Дознание сержанта Пиркси

Коридор был длинным и пах искусственным воздухом — рециркулированным, чуть пересушенным, с еле уловимой ноткой озона от искровых коммутаторов нуль-связи. Агата Пиркси вышагивала за офицером сопровождения и считала химические лампы на потолке. Не специально. Просто мозг делал это сам — восемь, девять, десять, одиннадцая лампа мигает, надо сказать кому-нибудь, хотя зачем, не её ячейка, не её лампа.

— ...канал управления теперь передается через позитронный нуль-конвертер в модифицированном диапазоне, — объяснял офицер. — Задержки сигнала в боевых условиях не превышают допустимых значений. Фактически — нулевые. Раньше передавали по радио, поэтому станция отправки команд управления находилась от точки боя не дальше нескольких световых секунд. Иначе задержка управления становилась несовместима с динамикой боя. Теперь мы на Таурусе, в полностью безопасной зоне, да еще и в бункере. За пределами действия огневых систем противника. Спасибо имперским инженерам.

— Угу, — рассеянно ответила Агата.

Офицер покосился на неё через плечо. Она смотрела на его воротник. Вторая пуговица сверху была застёгнута не в ту петлю — воротник чуть перекошен вправо. Это раздражало непропорционально сильно.

— Вы поняли, что я сказал про задержки?

— Нулевые, — повторила она. — Инженеры пробили канал управления через нуль-конвертер, раньше так не умели. Поэтому экипаж управляет кораблём без задержки и при этом находится в безопасном бункере, а не на дистанции световых секунд от театра боевых действий. Это технический прорыв, которым гордится адмиралтейство.

Пауза.

— Именно, — сказал офицер, уже без покровительственной интонации.

— Вы знаете, что у вас пуговица не в ту петлю?

Он остановился, посмотрел вниз, поморщился. Расстегнул, застегнул правильно. Шагнул дальше. Агата почувствовала мгновенное облегчение — и тут же потеряла нить того, что он говорил до этого. Что-то про протоколы. Или про связь. Или про то и другое.

— Простите, — сказала она. — Переход с внутренней связи на внешнюю — это отдельная клавиша или комбинация?

Пауза была чуть длиннее, чем нужно.

— Комбинация, — сказал офицер. — Восемь и правый альт, удерживать три секунды. Я это уже говорил.

— Я знаю. — Агата чуть смутилась. — Просто хочу убедиться.

Это была неправда — она не запомнила, потому что в тот момент думала про лампу. Но объяснять это было дольше, чем соврать.

Офицер покинул ячейку удаленного управления орудием правого борта, но и без него внутри было тесно.

Три шага в ширину, четыре в длину. Бетонные стены — некрашеные, только загрунтованные, с характерной шероховатостью военного строительства. Потолок низкий, та же люминесцентная полоса. Бункер, три уровня вниз от поверхности. Агата это знала. Агата это приняла как факт. Ее мозг любил факты, как нумизмат монеты.

Кресло оператора возвышалось у пульта — литое, покрытое мягким композитом, с подлокотниками и тактильной обратной связью для интуитивного управления поворотом стрелковой башни. Разработка психомоторного отдела. Гордость инженерного корпуса. Чтобы оператор удаленного управления хоть немного ощущал себя находящимся на борту.

Агата села. Подвинула кресло на сантиметр влево. Подвинула ещё на полсантиметра назад. Лучше — но левый подлокотник всё равно чуть выше правого, или это ей кажется. Она положила руки. Подумала. Решила, что кажется.

Сначала обязательная медитация. Не личная привычка, часть устава. Успокоить дыхание, принять пространство капсулы, стать частью системы.

Агата закрыла глаза и представила себя летящей среди звезд. Привычно. Хорошо действует. Вдох, выдох. Состояние близкое к сну, но не переходящее этой границы. Пульс замедлился, дыхание стало ровным, как на тренировках по фридайвингу в бассейне Имперской Академии.

Достаточно. Агата открыла глаза.

Перед ней — три экрана. Левый: тактический радар, сектор правого борта, дуга в сто десять градусов. Центральный: прицельный комплекс орудия, сейчас тёмный, в режиме ожидания. Правый: телеметрия орудийного контура — температура накопителей, уровень заряда, готовность к залпу, процент износа фокусирующей матрицы, угол азимутального поворота башни и возвышения. Износ матрицы всего шесть процентов, недавно меняли, прошла один бой, не очень интенсивно. Это терпимо. До критического порога ещё далеко.

Она надела гарнитуру. Теперь показалось, что правый подлокотник чуть выше левого. Щёлкнула застёжка на затылке. В ушах — тишина, потом лёгкое шипение открытого канала, потом голос диспетчера:

— Перекличка операторов удаленного управления беспилотным канонерским ботом БКБ-19. Командир, капитан второго ранга Белов.

— Здесь, — ответил другой голос, чёткий, без интонации.

— Навигатор, капитан третьего ранга Зайцев.

— Здесь.

— Инженер щитов, лейтенант Орлов.

— Здесь.

— Инженер-энергетик, капитан-лейтенант Голубев.

Пауза в полсекунды.

— Здесь.

— Стрелок левого борта, старший сержант Лавров.

— Здесь.

— Стрелок правого борта, сержант Пиркси.

— Здесь, — произнесла в микрофон гарнитуры Агата.

