Дракон в беде или согрей огненного

Сжав сухую травинку в зубах, Пашка натянула на колени теплый сарафан из плотной небеленой ткани и поправила теплый вязаный платок на плечах. Сидя поверх груза на телеге*, продолжила безмятежно рассматривать бегущие по небу облака, которые складывались то в фигуры скачущих лошадок, то в седые головы великанов или пухленьких младенцев. Прохладный весенний ветерок шевелил светлые локоны мечтательницы, пока она наслаждалась первым намеком на тепло.

*Удлиненную телегу называли арбой, большую — фурой, а специальная для возки снопов с развалистым "кузовом" носила имя рыдван.

Глубокую фуру* немилосердно трясло на проселочной дороге, даром что под девушкой был толстый слой ароматного зеленого сена. Пашка ломала голову, почему отец с Борькой в этот раз не использовали мешки для зерна, а просто засыпали пшеницу внутрь фуры? Хотя ради ярмарки она готова была терпеть и большее неудобство, потому что ее наконец взяли с собой!!

Всего их семья везла на ярмарку десять возков зерна. Двумя телегами правили ее батюшка и брат Борис, остальных повозочных пришлось нанимать.

Снег почти сошел, а земля каждый день становилась все теплее и теплее. И как только на нее сможет сесть старик без портков и не почувствует холода, то землю тотчас начнут засевать. Потому Алексей Беркут, отец Паши, хранил зерно до весны, чтобы продать подороже, но, несмотря на хорошую прибыль, он зачем-то взял с дочери обещание не просить у него новые наряды, ссылаясь на то, что последние сарафаны ей купили только осенью.

Так и сказал: «Пашенька, ты у меня умница, послушная девочка. Так и быть, поедешь со мной!»

Смешной и наивный батюшка. Про себя Паша хихикнула:

«Он думает, похвалил и я еще больше послушной буду. Ха-ха, ничего подобного! Я послушная, потому что ты у меня очень хороший. Был бы глупым, пьющим, да злым, как у Верены, ни за что слушаться не стала. А так… я даже с этим гадом, Борюсиком, почти не ругаюсь, потому что расстраивать тебя не хочу!

Алексей Беркут, не выпуская из рук вожжей, молча обернулся к дочери. Она ему улыбнулась. Он улыбнулся в ответ и вернулся к дороге. Было слышно как Борька хмыкнул со своего возка, едущего за ними, но говорить ничего не стал.

Так тихо и неторопливо, иногда останавливаясь на перекус, за три дня они докатили до городского предместья Муравка, городка, где проходила Большая ярмарка.

Еще в ночи, до рассвета третьего дня, на подъездах к ярмарке Паша увидела на одной из соседних телег Иванушку Речного. Она торопливо вынула из своей светлой косы попавшие туда травинки, пригладила светлые локоны на висках, и аккуратно перевязала теплый шерстяной платок.

Дорога ведущая в городок расширялась в три ряда, Иван вел воз своего отца в соседнем ряду. Паша вздохнула: «Ох, какой же красивый парень! Темные волосы, белое лицо, серые как серебро глаза… Три часа могу на него смотреть не отрываясь, и никак не насмотрюсь. Он не просто высокий, ладный, красивый, а еще умный и благородный!». Но тут же Паша сама себя остановила: «У него большая и очень богатая семья. Мне о таком парне и мечтать не стоит... Но посмотреть то можно!»

Пока Пашка пялилась на Иванушку, телеги остановились, Алексей Беркут отошел по делам, а к ее возку подошел брат Борька.

— Хватит глазами Ваньку облизывать! Не про тебя он. — С насмешкой проводив взглядом объект наблюдения сестры, отозвался Бориска-редиска.

Паша приподняла одну бровь, как Акулинка научила, чтобы, значит, продемонстрировать презрение. Сработало. Брат в ответ посмотрел на нее с гневом. Это он любит. В смысле злиться на сестричку. Акулинка говорит, что наверно простить Пашке не может, что мама при родах умерла, когда ее Пашу младшую рожала.

Паша грустно вздохнула. Так Борька почти на двадцать лет ее старше, неужто и до сих пор без мамы жить не может? Это Пашка ее никогда не видела, с одним батюшкой выросла. А вот брату повезло, он и с мамой, и с папой с детства был.

Девушка печально вздохнула думая о своем сиротстве, а раздраженный Борька все продолжал бубнить:

—Безмозглая же ты, Пашка… Пигалица еще, а на парней заглядывается!

