Дракон открыл глаза

Пробуждение...

Первое, что я осознал — это звук.

Стук. Тяжёлый, глубокий, медленный. Он заполнял собой всё: голову, грудь, уши, даже глаза, казалось, вибрировали в такт. Бум... Бум... Бум... Секунд пять между ударами, не меньше. Сердце? Моё сердце? Но человеческое бьётся иначе — часто, суетливо, как воробей в силке. А это билось, как колокол на заброшенной звоннице: редко, важно, неумолимо.

Я лежал на боку. Я понял это не сразу — просто почувствовал, что одна половина тела прижата к чему-то твёрдому и холодному, а другая — открыта воздуху. И воздух этот был странным: он не просто обдувал кожу, он проникал внутрь, щекотал изнутри ноздри, горло, даже, кажется, лёгкие. Каждый вдох давал не просто кислород, а целую историю: пахло сырым камнем, плесенью, чьими-то старыми костями, водой, которая стоит долго и неподвижно, и ещё чем-то живым, тёплым, кисловатым — может быть, мой собственный запах? Я никогда не думал, что запах может быть своим. И что его можно так явственно чувствовать.

Я попытался открыть глаза. Веки не слушались. Точнее, они слушались, но двигались не так, как надо. Приходилось напрягать какую-то мышцу, о существовании которой я раньше не подозревал, и когда веки наконец разлепились — в щёлку, в миллиметр, — свет ударил не в глаза, а в мозг. Прямо. Без посредников.

Я зажмурился снова.

«Сон, — подумал я. — Это сон. Я сплю. Сейчас я проснусь».

И я попытался проснуться тем привычным способом, каким просыпался всегда: вытолкнуть сознание из липкой темноты сна в ясность утра. Я сжал кулаки. Должны были сжаться кулаки. Пальцы должны были упереться в ладонь, ногти — впиться в кожу.

Ничего не сжалось.

Я не почувствовал пальцев. Я вообще не почувствовал руки. Вместо этого что-то дрогнуло далеко впереди, там, где, по ощущениям, должна была находиться кисть, и это «что-то» было огромным, тяжёлым, и оно шевельнулось с таким скрежетом по камню, что звук отдался в челюсть.

Сердце (если это сердце) пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось чаще — но всё равно в два раза медленнее человеческого.

Я открыл глаза рывком.

Перед мордой (перед лицом? нет, именно перед мордой) была каменная стена. Серая, в разводах, с одной длинной трещиной, ползущей сверху вниз, к лужице воды на полу. Лужица была мелкая, но я видел в ней отражение — нечёткое, тёмное, шевелящееся. Что-то там блеснуло золотом и зеленью.

Я заставил себя поднять голову.

Шея не слушалась. Она была длинная — я сразу это понял, потому что усилие, которое я приложил, чтобы оторвать голову от пола, было рассчитано на короткую человеческую шею. Я дёрнул слишком сильно, голова взлетела вверх, задралась, и я увидел над собой каменный свод, высокий, неровный, с выступами и сталактитами, свисающими вниз, как каменные сосульки. До них было метров пять, не меньше. И я понял, что если вытянет шею — достанет.

Эта мысль была первой по-настоящему страшной. Потому что она была нормальной. Я подумал об этом так, как думают о привычном: «Ага, высоко, но если встать смогу хоть носом уткнуться».

Я опустил голову. Медленно, осторожно, стараясь контролировать каждый позвонок. Шея оказалась длинной, гибкой, и каждый позвонок я чувствовал отдельно — как будто перебирал чётки. Раз, два, три, четыре... Я сбился со счёта, потому что позвонков было слишком много, и они все двигались, скрипели, терлись друг о друга, но без боли, просто с ощущением мощи, запертой внутри.

Голова легла обратно на камень. Я смотрел прямо перед собой, на лужицу. И вдруг понял, что вижу свой нос.