Короткая тишина. Потом голос Белова — ровный, профессиональный:

— Экипаж в сборе. Ждём боевого расписания. Всем проверить системы передачи канала управления. Технология новая, необкатанная. Ориентируемся на непрерывность канала телеметрии.

Агата посмотрела на телеметрию орудия. Выровняла угол возвышения до нуля. Задержки, действительно, не было никакой. Раньше это было проблемой, выручало лишь то, что у противника положение складывалось не лучше. Температура накопителей — триста семь кельвин, норма. Заряд — полный. Она переключилась на радар — пусто, только собственный корабль в центре и фоновый шум дальнего сканирования. Переключилась на прицел — тёмный экран, перекрестие в центре, ждёт цели.

Всё в порядке.

Голоса в канале молчали. Профессионально, без лишних слов. Она подумала, что хотела бы знать, как они выглядят — Зайцев с его чёткими короткими командами, Голубев с этой полусекундной паузой перед ответом, Лавров, который сказал «здесь» так, будто это единственное слово, которое он знает. Интересные голоса. Хорошие.

Она поставила правый локоть на подлокотник. Он был всё-таки чуть выше левого.

Или это кресло перекошено.

Или это она.

Боевая тревога пришла без предупреждения — короткий двойной сигнал в гарнитуре, и сразу голос Белова:

— Боевое расписание. Цель — соединение противника, три вымпела, курс сближения двести семнадцать, дистанция четыре световые секунды. Расчётное время контакта — девять минут. Всем готовность.

Агата уже смотрела на радар. Три отметки — плотной группой, идут уверенно, без манёвра уклонения. Или ещё не знают, что их видят. Или знают и не боятся.

— Голубев, — сказал Белов, — энергобаланс.

— Орудия в приоритете, — ответил Голубев, и снова полусекундная пауза перед первым словом, словно решал, говорить или нет. — Щиты на семидесяти двух процентах номинала. На залп хватит с запасом, потом отдам на щиты.

— Орлов?

— Щиты на минимуме, потом подхвачу. Пока по нам не бьют, норма.

— Лавров, Пиркси — орудия к бою.

— Готов, — сказал Лавров.

Агата уже переключила центральный экран в боевой режим. Прицельный комплекс ожил — перекрестие сместилось, захватывая сектор, телеметрия правее показала рост температуры накопителей: триста семнадцать, триста двадцать один, накопители принимают заряд от энергосистемы.

— Готова, — сказала она.

Девять минут — это почти вечность и почти ничего одновременно. Агата переключалась между экранами быстрее, чем нужно: радар, прицел, телеметрия, снова радар. Три отметки сократили дистанцию до трёх световых секунд. Хорошо идут.

— Пиркси, — голос Белова, ровный. — Прицельный комплекс — автозахват или ручной?

— Ручной, — ответила она.

Короткая пауза. Белов не спросил почему. Хорошо.

Два и девять световых секунды. Система наведения начала считать упреждение — Агата видела цифры на правом краю прицельного экрана, как они медленно сходятся к оптимальному вектору. Слишком медленно. Она уже видела, куда уйдёт крайний левый вымпел через двенадцать секунд — он тянулся чуть в сторону от группы, самую малость, но достаточно. Манёвр рассредоточения. Начинают понимать, что их видят.

Она повела перекрестие вперёд — туда, где вымпел окажется, а не где он есть.

Потом пришёл щелчок.

Не звук — ощущение. Будто кто-то убрал слой ваты между ней и экранами. Всё лишнее провалилось куда-то вниз: голоса в канале, температура в ячейке, неправильный подлокотник — и осталась только трехмерная геометрия, размазанная в четвертой координате времени. Чистая, холодная, прозрачная.

Вектор цели. Скорость — четыре и семь десятых градусов в секунду. Дрейф — ноль целых три градуса в секунду влево. Поправка на гравитационный градиент планеты в секторе — компенсировать вниз на одну целую восемь. Время полёта импульса до расчётной точки — две секунды.

Система наведения ещё считала, но Агата уверенно нажала гашетку.

Вспышка на тактическом радаре — отметка крайнего левого вымпела мигнула и сменила курс: резкий манёвр уклонения, слишком поздний. Попадание. Не критическое — корабль противника жив, но щиты просели.

— Есть касание, правый борт, — сказал Голубев, и в его голосе впервые появилось что-то, что не было там раньше. Не эмоция — скорее её тень.

— Хорошо, — произнес Зайцев.

Агата уже вела второй вымпел.

Лавров ударил с левого борта — синхронно, без команды Белова, сам выбрал момент. Центральный вымпел получил два попадания с интервалом в двенадцать секунд — щиты противника сложились, корабль начал манёвр отхода.

— Зайцев, уклонение вправо двадцать, — скомандовал Белов.

— Вправо двадцать, — подтвердил Зайцев, и корабль начал манёвр — плавно, точно.

Агата почувствовала лёгкое смещение в кресле — система тактильной имитации работала, создавая иллюзию живого пространства, чтобы чувствовала корабль и поворот башни не только по приборам.

Третий вымпел противника перестал сближаться и начал набирать дистанцию — прикрывал отход повреждённого. Агата переключила прицел, просчитала вектор отхода, поняла, что дистанция уже на грани эффективного огня.

— Голубев, мощность орудия правого борта — максимум, — попросила она.

