машка. Она бросилась ко мне, и я в последний раз натужно напряг спину, поднимая и переправляя девчушку на относительно безопасную территорию.

Всё! Я с облегчением выдохнул. Все живы. Все спасены. Я сумел! Я сделал это! Мои легкие горели огнём, сердце колотилось где-то в горле, а ноги подкашивались. Я сделал глубокий прерывистый вдох, собираясь с силами для обратного и немыслимого пути через этот злосчастный карниз.

И в этот миг Светка, которую «журналист» уже почти загнал в комнату, вырвалась.

– Деда Петя! – в ужасе закричала она. – Персик! Я Персика забыла!

– Какой еще персик? – не понял я.

– Котёнок мой! Он там! В комнате! Он испугался, - размазывая слёзы по мордашке, голосила она, - и спрятался под диваном, а я вытащить не смогла! Спаси его, деда Петя! Ведь он сгорит!