Нос был длинный, вытянутый, покрытый мелкими чешуйками, которые переливались тёмной бронзой с зеленцой. Ноздри — две длинные щели — раздувались сами собой, втягивая воздух. Я попытался задержать дыхание, чтобы проверить, может ли я вообще не дышать, но тело не позволило: лёгкие требовали воздуха, и я дышал, снова и снова, и каждый выдох выходил с лёгким свистом.

Я закрыл глаза. Открыл. Нос остался на месте. Я закрыл левый глаз — нос был на месте. Закрыл правый — нос был на месте. Я зажмурился, потряс головой, и от этого движения по всему телу прошла дрожь — от затылка до кончика хвоста. Я почувствовал хвост. Длинный, тяжёлый, лежащий где-то сзади, вдоль стены. Я мог им пошевелить. Я попробовал — и хвост дёрнулся, ударил по камню с глухим стуком, и от стука посыпалась мелкая крошка с потолка.

— Твою мать, — сказал я вслух.

Из горла вырвалось не это. Из горла вырвался низкий, вибрирующий рык, который прокатился по пещере, отразился от стен и вернулся ко мне эхом, усиленный в несколько раз. Я испугался этого звука. Он был чужой, звериный, и в нём не было ни одной человеческой ноты.

Я попробовал снова. Собрал губы (они тоже были другие — толстые, жёсткие, негнущиеся), попытался сложить их так, как складывают для буквы «м».

— М-м-м, — получилось мычание, низкое, гулкое, но всё равно рычащее.

— Ма-ма, — попробовал я.

Вышло: «Мр-р-р-а-а».

Я закрыл рот. Внутри поднималась паника, но странная — холодная, медленная, как этот мой новый пульс. Она не захлёстывала, а подкрадывалась, обволакивала, заставляла мысли течь вязко, как смола.

«Я сплю. Я должен проснуться. Это не может быть реальностью».

Я попытался ущипнуть себя. Я помнил, что у меня есть рука, и она должна где-то быть. Я попытался поднять её — и что-то огромное, тяжёлое, покрытое крупной чешуёй, сдвинулось с места, царапнуло когтями по камню. Лапа. Передняя лапа. Она лежала впереди, метрах в двух от морды, и была размером с хороший чемодан. Когти — чёрные, загнутые, длиной с палец — впились в камень, оставляя борозды.

Я смотрел на эту лапу и пытался понять: это моя рука? Я могу ей управлять? Я мысленно сжал пальцы. Когти впились глубже. Я разжал — лапа расслабилась. Я пошевелил самым длинным когтем. Тот дёрнулся.

— Чёрт, — прошептал я (вышло «ш-ш-ш-р-р»).

Значит, это моё тело. Я могу им управлять. Оно слушается. Но оно — не человеческое.

Я принялся изучать себя. Это было странное занятие: смотреть на своё тело и не узнавать его. Лапа была покрыта чешуёй. Крупной, ромбовидной, твёрдой на вид. Я дотронулся до неё мордой (других рук у меня не было) — чешуя оказалась холодной и гладкой, как полированный металл. Я лизнул. На вкус — камень и пыль, но под языком чувствовалась жизнь, тепло, пульсация крови.

Я повёл взглядом дальше. Локоть (локоть ли?) — сустав, выступающий вверх, тоже в чешуе. Дальше — плечо, массивное, бугристое мышцами. А за плечом — что-то огромное, сложенное вдоль спины, покрытое более мелкой чешуёй. Крыло. Я понял это не сразу — просто увидел складки кожи, натянутой на тонкие кости, и удивился, откуда я знаю, что это крыло. Тело знало. Память тела была древнее моей человеческой памяти.

Я попытался пошевелить крылом. Оно дрогнуло, приподнялось, расправилось на полметра, и я увидел перепонку — тёмно-бронзовую, почти чёрную, пронизанную жилками. Сложил обратно. Крыло легло на спину с тихим шорохом.

«Ладно, — подумал я. — Ладно. Дракон. Я дракон».

Мысль была абсурдной, но я принял её с той же холодной отстранённостью, с какой принимал всё остальное. Может быть, это защита психики. Может быть, шок. Но я не кричал, не бился в истерике — я просто рассматривал себя, как рассматривают неожиданный подарок, который не знаешь, радоваться или выбросить.