Пауза. Полсекунды.

— Накопители на пределе, — ответил Голубев. — Перегрев через два выстрела.

— Один, — сказала Агата. — Хватит одного.

Ещё полсекунды. Потом:

— Мощность — максимум.

Температура накопителей прыгнула на экране телеметрии: триста сорок, триста пятьдесят восемь, триста семьдесят два. Накопители пели — это тоже была иллюзия, но по тону звука понятно наполнение энергией корабля, находящегося в паре световых лет от Агаты.

Она выстрелила.

На тактическом радаре третий вымпел противника вспыхнул ярко, сменил отметку — и замер. Не манёвр. Дрейф. Потеря хода.

— Цель три — потеря манёвренности, — доложил Зайцев ровно.

Агата опустила руки на подлокотники. Температура накопителей медленно ползла вниз: триста шестьдесят, триста сорок четыре. Матрица фокусировки — девять процентов замутнения. Потратила три процента за один бой. Терпимо.

В канале — тишина. Рабочая, профессиональная. Белов не хвалил и не комментировал — просто вёл протокол результатов. Орлов доложил состояние щитов. Голубев — баланс энергии после залпа.

Агата смотрела на радар. Три вымпела противника уходили — один своим ходом, два в дрейфе.

Хорошо получилось. Очень хорошо.

Она поняла, что улыбается — и что никто этого не видит.

Следующий бой начался через сорок минут. Причем в той же точке пространства. И это было странно, потому что обычно экипаж операторов переключают с одного корабля на другой чисто программно, чтобы не гонять технику через нуль-пространство. Корабли выводятся на ключевые позиции, все одинаковые, а экипажу дают удаленное управление то одним, то другим. Впррочем, было два объяснения, не вызвавших тревогу. Одно — что точка расположения текущего корабля оптимальна. Вторая — теперь канал шел через нуль-конвертер, и это могло мешать произвольному переключению.

«Наверняка нуль-канал не так просто пробить, а экипажей достаточно, так что каждому теперь выделяют свой корабль», -- подумала Агата, впитывая всем телом сигнал к атаке.
Он ее настраивал на боевой лад, скручивал сознание в почти материальный, предельно острый фокус внимания. Без него мысли блуждали, цеплялись за окружающую обстановку. Это непродуктивно.

На этот раз — пять вымпелов.

— Голубев, — сразу сказал Белов, — щиты в приоритет.

— Принято, — ответил Голубев.

Агата уже смотрела на радар. Пять отметок, рассредоточенные, идут веером — опытный командир у противника, не даёт накрыть залпом сразу несколько.

«А вот наш корабль под прицелом, — подумала Агата. — Накроют, тогда конец не только кораблю, но и каналу связи. Но как раз в туалет схожу, пока будут переключать».

Лавров с левого борта получил целеуказания на два вымпела, она с правого — тоже на два, пятый в центре, под огнём обоих орудий или под манёвром уклонения.

Щелчок — и геометрия снова стала прозрачной.

Первые десять минут шли хорошо. Очень хорошо — Зайцев предугадывал манёвры противника на ход вперед вперёд, Голубев перераспределял энергию между щитами и орудиями с точностью, которая граничила с предвидением, Лавров и Агата работали в унисон, будто договорились заранее. Белов вёл бой жёстко и чисто.

Помогало и то, что противник управлял кораблями с заметной даже человеку задержкой — у «бабуинов» не хватало ума на разработку технологий нуль связи.

Потом что-то начало меняться. Задержки управления не было, телеметрия с корабля приходила мгновенно, но начали тормозить сами операторы.

Сначала — Голубев. Агата запросила данные по балансу энергии — пауза перед ответом растянулась с привычных полсекунды до полутора. Цифры пришли правильные, точные, но поздно. Она не стала комментировать, хотя это помешало ей выстрелить. Как говорили давние предки — не зная броду, не суйся в воду.

Потом — Зайцев. Противник начал манёвр охвата справа — Агата видела его за три секунды до того, как он стал очевидным. Зайцев отреагировал правильно, проложил контрманёвр, но на секунду позже, чем она ожидала от него после первого боя. Корабль уклонился — но щиты правого борта приняли касательное попадание. Кресло послушно имитировало удар. Агата напряглась. От нее перестало что-то зависеть. Противник работал на опережение, даже имея задержку по каналу управления.

— Орлов, щиты?

— Шестьдесят один процент, — ответил Орлов ровно.

Очень ровно. Без того микронапряжения, которое бывает у человека, когда его борт только что получил попадание.

Агата выстрелила по третьему вымпелу и промазала — на полградуса, смешная ошибка, злая. И не своя. Орлов слишком поздно и резко провел торможение. Но не попеняешь же командиру во время боя.

— Чёрт, — сказала она в канал.

Не по протоколу. Просто вырвалось.

Никто не ответил.

Она взяла следующую цель. Лавров работал точно, технически безупречно — но перестал сам выбирать моменты для огня, ждал команды Белова. В первом бою он стрелял сам, чувствовал ритм. Сейчас — только по команде. Как автомат.

Белов отдавал приказы ровным голосом, без единой лишней интонации. Командовал правильно — но правильность эта стала какой-то механической, будто он решал задачу по алгоритму, а не вёл бой.

«Усталость, — подумала Агата. -- Второй бой за сорок минут, нормально».