Паша с силой закрыла рот и сжала кулаки, чтобы прямо тут не устроить скандал! Борька с презрением на сестру посмотрел, отвернулся и сплюнул.

Потом папа спрашивает, почему Паша не любит Борьку. Потому и не любит!! Как его любить, недоумка! И вообще… Она не понимает, как у ее умного и доброго папы мог родиться такой придурок?! Ему от папы достался только цвет волос.

Папа у Паши высокий и стройный, темноволосый, темноглазый. Красивый в общем! А Борька он вроде тоже высокий, но как короб квадратный, темноволосый как отец, и зеленоглазый как Паша.

Когда она была помладше, так и спросила отца: «А мама получается была светлой, как я? Папа Паше кивнул, но говорить ничего не стал. Наверно ему до сих пор больно вспоминать маму. Пашка грустно вздохнула, и перестала обращать на Борьку внимание. Пусть беситься! Но тут Пашка громко хмыкнула. Баба Нина, бабушка лучшей Пашиной подруги Акулины, как-то рассказывала, когда работала кухаркой в княжеском доме в столице, видела настоящих демонов. Вот наверно настоящего Борьку они и украли, а нам своего подсунули, как про леших рассказывают. Но на леших Пашка не грешила, с таким вредным характером и лешего не найти, как есть Борька — демонюка!

Вон, словно страж остался рядом, наверно боится, что Пашка к Ваньке убежит. Дурачок. Паше Иванушка может и нравится, но бегать за ним она точно не будет. С ума пока не сошла.

Тут к возку вернулся Алексей Беркут и все острые как клинок выражения, зародившиеся в душе Паши после обидных слов брата, исчезли. Она не собиралась при батюшке с этим злыднем собачиться. Потому что стыдно. Пусть думает, Паша его ворчания боится. Дурак! Паша просто не хочет отца расстроить!

Беркут, мысленно пребывая где-то в другом месте, рассеяно сказал:

— Пашенька, я в трактире номер снял. Ты иди умойся и жди нас с Борисом. Скоро обед принесут. Мы пока тут с зерном разберемся. Сейчас за тобой трактирная служанка придет...

Паша шла к трактиру за служанкой и размышляла: «Не понимаю, а отчего мы так бедно живем?! У Акулькиного отца и одного возка зерна на продажу нет, и земли столько нет, и на ярмарку он ничего кроме шкур раз в год не возит. Не считая того, что отец, Алексей Беркут, в зимний сезон еще и в кузне работает, инструменты кует. Но Акулине платья яркие красивые и ботиночки с серебряными пряжками отец покупает. А Паше нет. И слово с нее вчера взял, что даже просить не будет. Зато батюшка номера в богатом трактире снял, чтобы после дороги умыться и отдохнуть, как настоящий боярин. Странно это все…

Паша пожала плечами.

Она вошла в номер и мимоходом выглянула в окно, ища взглядом папу и брата. Несмотря на темноту, еще не рассвело, их зерно уже купили, потому что к возкам подошли какие-то люди и принялись вилами сгребать сверху сено и лопатами грузить зерно из телеги в мешки. Потом они ловко по двое подхватили за ручки и вытащили из телег огромные кованые сундуки, потом с трудом понесли их к своим пустым телегам, а мешки с зерном опять погрузили на возки Пашиного отца.

И что это значит? Что за сундуки? Паша до этого никогда их не видела! Что в них? Зерно? Тогда почему и мешки не забрали?!

Потом эти мужчины поклонились ее папе и ушли.

Алексей Беркут в ответ только легко кивнул. Хотя те, кто нес сундуки, были одеты как царевы воины, и выглядели куда богаче крестьянского семейства Алексея Беркута. Паша сложила руки на груди, пытаясь разгадать загадку, наблюдая за родными дальше.

Борька что-то насмешливо сказал их отцу, но Алексей Беркут только измерил того задумчивым взглядом. Борька сразу потупился и поклонился отцу словно чужой, и отошел поболтать к другим возницам.

Отец отвернулся от Борьки и резко посмотрел на окна трактира, так, словно знал, где стоит дочь. Пашка еле успела убраться от окна, прижавшись к стене. Сердце громыхало, словно она совершила что-то нехорошее или увидела, что не должна.