Я попробовал встать и...

Это была ошибка.

Я привык, что у меня есть центр тяжести где-то в районе поясницы. Что ноги — две, и они поднимают тело вертикально. Что можно опереться на руки, если завалишься. Здесь всё было иначе. Я попытался подтянуть задние лапы под себя — и понял, что не чувствую, где они находятся относительно туловища. Они были где-то сзади, далеко, и управлять ими вслепую оказалось почти невозможно. Я дёрнулся, завалился на бок, грохнулся о камень так, что пещера загудела. Боль пришла, но странная — не острая, а глухая, разлитая, как будто ударили по чему-то, защищённому толстой броней.

Я замер, лёжа на боку, тяжело дыша (свистя, хрипя, всеми этими новыми лёгкими). И вдруг почувствовал, что по морде течёт что-то тёплое. Я лизнул — солёное. Слеза? У драконов бывают слёзы?

Я не знал. Я вообще ничего не знал.

Я просто лежал в темноте, в каменном мешке, в теле чудовища, и пытался вспомнить, как меня зовут.

Имя крутилось на языке. Оно было где-то рядом, вот-вот готовое сорваться. Мужское имя. Простое. Я почти слышал его, почти чувствовал во рту его вкус. Но стоило сосредоточиться — имя ускользало, таяло, оставляя только пустоту и сосущее чувство потери.

Я попытался вспомнить лицо матери. Не смог. Попытался вспомнить свою комнату — увидел только размытые очертания, кровать, окно, за которым темнота. Книги? Были книги. Какие? Не помню.

Всё, что осталось от человеческой жизни — это ощущение, что она была. И знание, как говорить, как мыслить, как бояться. И это знание сейчас было единственной ниточкой, за которую я держался.

Я закрыл глаза. Открыл. Серый свет сверху не изменился. Значит, время идёт медленно. Или я пролежал здесь недостаточно долго.

Я снова попытался встать. На этот раз осторожно, медленно, прислушиваясь к каждому суставу. Сначала подтянуть задние лапы. Они послушались, но не так, как надо: вместо того, чтобы подогнуться под туловище, они упёрлись в пол и приподняли заднюю часть тела. Я задрал зад, опустив передние лапы и морду в пол. Вышло нелепо, как у собаки, которая кланяется. Я попытался перенести вес вперёд, но передние лапы не были готовы — они дрогнули, подломились, и я рухнул грудью на камень.

Боль снова пришла глухой волной. Но на этот раз я не замер — я разозлился. На себя, на это дурацкое тело, на мир, который подкинул такую подлянку.

— Встать, — прорычал я себе. — Встать, мать твою.

И встал.

Не с первой попытки. Не со второй. С пятой или шестой. Я перебирал варианты, как младенец, который учится ходить, только младенец весит десять килограмм, а я — несколько тонн. Каждый провал отдавался грохотом, каждый грохот сыпал пыль с потолка, но я вставал снова.

К тому моменту, когда я наконец утвердился на всех четырёх лапах, я дрожал от напряжения. Лапы ходили ходуном, мышцы горели огнём, но я стоял. Стоял и смотрел на себя в лужицу.

Из воды на меня смотрело чудовище. Длинная морда, два небольших роговых выступа надо лбом, глаза — один золотой, один зелёный, — с вертикальными зрачками, которые сузились в щёлки, когда я всмотрелся в своё отражение. Чешуя переливалась тёмной бронзой, кое-где с зеленоватым отливом. Из приоткрытой пасти виднелись зубы: передние — острые, как иглы, задние — плоские, массивные, дробильные.

Я смотрел на это существо, и оно смотрело на меня. Я шевельнул головой — существо шевельнулось. Я моргнул левым глазом — золотой глаз в отражении моргнул.

— Это я, — сказал я вслух. — Это я...

Мама всегда говорила, что я красавец и девки на меня постоянно заглядываются, хотя я этого не замечал.

Интересно чтобы она сказала увидев меня таким?

Мама...

И вот я решился снова попробовать заговорить.