Она уложила четвёртый вымпел противника точным попаданием в двигательный отсек и позволила себе секунду удовлетворения и небольшого нарушения протокола внутренней связи. Эмоции перехлестывали, их трудно было удержать.

— Вы видели? — произнесла она в микрофон. — Видели, да? Прямо в корму. Я специально целилась в корму — красивее, чем в щиты.

Пауза.

— Видел, — ответил Лавров.

И через несколько секунд — выбрал цель сам, не дожидаясь Белова. Ударил точно, уверенно.

Агата это заметила. Отложила в ту часть мозга, которая собирала паттерны — не специально, просто мозг это делал сам, фоном, пока она работала.

Пятый вымпел оказался сложным.

Он шёл на сближение без манёвров уклонения — прямо, нагло, набирая скорость. Или пилот противника получил приказ рисковать кораблем, или за этим что-то стояло. Скорее первое, так как «бабуины» работали в радиоспектре, а не в нуль-канале на вибрациях темной энергии и, потеряв корабль, могли тут же переключить экипаж на другую беспилотную машину.

Очень скоро стало ясно, почему противник решил пожертвовать кораблем.

— Торпедный залп, — сухо произнес Зайцев, и в голосе впервые за последние десять минут появилось что-то живое. — Два объекта, вектор прямо на нас, скорость высокая.

— Орлов, щиты на максимум, — скомандовал Белов.

Агата не имела права приказывать, просто уточнила:

— Мне хватит остатка на один выстрел.

Пауза полторы секунды, очень долго. Потом:

— Принято. Перераспределяю.

Она уже вела пятый вымпел. Торпеды шли быстро, Орлов насыщал энергией щиты, Зайцев начал манёвр уклонения. В этот момент всё произошло почти одновременно.

Одна из торпед прошла по касательной — щиты приняли удар, корабль бросило. Система тактильной обратной связи отработала мгновенно — Агата почувствовала резкий толчок, направленный, сильный, совсем не похожий на плавную инерцию манёвра.

Мозг Агаты помимо ее воли отметил целый набор признаков — резкость удара, амплитуду, какой раньше не было, остаточную вибрацию. И тут же поняла, что амплитуда, едва не выкинувшая ее из кресла, слишком, слишком большая, и механизм кресла при текущей конструкции стойки крепления такую не даст.

Будто кто-то ударил молотом Тора в борт капсулы удаленного управления.

Агата вздрогнула всем телом. Рефлекс. Ответ. Компенсация перегрузки, которой в бункере глубокого залегания быть не могло.

«Это я сама, — первая мысль, мгновенная. — Мышечный ответ на стресс, адреналин, так бывает, я просто дёрнулась от напряжения».

Спасительная мысль позволила Агате собраться, снова провалиться в прозрачное восприятие пространственной геометрии, не дать развиться возникающей помимо воли панике.

Вторая торпеда прошла мимо, благодаря маневру уклонения или везению, а скорее тому и другому. Но со вторым залпом такого везения ждать не стоит. Для выстрела и поражения торпед придется ослабить щиты, а это почти гарантия потери корабля.

И тут вдруг паника возникла с новой силой. Какая-то мысль, еще плохо осознанная, була тревогу.

Агата собрала волю в кулак и нажала гашетку. Пятый вымпел получил попадание — не критическое, но достаточное. Начал отход. Стало ясно, второго торпедного залпа не будет.

— Цель пять — отход, — доложил Зайцев.

— Все пять, — сказал Белов. — Бой завершён.

Агата опустила руки.

Она сидела в кресле и думала про толчок. Мышечный ответ на стресс — да, возможно. Она дёргалась и раньше, в учебных симуляциях, когда напряжение зашкаливало. Тактильная обратная связь очень реалистичная, сказали ей на инструктаже. Гордость инженерного корпуса. Но амплитуда не вписывалась в паттерн, как и остаточная вибрация корпуса. Вот только корпуса чего? Капсулы, глубоко укрытой под землей?

«Бункер заглублен в грунт», — пыталась она убедить сама себя.

Но эта попытка лишь усиливала волну накатывающейся тревоги. Паттерн не сходился. В грунте так быть не может.

Она пыталась отогнать мысль, но такое получалось не часто. Даже просто прекратить считать лампы или трещины на стеклоновой мостовой — задача не из простых.

В таких случаях спасает действие, даже бессмысленное. Агата переключила экран телеметрии. Матрица фокусировки — потеряла еще четыре процента прозрачности. Накопители остывали.

И тут словно прорвало плотину сдерживания мыслей.

Дело было не только в амплитуде удара, не только в вибрации, но и в том, как вел себя экипаж. Люди так не работают. Откуда эта деградация реакции вообще? Усталость? Но почему, стоит выругаться или сказать что-то вне рамок протокола обмена командами, деградация не только прекращается, но и функции всех операторов восстанавливаются, даже выходят на новый уровень?

Это была загадка почище загадки удара.

Фоном, в той части мозга, которая собирала паттерны, начали рождаться выводы из наблюдений. деградация нарастала примерно двадцать минут. Триггер восстановления — её голос, её промах, её руганьпо внутренней связи. Лавров ожил через минуту после этого. Время возврата — полторы-две минуты. Воспроизводимо.

В канале рабочая тишина.