И все же что это все значило?! Паша быстро умылась, и принялась переплетать косы, чтобы гулять по ярмарке в приличном виде, а не лахудрой беспутной.

Уже совсем рассвело, когда в трактир вернулись папа и брат. К этому времени девушка успела умыться, переодеться и собраться.

— Ну что, идем? — радостно спросила она, предвкушая интересную прогулку.

— Дай хоть дух перевести, егоза! Умыться, поесть… — с улыбкой отозвался папа. Брат, судя по лукавому взгляду, хотел сказать что-то едкое, но взглянув на отца, промолчал. Вот и отлично!

Пашка на радостях запрыгала на месте:

— Пап... Только недолго! Я так замучилась в дороге, очень-очень хочу на ярмарку!

— Храпеть в возке, пока мы правили, она замучилась… — проворчал Бориска в углу, расстегивая пуговицы на рубашке, чтобы умыться над тазом. Папа холодно на него посмотрел. Паша все поняла без слов: отец строгим взглядом, хоть и молча, передал, что негоже мужчине ныть об усталости. Ее батюшка уж точно никогда не ноет, как бы не устал.

Паша вдруг задумалась. У них в деревне такие как Борька давно женаты, а он все в холостяках ходит. Ее языком цепляет. Ну как его назвать? Переросль?! Но в деревне на Борьку люди боятся даже взгляд поднять. Отца уважают и слушают все, даже староста, (на что старый и мудрый, говорят, что он дракон), но и тот отцу кланяется. А Борьку все боятся и избегают. И не говорят почему.

Паше очень хотелось показать братцу язык, но она не стала, чтобы не накалять обстановку. И тем самым задерживать прогулку по ярмарке.

Недовольного Бориску папа оставил у возков продавать зерно, а сам повел дочь за покупками. И что странно, покупал он Пашке все, что она желала: любые сладости, игрушки, незамысловатые ярмарочные украшения. Но не одежду. Хотя новые башмаки он все же купил. Но такие простые и некрасивые, словно специально самые неказистые выбирал. Паша с немым укором на него посмотрела. Он уже потратил столько серебряных монет на всякие мелочи, что можно было купить ей модные башмаки с позолоченными пряжками. Но…

Паша печально вздохнула и промолчала. Сама же обещала ничего из нарядов не просить. А ей так хотелось красивое платье, тем более где-то здесь ходит Иванушка! Нарядиться бы и встретить его! Паша сладко вздохнула. Он бы наверно ахнул от удивления… Пашка еще раз вздохнула, но на этот раз печально. Хотя чего это она… его красивым платьем не удивишь. Их девки в Жемчужницах на праздники как пойдут петь гулять, да все наряженные, просто королевны-красавишны! Не то что Паша во всегдашнем сером некрашеном сарафане и таком же выгоревшем на солнце платке да страшных башмаках. Тут никакая толстая коса, зеленые глаза и белое лицо не спасает.

Да и о ней пошла плохая слава после последнего праздника. Она опустила голову и тяжело вздохнула. Ну что тут скажешь!..

В общем, этой зимой, убрав урожай в закрома, как положено весело и всей деревней они праздновали Время Темноты…

Паша обожала это время! На улице мороз и ветер, в очаге поет огонь, в доме вкусно пахнет копченным мясом, жареными грибами, пирогами с яблоками и медом. Девки собираются вместе танцуют и поют, парни гуляют и тоже то поют, то силу свою молодецкую показывают, кругом было весело и радостно!

На этот год на праздники они всей деревней собрались у старосты. Старик живет один в огромном доме, вот наши и задумали прийти к нему, чтобы развеселить.
Как всегда мужчины со старостой и моим отцом что-то серьезно обсуждали, женщины расставляли принесенные с собой угощения, парни собравшись в кружок во что-то играли то и дело поглядывая на девчат. Девушки как положено хихикали и скромно отводили глаза от парней, а они, Паша с Акулиной и Велимирой, как запоют!!

Ох и пели они, старались! Женщины забыли про свои дела, парни бросили играть, девушки хихикать, даже мужчины в углу замолкли, слушая как девушки поют:

«Зеленая роща во всю ночь шумела,
А я, молоденька, всю ночку не спала,
Всю ночку не спала, сидела и пряла…»

Вокруг стало совсем тихо, все слушали как девушки соловушками выводят:

Одна из старушек, кажется Людкина бабушка Дуся, с умилением прошептала:

— Эх, красиво поют! Ай да девушки, звонкоголосицы!