Рык вырвался из горла, но в этот раз я не испугался. Я слушал себя, вслушивался в этот звериный звук, пытаясь найти в нём человеческие ноты. Их не было. Был только низкий, вибрирующий рокот, от которого, кажется, дрожала вода в лужице.

Я попробовал снова. Тише. Шёпотом. Я помнил, как шепчут люди — почти без голоса, одним дыханием. Я попытался изобразить это драконьим ртом.

— Я... — выдохнул я.

Получилось «а-а-а-а-а». Шипящее, свистящее, с отголоском рыка, но уже ближе к звуку, чем к рычанию.

Я повторял это снова и снова, с каждым разом все сильнее, но результата не было.

Стоя на дрожащих лапах, глядя на своё чудовищное отражение, я пытался понять почему, почему это произошло?

Я ждал, может отражении в воде ответит мне, но оно лишь корчило гримасу, взволнованными волнами, что были вызваны моими отчаянными попытками выдавить из себя, хоть что то похожее на привычную мне речь.

Я замолчал, тяжело дыша. Грудная клетка ходила ходуном, рёбра (сколько их там теперь?) двигались, расширялись, сжимались. Воздух входил и выходил со свистом. Я чувствовал, как движется воздух по трахее, как она разветвляется на две, как лёгкие наполняются, как кровь разносит кислород по телу — я чувствовал всё это сразу, и от этого знания кружилась голова.

«Надо выбраться отсюда, — подумал я. — Надо посмотреть, где я. Надо понять, что это за мир».

Я огляделся. Пещера была большая, но не бесконечная. Вход угадывался по более светлому пятну в глубине, за поворотом. Туда я и поплёлся, переставляя лапы медленно, осторожно, как сомнамбула. Каждый шаг давался с трудом — я не привык ходить на четырёх, не привык к длине своего тела, к тому, что хвост волочится сзади и цепляется за камни. Несколько раз я наступал задними лапами на собственный хвост и дёргался от боли. (Сам не пойму, каким образом хвост лез под задние лапы)

Как я не пытайся мысленно его нащупать, получалось лишь изредка дернуть им, остальное время он жил свое жизнью.

Так или иначе, я шёл.

У выхода из пещеры я остановился. Свет снаружи был ярче, чем внутри — серый, пасмурный, но всё равно резал глаза, привыкшие к темноте. Я сощурился, подождал, пока зрачки сузятся до тонких щелей, и шагнул наружу.

И замер.

Мир, в который я вышел, был огромен.

Я стоял на склоне холма, поросшего жёсткой травой и редкими корявыми деревьями, которые едва доставали мне до груди. Внизу расстилалась долина, перерезанная лентой реки, а за ней, насколько хватало глаз, тянулись леса, холмы, и где-то на горизонте — синева гор. Небо было низкое, плотно затянутое тучами, но сквозь них пробивался свет, и этот свет был другим — не таким, как на Земле. Он был гуще, желтее, и каждый луч, казалось, можно было потрогать.

Я вдохнул. Воздух пах травами, землёй, водой, и ещё чем-то далёким, дымным — может быть, деревня? Я принюхался, вытянув шею, и вдруг понял, что различаю запахи на огромном расстоянии. Вон там, за лесом, пахнет мокрой шерстью и навозом — значит, есть животные. Вон там, у реки, — рыбой и тиной. А вон там, далеко-далеко, где горы, — холодом и камнем.

Я стоял на четырёх лапах, огромный, чужой, и смотрел на этот мир. И впервые за всё время — с момента пробуждения — я почувствовал не страх, не панику, а что-то другое. Любопытство.

«Что это за место? — подумал я. — Кто я здесь? И главное... как мне выжить?»

Вопросов было больше, чем ответов. Но одно я знал точно: я не сдамся. Я не лягу и не умру. Я буду бороться. За своё человеческое сознание, за свою память, за себя.

Имя я пока не вспомнил. Но это было не главное. Главное было — жить.

Я сделал первый шаг в новый мир. И мир, казалось, затаил дыхание, глядя на меня.