Правый подлокотник был всё-таки чуть выше левого.

Четвёртый бой начался через два часа. И уже стало ясно — смены корабля не будет. Похоже, именно БКБ-19,безэкипажныйканонерский бот Имперского Космического Флота, закрывал удобный подход к зоне гравитационного маневра для прыжка бабуинской эскадры вглубь занятой Российской Империей зоны пространства.

Агата к этому времени поняла всё Не догадывалась, именно знала. Картина сложилась чисто, без белых пятен, и она перестала с ней спорить. Сидела в кресле, смотрела на тёмные экраны и думала не о том, правда ли это, а о том, что делать с этим знанием прямо сейчас, в бою, который ещё не начался, но уже шёл к ней, судя по данным тактического радара.

Восемь вымпелов. «Бабуины» явно собирались взять штурмом удобную для разгона зону самой массивной планеты системы — Мирта-4.Тут бы не помешало подкрепление, но вряд ли успеют перебросить через нуль-пространство еще парочку БКБ.

Белов объявил боевое расписание — голос ровный, точный. Голубев дал предварительный баланс энергии. Зайцев проложил курс сближения. Всё чисто. Всё правильно.

Агата надела гарнитуру поплотнее и приняла решение.

Не ждать деградации. Не реагировать на паттерн — опережать его.

— Голубев, — сказала она, когда экипаж ещё только входил в боевой режим, — у тебя сейчас самая сложная работа из всех нас. Восемь вымпелов, все с разных бортов. Я не командир, но ситуация не простая, давайте сэкономим энергию на маневрах, дадим больше на левый борт, Лавров точно не хуже меня.

Это было ложью. Агата прекрасно понимала, то из-за своей нейроотличности стреляет лучше. Но не всегда, только в фазе гиперактивности. Сейчас это не имело значения. Ей нужно было удержать Голубева и Лаврова, или что там было вместо них, от деградации путем эмоционального вовлечения. Это точно работало. А дальше ситуация покажет.

Пауза короткая, живая.

— Буду держать запас, — ответил Голубев.

Голос совсем не тот, что в начале третьего боя. Другой. Куда более вовлеченный.

— Зайцев, — продолжила она, — помнишь манёвр с градиентом? Если они попробуют охват с той же стороны, там снова возникнет временное окно?

— Короче прошлого, — ответил тот сразу, без паузы. — Планета сместилась. Но есть другое, восточный фланг.

— Покажи на тактическом.

Он показал — вектор лёг на её экран через общий канал. Она изучила. Хорошо. Очень хорошо.

— Лавров, — сказала она, — я сегодня собираюсь тебя обогнать по точности. Предупреждаю честно.

— Ты же говорила, что я не хуже?

— Вот и проверим, —ответила Агата с усмешкой.

Секунда тишины. Потом — и это было новое, этого раньше не было:

— Попробуй, — сказал Лавров. —Пожелаем сержанту удачи.

Бой начался жёстко.

Восемь вымпелов работали парами — скоординировано, плотно, каждая пара прикрывала другую. Агата поняла схему на второй минуте: они не атакуют, они давят, держат под постоянным огнём, ждут просадки щитов.

И это было по-настоящему страшно. Потому что вывод из наблюдений оказался простым и пугающим. Агата находилась на борту корабля. Не в бункере, не на безопасной планете. Это объясняло все. Офицер солгал, инженерам не удалось протолкнуть канал удаленного управления через нуль-конвертер. И чтобы избавиться от задержки, обойти «бабуинов», весь экипаж поместили на борт канонерского борта. Но ясно было и другое. Белов, Зайцев, Орлов, Голубев, Лавров —никто из них не был человеком. Чем они были, Агата могла лишь предполагать, но никакие люди не ведут себя так. Нейротипики не ведут, нейроотличные не ведут тоже. Возможно, инженеры сделали прорыв в машинном обучении, но тоже сомнительно. Все модели галлюцинировали при недостатке данных. Эти нет. Они просто деградировали и начинали тормозить, если не дать им на вход самой простой человечности —эмоций, ощущения тела. Получив это, они на время превращались почти в людей. Потом снова деградация.

В общем, если уничтожат БКБ-19,Агате тоже конец. Физически. Пробоина, вскипание крови. Приятного мало.

— Орлов, — бросил Белов, — щиты держат?

— Семьдесят восемь, — ответил Орлов. — Пока держат.

— Голубев, мне нужен полный заряд на следующий выстрел, — сказала Агата, не в силах побороть страх, но стараясь не лишиться рефлексов стрелка.

— Через двадцать секунд.

Она не ждала двадцать секунд — она работала по ближней паре, методично, выбивая манёвренность. Не уничтожать — обездвиживать. Это замедляло накопление энергии для полноценного выстрела, но лишало противника возможности маневрировать, без чего пара становилась предсказуемой, и тогда Лавров мог добить с левого борта.

— Лавров, крайняя левая пара — я лишаю их манёвра, ты добиваешь.

— Принял.

Голубев понял без слов, вот что значит отсутствие деградации, он начал прокачивать орудия по обоим бортам равномерно, с учетом низкоэнергетичных выстрелов Агаты. Это сработало — она срезала им двигатели, на которые щиты не накинешь. На это хватало энергии. Лавров дождался полного накопления и накрыл оба вымпела двумя выстрелами. Чисто. Быстро.