— Да-да, какие голоса… колокольчики! — добавляли другие.

А девчонки и рады стараться:

«...Как приехал в гости на вороном коне,
На вороном коне, в белом милый друг...»

Паша с подругами закончили петь. На миг в доме старосты повисла тишина. Они даже оробели, неужто не понравилось?! И тут все громко и радостно зашумели выражая свое восхищение. Паша смутилась и даже покраснела от обрушившихся на нее похвал. Что им только не сказали: что все заслушались, что последний раз так только чья-то бабка пела, что теперь их женихи поделить не смогут…

Пашка и девчонки были такими счастливыми! Когда все сели за столы, по традиции староста первым поднял чарку с медовухой и гордо сказал:

— Желаю, чтобы в наших местах всегда были слышны радостные и сердечные голоса девушек!

Его поддержали другие мужчины:

— Да! Да! Если наши девушки поют как соловушки, а сытые и здоровые дети весело играют около спокойных матерей, значит на нашей земле мир и радость. Значит и мы, мужчины, не зря на свете живем!

Даже всегда сдержанный Алексей Беркут улыбался, пригубляя медовуху.

Все наелись до отвала. Ох уж эти деревенские постарались с угощением. Пашин батюшка тоже принес сюда из погреба два вкуснейших окорока, которые для праздника коптил, а Борька принес кадушку с солеными грибами. Пироги, мясо, икра, грибы и прочие угощения, все были как на подбор!

Паша от стола еле отодвинулась!

Начались танцы.

Вышел гармонист, которого пригласили из соседнего села, (наш, Жемчужнический, только неприличные частушки распевать умеет, ему на подобных сходках петь не дают), завел веселую мелодию, многие разбились на парочки и пустились в пляс. Но тут как по волшебству рядом со Пашей появился Борька, которого она с начала праздника не видела. И всех кавалеров, которые шли к ней, как ветром сдуло.

Паша с укором посмотрела на брата, а он ухмыльнулся в ответ, словно рыба-кит сверкая острыми зубищами, окончательно испортив сестре настроение.

Мало ей было несостоявшихся танцев, так, когда девушка в расстроенных чувствах отошла от брата к стене, где никого из деревенских не было, чтобы спокойно дуться на Бориску-редиску, рядом вдруг случилось нечто!! Часть стены стала вдруг прозрачной и из этого отверстия на Пашу уставилась красивая темноволосая девушка. Вся в парче и жемчугах, с кокошником-короной на голове в голубом атласном наряде. Королевишна! За ней виднелся огромный зал полный картин, ковров и сотен горящих свечей, где все блестело так, что и не понять, где пол, а где зеркала.

Эта девушка пол минуты внимательно изучала Пашу. Потом кому-то кивнула, повернулась к Паше и с насмешкой произнесла:

— Так это ты у нас та самая аподиктическая невеста?

— Что?! Кто ты и о чем говоришь?! — Растеряно отозвалась Паша, в ужасе отступая от стены. — Что за «аподиктическая невеста»? И вообще… как ты сюда попала?

Девица с той стороны зеркала-стены спесиво поморщилась и насмешливо отозвалась:

— Фу, деревенщина… Н-да… это ж как дракону не повезло! Или повезло, а?! — И гадко расхохоталась.

Паша холодно отозвалась:

— Деревенщина или нет, но это ты сюда влезла. Что тебе надо, невежа?

Пашенька внешне и бровью не повела, но на самом деле была так напугана, оскорблена, то внезапно получилось громко, резко и... скандально.

Все вдруг замолчали и с недоумением повернулись к Паше, даже здоровый рыжий кот, усердно вылизывавший свою заднюю лапку.

— ПАРАСКЕВА, что случилось?! — спокойным тоном, но полным именем назвал Пашу отец. Это значило крайнюю степень недовольства. Пашка пожала плечами, не зная, что на это ответить. Алексей Беркут как-то быстро засобирался вместе с детьми домой, недовольным кивком указав своей семье на выход.

Да за что?! Что она такого сделала?! Паша была возмущена!

Борька, который тут же оказался рядом, усмехаясь, склонился к сестре и сказал:

— Пошли Параська домой, с тебя сегодня праздника точно хватит.

Паша терпеть не могла, когда он ее Параськой называет! Борюська — козлюська!