— Два из восьми, — произнес Лавров.

И в голосе — азарт. Настоящий, живой, не протокольный.

— Шесть осталось, — сказала Агата. — Не расслабляйся.

— Возможен торпедный залп, — добавил Орлов.

На восемнадцатой минуте Агата ощутила по тону переговоров первые признаки деградации — не ждала двадцать минут, поймала раньше, потому что теперь знала, что отслеживать. Голубев чуть замедлился. Зайцев ответил на её запрос правильно, но без той доли секунды предвидения. Азарт и вовлеченность начали падат ьу всех.

Она не стала ждать.

— Зайцев, — сказала она, — я тут подумала. Ты за этот бой уже трижды вытащил нас манёврами, которые я бы не придумала. Как ты держишь в голове гравитационные градиенты всего сектора одновременно?

— Привычка, — ответил Зайцев, потом добавил чуть тише: — Долго летаю.

— Сколько?

Пауза. Другая пауза — не задержка деградации, а что-то другое, будто он что-то решал.

— Долго, — повторил он.

— Завидую, — пробурчала Агата. — У меня каждый раз как первый. Мозг не держит пространство дольше десяти минут, потом начинает заново. Особенность восприятия

— У тебя другое, — сказал Зайцев. — Ты видишь то, что я пропускаю.

— Что, например?

— Пространство в секторе.

Агата засмеялась — коротко, неожиданно для себя самой. Настоящий смех, не для канала.

И через минуту экипаж работал так, как не работал ни в одном из предыдущих боёв.

Последние три вымпела противника попытались прорваться одновременно — с трёх векторов, быстро, ва-банк. Классический манёвр отчаяния.

— Зайцев, — скомандовал Белов, — варианты.

— Два, — ответил Зайцев мгновенно. — Первый: уходим в восточное окно, теряем сектор огня правого борта на восемь секунд. Второй: держим позицию, экономим на маневре, Голубев бросает всё на орудие, плюем на щиты, Пиркси и Лавров работают на опережение.

— Второй, — сказала Агата раньше, чем Белов успел решить. — Лавров, левый твой, правые два мои, я беру их по очереди, сначала ближний.

Три секунды — и три вымпела шли прямо на них.

Щелчок в голове. Геометрия — чистая, прозрачная, холодная.

Первый — ближний, вектор прямо, скорость высокая, упреждение максимальное, с учетом дистанции в полторы световых секунды. Выстрел.

Попадание.

Второй — дальше, уходит вправо, алгоритм уклонения, цикл восемь секунд — нет, другой алгоритм, новый, они сменили. Она поймала его на второй секунде. Выстрел.

Попадание.

Лавров накрыл третий — одновременно со вторым её выстрелом, не дожидаясь результата, просто зная, что она не промажет.

Три отметки на радаре мигнули и замерли.

Тишина в канале — секунды три, абсолютная.

Потом Голубев сказал — и голос был совсем не тот, что в начале первого боя:

— Все восемь.

— Все восемь, — подтвердил Белов.

Лавров ничего не сказал. Но не потому, что не говорил — канал внутренней связи прервал канал внешней.

Голос в гарнитуре оказался незнакомым — не офицер сопровождения, не технический персонал. Спокойный, немолодой, без интонации приказа.

— Сержант Пиркси. С вами говорит адмирал Крестовский. У нас есть разговор. Не короткий.

Агата посмотрела на пустой радар.

— Я слушаю, — сказала она.

— Сначала мы подготовим вас к нуль-прыжку.

— Я не в бункере?

— Нет. Мы погрузили вас в гибернацию во время уставной медитации. Доставили на корабль. Там была оборудована идентичная капсула.

— Но зачем? Я могла бы ободрять экипаж, кем бы они ни были, из бункера. Мне для этого не надо было рисковать жизнью.

— Вы не знаете всей картины, — ответил Крестовский. — Поговорим на планете.

Путешествие с орбиты Тауруса заняло сорок минут.

Агата сидела пристёгнутой и смотрела в иллюминатор размером с ладонь. Сначала — стыковочный отсек, металл, темнота. Потом щелчок отстыковки, короткий толчок — и звёзды. Настоящие, не на экране. Она смотрела на них дольше, чем сама ожидала.

Потом показалась планета, серо-голубая, с тонкой полосой атмосферы, без зелени, без облаков. Таурус. Она тут уже была, она отсюда должна была управлять БКБ-19, но вышло иначе. Впрочем, планета все равно притянула её — административный узел имперского флота в секторе, куда уж тут денешься.

Посадка прошла мягко. Капсула осторожно коснулась стеклоновой посадочной платформы, рационально распределила вес на опорах и приняла полную меру гравитационного притяжения. Агата отстегнула ремни, потёрла плечо.

Люк открылся. Воздух снаружи — сухой, прохладный, как высоко в горах на Земле.

Она вдохнула полной грудью.

На платформе ждал офицер — немолодой, в форме без лишних знаков, только адмиральские звёзды на воротнике. Невысокий, плотный, с лицом человека, который давно перестал притворяться, что не устал.

Крестовский. Агата видела его снимки.

И голос тот же, что в гарнитуре. Спокойный, без интонации приказа.

— Сержант Пиркси, — сказал он. — Идёмте.

Кабинет располагался в низком здании из серого камня — без окон, без украшений, с толстыми стенами. Внутри стол, два кресла, картриджи с питьевой водой. Никаких экранов, никакой тактической аппаратуры. Агата села. Крестовский налил воду — ей, себе — и сел напротив.

Помолчали секунду. Потом он сказал:

— Спрашивайте.

— Почему я должна была быть на борту? — сказала Агата. — Я могу ободрять экипаж голосом. Говорить живое в канал. Триггерить восстановление. Для этого не нужно рисковать жизнью — это можно делать из настоящего бункера, через любой канал связи. И кто они? Нейромодели нового поколения?

Крестовский кивнул — без удивления, как человек, который ждал именно этого вопроса.

— Нет, — сказал он. — С Тауруса или с Земли управлять нельзя. По той же причине, по которой нам до сих пор не удалось пропихнуть канал управления через нуль-конвертер. Слишком плотный поток данных.

— Какой поток? Это обычная речь! Голосовая связь прекрасно транслируется через конвертер.

Он встал, подошёл к стене — там оказалась панель, Агата не заметила сразу. Развернул схему: корабль в разрезе, ячейка оператора в центре, от неё — тонкие линии ко всем узлам системы управления.

— Дело в том, что экипаж во главе с Орловым, в состав которого вы вошли, не является нейромоделями. Не смотря на успехи машинного обучения, на мощные кластеры и сотни миллиардов параметров, суть моделей не изменилась. Они лишь машины для сортировки данных. И если данных не хватает, они все равно должны выдать ответ на входящие токены, что заставляет их галлюцинировать. Вся история боевого применения нейромоделей состоит из кровавых ошибок, начиная с первых применений в Ираке почти три сотни лет назад. Мы решили пойти дальше. Мы записали на кристаллы копии личностей добровольцев, первоклассных профессионалов, вашего уровня, сержант, и повыше. Это предельно секретная информация, но я уже понимаю, что вы согласитесь на мое предложение, и у вас не будет физической возможности разгласить тайну.

— Вот как? — Агата напряглась.

— Вот так. — Адмирал пожал плечами. — Суть в том, что кристаллы деградируют. Не сами они, а личности в них, когда приходят подсознательные сигналы об отсутвии обратной связи с телом. И ее очень трудно эмулировать, и ее невозможно пропихнуть через нуль-конвертер. Личность, записанная на кристалл, примерно через полчаса начинает ощущать отсутствие тела, как бы ищет его, на это уходят ресурсы и происходит заметное торможение, сводящее на нет все преимущества расположения экипажа на борту, по старинке.

— И как вы это решили?

— Наличием на борту одного живого тела, — спокойно ответил Крестовский. — Ваше кресло и гарнитура читают физиологию. Сердечный ритм. Кожно-гальваническую реакцию. Микродвижения — то, что тело делает само, без участия сознания. Гормональный фон.

Он провёл рукой по схеме.

— Всё это система собирает с сенсоров кресла, с датчиков в гарнитуре, с воздуха в ячейке — и передаёт кристаллам через внутреннюю шину корабля. Это и есть канал, который держит их живыми. Не только голос, тело куда больше. Кристаллы ощущают его, как собственное.

— И этот канал нельзя передать через нуль-конвертер, — уточнила Агата.

— Нельзя. По той же причине, по которой нельзя передать канал управления — слишком плотный, слишком многомерный. Нуль-конвертер работает с дискретными пакетами. Физиология — непрерывный поток. Любые потери — и кристаллы получают обрывки. Мы проверяли: обрывки хуже, чем ничего. При фрагментированном сигнале деградация ускоряется в три раза по сравнению с полным отсутствием живого человека.

Агата смотрела на схему.

— Потому что они чувствуют, что там кто-то есть, но не могут дотянуться, — сказала она.

Крестовский посмотрел на неё. Помолчал секунду.

— Примерно так, — сказал он. — Наши нейробиологи формулируют иначе. Но по сути да.

— Значит, живой человек должен быть физически на борту. В зоне боя. Всегда.

— Всегда. Всего двадцать семь боевых операций за год. Двадцать семь человек, вроде вас. Двое погибли.

Агата взяла стакан с водой. Выпила медленно, думая. Вода была холодной и без вкуса. Обычная вода.

— Сколько кораблей потеряли бы без программы?

Крестовский вернулся к столу, сел. Взял свой стакан, поставил обратно, не выпив.

— За тот же период — по статистике предыдущих кампаний — около сорока станций удаленного управления на дистанции от двух до четырех световых секунд от точки боя были уничтожены. От восьми до восемнадцати операторов каждая. Считайте сами.

Агата посчитала. Не вслух — просто цифры сложились в голове сами, быстро, как всегда складывались цифры.

— Пятьсот-семьсот человек, — сказала она.

— Нижняя граница.

Она смотрела на стол. На воду в стакане. На руки Крестовского — крупные, немолодые, со старым ожоговым шрамом на левом запястье.

— Вы не спрашиваете, считаю ли я это справедливым, — сказала она.

— Нет, — сказал Крестовский. — Это не мой вопрос.

— Чей?

— Ваш. Каждый решает сам. Я излагаю факты. Предложение вы уже наверняка сформулировали.

— Не сформулировала, — призналась она.

— Записать вашу личность на один из кристаллов. После этого программа полной изоляции. Никто не должен знать о программе.