Было до слез обидно из-за произошедшего, а тут еще этот злыдень... Но девушка только и кивнула Борьке, сдерживая дыхание, чтобы как маленькая при всех не зареветь от огорчения и оставить себе хоть крошечку того достоинства, которому ее учил папа.

Втроем они вышли из хором старосты, и пошли в свой небольшой домик, где у каждого была своя комната, двери из которых выходили в светлицу, комнату где они ели, встречали гостей, и просто собирались вместе.

Первым по тропинке между сугробами шел Борис. Он сейчас отчего-то злорадствовал и своего подлого злорадства не скрывал. И в кого он такой недоумок уродился?! Паша смахнула слезу и поторопилась догнать папу.

Когда вернулись домой, батюшка взял стул, развернул его к Паше, сел, и сухо приказал:

— Рассказывай!

Оставшись у входа, девушка медленно стянула с головы теплый пуховый платок, и печально посмотрела на отца:

— А что рассказывать, сами все видели…

— Что именно мы видели? — спокойно уточнил отец, не сводя с дочери пристального взгляда.

— То огромное зеркало, что появилось в стене, красивую девушку в атласе и жемчугах, которая из него смотрела… — устало пробубнила Паша, отворачиваясь. Ей хотелось уйти в свою комнату, плюхнуться в кровать и зарыться в одеяло. Плакать она не собиралась, но и обсуждать что случилось, Паша сейчас совсем не хотела.

— Ну, если ты этого еще не поняла, то ее видела только ты, остальные видели как ты орешь и кидаешься на стену, — словесно укусил сестру Бориска.

Параскева посмотрела на папу в поисках защиты, но тот даже не посмотрел на брата. Неужели Борис не шутит?!

— Серьезно? — едва выдавила девушка, затаив двхание. — Так и было со стороны?

Папа только кивнул. Борис злорадно усмехнулся. Паша шумно выдохнула, закрывая ладонями лицо и пытаясь оценить ужас происшедшего. Ужас какой! На всю деревню опозорилась!

— Что та девушка тебе сказала? — так же спокойно спросил Пашин отец.

— Что я чья-то там аподиктическая невеста… Даже не представляю, что это такое! — с болью в голосе отмахнулась Паша, не обращая внимания как между собой напряженно переглянулись папа с Борисом.

Пашенька качала головой, не в состоянии успокоиться. Это был такой позор! Тем паче, что папа постоянно говорил девушке о достоинстве. Какое правильное достоинство должно быть у мужчины, а какое у женщины. Так вот она нарушила все правила этого самого достоинства: теперь все в Жемчужниках были уверены, что она перебрала медовухи, что для девушки неприемлемо. Или просто сошла с ума.

Паше было так стыдно!! Не передать!.. А еще ее волновало, что этот позор видел Ванечка. От этой мысли ей сразу стало горько-горько.

Уходя с праздника, она с отчаяньем посмотрела на парня, но по его спокойному задумчивому взгляду так и не поняла, как он к этому отнесся.

На следующий день она рассказала подругам о девушке из зеркала.

— Да! Там девушка появилась! Несла что-то непонятное! И меня оскорбляла! — горячилась Пашка, делясь с подругами своим горем.

Но если Акулина то верила Паше, то недоверчиво качала головой, да так и ушла к себе домой сомневаясь, то Велемира даже не пыталась понять, просто отвернулась от Паши, задрала нос и ушла. И дальше делала вид, что Пашу не видит и знать не знает. Так сильно боялась, что о ней плохо подумают, вдруг решат, что она пила вместе с Пашей.

Акулина день промаялась одна, но под вечер сама пришла в Пашке.

— Смотри сколько воска у папы выпросила! Праздники Темноты! Самое время гадать! — И Акулина похвасталась перед Пашей огромным куском плохо перетопленного воска.

Подруги растопили воск в ковше на печке, сбежали в Пашкину комнату и сели перед зеркалом гадать.

Но у Паши воск как упал в воду комком с крыльями, так комком с крыльями и остался, а у Акульки в парня превратился. Прям настоящий богатырь в силуэте виднелся.

— Ну вот, встретишь ты свою судьбу, Акулина. — Покачав головой, уверено заявила Паша. — А меня куль какой-то с крылышками ждет.

Девчонки захихикали. Акулька солидно откинув русую косу, довольно кивнула, и важно Пашке сказала:

— Куль не куль, а пока ты в девках останешься. Ну ты и младше, Паш, тебе только летом шестнадцать будет, а мне уже этой весной исполнится. Вот и выйду замуж первой. Как и положено!

Паша тяжело вздохнула. У Акульки иногда папа пьет. Трезвый он добрый, родителей слушается, детей и жену любит, балует, все для них старается сделать, но как выпьет, они только и успевают из дома в разные стороны разбежаться, как тараканы из-под тапка прямо. Вот она замуж и торопиться, чтобы подальше от отца. А Паше и дома хорошо, она никуда от батюшки и даже вредины-брата сбегать не собирается.

Праздничные дни Темноты продолжались. Детвора каталась с горок, строила снежные городки и стены, для битвы снежками. Да и взрослые, честно сложив добытое тяжелым летним трудом в амбары, в эти крепкие зимние морозы ходили в гости, жгли праздничные костры, пели и танцевали. А некоторые шли к друзьям и парились в банях, потом пировали, особенно это любили делать деревенские парни.

Через пару дней Паше пришлось идти за молоком к Людкиной бабушке Дусе.

Навстречу ей из бани вышли распаренные, розовощекие и довольные собой и жизнью парни, от которых на морозе парило не только водой, но и медовухой. Среди них был и Иванушка. Девушка, помня о недавнем позоре, тихо вздохнула и прибавила шаг, торопясь быстрее пройти мимо парней.

Парни ее заметили и стали подшучивать:

— Эй, куда красавица побежала? От нас что ли?! А поговорить? Да с праздником поздравить? Паша, стой не спеши!

Лешка Косой, завидев ее, стал не по-доброму паясничать, изобразил лицом полного идиота, громко у друзей спросил:

— Так где тут у нас пьяница-невеста? Не та ли самая, что по дорожке от нас убегает?

Таким же придурковатым голоском ему вторил Максимка Крот:

— Так нет у нас пьяниц-невест, есть только психические! Вот и бежит, психическая ведь… — Парни вокруг них громко хмыкнули, кто-то заржал аки конь, и только Иванушка грустно посмотрел на Пашу, не поддержав товарищей в их поддевках. Но и не остановил их.

Паша понимала, что с толпой подвыпивших на праздниках парней лучше и не спорить, потому просто быстро молча шла вперед по тропке, мимо сугробов, изб и ворот, приближаясь к парням, будто ничего не услышала и это ее не касается, хотя девушку и подмывало ляпнуть что-то грубое в ответ.

Лешка Косой водной рубашке, распаренный после бани, так и не накинув теплую одежку, прошел вразвалочку, остановился на узкой тропке между сугробами перекрыв Паше путь. И буквально наступая ей на носки сапог, продолжил глумиться:

— Так что, Пашка, ты, оказывается, медовуху сильно уважаешь? Или уже и до сивухи добралась?

— Не пьяному Лехе о об этом рассуждать, — тихо и с достоинством отозвалась Паша, гордо подняв голову и смотря ему прямо в глаза. — Отойди с дороги, я спешу.

С этим Лехой Косым пару недель назад столкновение случилось, вот он и мстит!

Как ни странно, началось все с тулупа. У Пашки есть длинный тулуп. Он очень теплый, толстый и тяжелый. День проходишь, потом спина горит-болит, сил нет!

Да, Пашин тулуп не смотрелся так красиво как Акулькин*, но зато на горке она каталась прямо на нем без санок. Да, многие берегли теплую одежду и нашивали на тулупы мешковину, чтобы носилось дольше. Вон Людке бабушкин тулуп по наследству перешел. А Пашка нет, она его не берегла. Плюхнулась на попу и понеслась с горки, только снег в лицо. Хохотали они с девчонками, катаясь с горки, пока Пашу на всем лету не швырнуло на торчащее под снегом дерево.

К девушке с ужасом на лице подскочили перепуганные Акулька с Людкой:

— Ты, подруга, как? Я думала, что на смерть убилась! — чуть не расплакалась Акулина, горка у них в Жемчужницах крутая да длинная, если влетишь на скорости в дерево — косточки не соберешь.

— Не дождетесь! — весело отозвалась Паша, встала отряхнулась и побежала наверх, чтобы скатиться снова. После удара у нее даже синяков не появилось, такой у нее толстый и теплый тулуп. И все в нем хорошо: падать на льду не страшно, и кататься с горки мягко, но стоит только упасть в сугроб, выбраться невозможно! Тяжелый очень, и Пашка в нем как медведь неповоротливая.