— Изоляции я не очень боюсь. И это поможет?

— Очень. Нам нужны записи профессионалов. Но на борту уже будете не вы. Другой живой человек.

— Который может погибнуть, как могла погибнуть я.

Крестовский не ответил.

Агата встала. Подошла к стене со схемой. Смотрела на линии от ячейки ко всем узлам корабля — тонкие, как нервные волокна.

— Я согласна на запись. А изоляция будет где?

— Это секретная информация, но вам понравится. Я уверен. Всем нравится.

Прибор для записи оказался очень походим на кресло и гарнитуру оператора. Агата ничего не ощутила, просто сидела полтора часа, считая разноцветные искры индикаторов. У этого кресла подлокотники были одинаковыми.

Дальше Агату конвоировали роботы. Ни один человек не должен был знать ее дальнейшей судьбы, кроме тех, кто её придумал. Один из них адмирал Крестовский. Он встретил Агату под конвоем уже на взлетной площадке.

— Теперь можно узнать, — произнес он, и дал жест роботам на полное выключение. — Вы отправитесь на Вальгалу. Эта планета отсутствует в каталогах, а звездная система достаточно защищена, чтобы отразить любую попытку вторжения, даже если кто-то обратит на нее внимание. Это планета-курорт, с идеальным климатом, гравитацией, атмосферой, океанами, разнообразными ландшафтами. Там проживают все, кто согласился сделать запись собственной личности. Стрелки, навигаторы, командиры экипажей. Общим числом сто двадцать пять человек. Примерно треть женщины. Многие с СДВГ, как и вы. Особенно операторы стрелковых комплексов. По понятным для вас причинам. С этой минуты любое ваше желание или прихоть имеют статус секретного закона, обязательного к исполнению. Вы получите абсолютно всё, на что хватит вашей фантазии. Любой дом в любом месте планеты. Захотите общаться, сможете общаться с теми, кто на планете, захотите уединения — места хватит в любой точке. Возможно, мы еще увидимся. Я бываю там. А теперь вы свободны. Можете занят место во взлетной капсуле.

— Один вопрос, — сказала она не оборачиваясь, уже у люка.

— Да.

— Та копия, которую вы сняли. Она сейчас где?

— На борту «Святой Ольги». Крейсер уже получил новые координаты для патрулирования.

— Она думает, что в бункере.

— Да.

— Она не знает про этот разговор.

— Нет. Копирование было до нашей беседы. Копия имеет все ваши воспоминания до момента процедуры. Этот разговор только наш.

Агата вздохнула и протиснулась в люк.

После посадки на Вальгалу наступила тишина. Только щелчки остывающего металла, и что-то снаружи, тихое, неритмичное, живое.

Агата не сразу поняла, что это ветер.

Она отстегнула ремни. Встала — ноги держали нормально, голова не кружилась. Нажала на люк.

Он открылся с лёгким хлопком выровнявшегося давления — и воздух ударил в лицо раньше, чем она успела выйти. Живой, влажный, тёплый, с запахом травы и чего-то цветущего, чего она не могла назвать, потому что никогда раньше не чувствовала.

Агата соскочила в высокую сухую траву.

С минуту просто дышала — полной грудью, медленно, как на тренировках или во время медитации.

Трава была примерно по пояс и шуршала от любого движения.

На поляне стояли люди.

Человек тридцать, может больше, она не посчитала, не захотела считать. Они направились к ней к ней — кто быстро, кто неспешно. Некоторые махали, не торжественно, не по-военному, без строя и без протокола. Просто так, как машут своим.

Агата не двигалась.

Она смотрела на них, на лица, которых никогда не видела, на людей, которые знали то, что знала она, которые прошли то, что прошла она, которые стояли на этой траве и дышали этим воздухом раньше — месяц, год.

Первый подошедший — невысокий, светловолосый, с усталыми глазами человека, который много летал, протянул руку.

— Зайцев, — сказал он. — Навигатор. Бывший.

Агата пожала руку. Тёплая, настоящая, с мозолью на указательном пальце от джойстика управления.

— Пиркси, — сказала она. — Стрелок. Тоже бывший, наверное.

— Наверное, — согласился он. Улыбнулся — не широко, чуть. — Вы из какого сектора?

— Мирта-4. БКБ-19.

Зайцев кивнул — без подробностей, без расспросов. Здесь, она поняла, не спрашивали про бои. Не потому что нельзя — просто незачем. Все знали, как это бывает. Каждый по-своему, но знали.

Агата обернулась — посмотрела туда, откуда прилетела. Небо над Вальгалой, синее, с медленными облаками. Капсула за её спиной уже остывала, открытая, отработавшая своё.

Где-то там летел корабль. В нём кристалл с синим огоньком на боку. И живой человек, который думает, что он в бункере. Который скоро заметит паттерн. Который скоро начнёт говорить живое в мёртвый канал — не зная зачем. Просто потому что иначе не умеет.

Та копия — это она. Со всем, что у неё есть. С гиперфокусом и рассеянностью, с привычкой двигать кресло на сантиметр влево, с неумением молчать когда надо молчать. С невозможностью не заметить пуговицу не в ту петлю.

Агата почувствовала что-то странное — не жалость, не тревогу. Что-то тихое, почти нежное. Как будто она помахала кому-то через огромное расстояние, зная, что та не видит. Но всё равно помахала.