*Акулине папа сшил белый полушубок из шкурок кроликов. Чисто белый, пушистый, и такой ладный! А бабушка купила ей настоящий красный шелк и обшила его изнутри. Ходила теперь Акулина по деревне как королевишна.

Но когда в первый раз ее увидела Паша, то буквально разревелась. Алкулька подумала, что с зависти, что у нее такой красивый полушубок. Но Пашка плакала из-за другого: она этих кроликов с малышей смотрела, специально травы им корзинками набирала, чтобы прийти к Акулькиной бабушке Нине, и их покормить. Особенно, когда матки крольчат принесли, она отойти от них не могла: такие они были крошечные, милые теплые кусочки пуха. И тут… Они все на Акулине. У Паши руки как плети опустились, и слезы сами побежали. Так ей было жаль малышей!

—Ты что? Плачешь? — удивленно спросила подруга. Паша кивнула. Не в состоянии говорить.

—Да ладно! Ну купит папа тебе потом полушубок как у меня. Не плачь. Он у тебя щедрый и не пьет. И вообще, мне батюшка сказал, что такой тулуп, как у тебя, золотой стоит. Паша только молча покачала головой, а что тут скажешь?

Алулька утешала:

—Ну не плачь. Он просто красивый, беленький, на самом деле совсем не теплый, я уже совсем озябла, надо было поддевку надеть, да и вылезет шерсть очень скоро. Это же кролик!

От этих слов Паша закрыла ладонями лицо и заплакала еще сильнее, столько чудесных малышей убили, чтобы пару зим покрасоваться!

—Ну Паша, ну нельзя так! Зависть это плохо!

Паша кивнула. А смысл ей что-то говорить, Акулька счастлива, и рассказывать ей про кроликов, только расстраивать. Они небось их уже всех на праздниках съели, уже и смысла плакать нет, но как же жалко!

—Ну не плачь, Пашка, а хочешь я тебе его подарю? А папке скажу, что порвали и съели собаки?

Паша покачала головой. И даже возмутилась подобным предложением, ладонью вытирая набегающие слезы:

—Ищ чего удумала! Папа у тебя дурак что ли? Носи, как надо. Не расстраивай отца, ради тебя старался.

Акулина пожала плечами и тут весело призналась:

—Да знаю я, ты из-за кроликов плачешь, все лето таскалась за ними. Просто, если их сейчас не забить, потом по теплу помор какой пойдет и кроли все сами погибнут, а так польза от них вон какая! — с лукавой улыбкой призналась Акулька, покрутившись в своем великолепном полушубке. — Просто мне стыдно признаться. Ты их так любила, а мне этот полушубок очень уж по душе!

Паша сквозь слезы улыбнулась и кивнула.

И вот не так давно, еще в начале зимы, едва выпал первый глубокий снег, Лешка Косой, веселясь, толкнул Пашу в сугроб. Очень ему нравилось наблюдать как потом девушки из них, сугробов, выбираются.

Паша тоже еле выбралась, зато потом в гневе схватила из соседского забора дрын и побежала за Лехой. Два раза от души огрела по спине, прежде чем Лешка прибавил скорости и удрал. Она уже пошла на второй круг, чтобы догнать и повторить, и тут врезалась в… папу. Он подхватил Пашку на руки вместе с тяжелым тулупом и дрыном, поднял в воздух, рассмотрел со всех сторон и поставил на землю.

— Паш, ну когда ты начнешь вести себя как достойная девушка? — мирно, но печально спросил он.

— Сейчас я Лехе еще раз по спине дам… и тогда начну, — шмыгнув носом, храбро пообещала Паша, не сводя гневного взгляда с застывшего невдалеке врага. Леха замер на месте, корча рожи Паше. Девушка угрожающе приподняла дрын, чтобы пригрозить Косому за дразнилки.

Папа со вздохом протянул к дочери руку… Дрын пришлось отдать.

— Ты понимаешь, это некрасиво девушке бегать за парнями с дубинкой на перевес?

— А чем его тогда бить? Скуй мне тогда маленький лук и стрелы. Я буду стрелять! — Тут Паша представила, как стреляет тупыми стрелами в мягкое место Лехи Косого и как тот при каждом ее выстреле подпрыгивает, хватаясь руками за мягкое место! Это так ее развеселило, что Пашка не сдержалась и расхохоталась.

И только папа на миг возвел глаза, потом покачал головой, что значило, разговор закончен. И гуськом по узкой тропинке, потоптанной среди высокого снега, они пошли домой. Папа, Борька и Пашка. Соседский дрын пришлось оставить у забора.

Брат тогда развернулся и тихо на ухо сестре сказал:

— Паш, ты понимаешь, что Леха просто побоялся тебя ударить в ответ. Знает, что тогда от меня хорошо получит. Но... ты перед всеми парнями его побила. Унизила. И теперь он будет…

— Мстить… — перебила Борьку сестра, лениво пожимая плечами. — Да, я понимаю.

Но вот не думала тогда Паша, что Лехина месть настигнет ее так быстро и, что самое обидное, эту возможность отомстить она даст ему сама тем недоразумением на празднике.

Задумавшись, Паша вздрогнула, когда подняла глаза, и столкнулась взглядом с нависшим над ней Лехой. Его тонкие губы разъехались в злорадной улыбке:

— Не… они не пьяница. Они психическая! Болящая головой! Вон глаза непонятно где, словно меня и не слышит!

Паша на миг закатила глаза. Нет бы дрыном по голове недоумку дать, а вот нет! Паша такая вся терпеливая, милая, добрая, нежная! Стоит и его выслушивает! И ведь не ценит ее терпение, этот гад подколодный!

— Ты… — начала было Пашка.

Но тут Леха схватил ее ладонь, остервенело вжал в ее кожу свои ногти и вывернул так, что из глаз девушки брызнули слезы и Пашка едва не завопила от боли. Со стороны казалось, что он просто взял ее руку, но на самом деле он ее жестоко ломал.

Паша стиснула зубы, чтобы не кричать, и не радовать Косого, всячески пытаясь выдернуть у него свою руку. Но ничего не получилось. Как и отбиться глиняным кувшинчиком для молока, который занимал другую руку.

Все это произошло в миг, никто ничего не понял, а Паша даже не успела разбить об его голову пустой кувшин, как словно из-под земли появился Борька. Он мгновенно перехватил Лехину руку, нажал на нее так, что тот скривился и наконец выпустил Пашину ладонь.

Борька, как увидел Пашину посиневшую ладонь, все сразу понял:

— Ну, ты, щегол, сейчас у меня получишь!.. — в бешенстве стиснув зубы, свирепо надвигаясь на Косого начал он.

Пока Паша баюкала покалеченную руку, прижав ее к груди и сдерживала готовые брызнуть от боли горячие слезы, Борька перекинул Леху словно соломенный тюк, верх ногами, и теперь с озверением макая головой в снег, приговаривал:

— С малыми девками воевать мастак, а ну мне накостыляй, позорник!

Судя по всему парни за Лехиной спиной ничего не поняли, но за своего друга заступаться не спешили, знали его подленькую сущность, хотя в Жемчужницах парни за друг друга всегда горой. Но справедливость понимают.

Брат закончил воспитание тем, что швырнул Леху в сугроб головой вниз подальше от тропинки.

— Еще раз к ней подойдешь, все кости переломаю. Ни один лекарь не соберет!

Тут вмешался Иванушка:

— Борис… что Леха сделал?

Пашин брат только раздраженно отмахнулся, мол неважно, своё Леха уже получил, приобнял сестру за плечи и повел к бабушке Дусе за молоком.

Пока они шли Пашка молча поймала руку брата и прижалась к ней щекой, выражая свою благодарность. Чтобы не случилось, как бы они не ругались между собой, Борька всегда ее защищал. Но брат такое нежничание не любил, он сразу вырвал свою руку, и со смехом потер Пашин лоб шершавой ладонью, чтобы лоб покраснел и стал горячим.

— Ну и глупая ты, мелкая… какая ты еще глупая, Пашка!

— Чего это я глупая? — от души возмутилась Паша, да так, что слезы все это время пытавшиеся вылиться, мгновенно просохли. — Я ни к кому не не приставала… не оскорбляла! Борька, ты просто вредина!

— Ну иди за молоком… молошница. — со смешком отозвался брат, ну не мог он не поддеть младшую. Они дошли до нужного дома, Борька остался ждать у ворот, Пашка приоткрыла калитку и вошла.

Судя по едва слышным разговорам у Людкиной бабки гости.

— … Да, девке уже пятнадцать, а она платка своего еще не стирала. И на что ее отец рассчитывает? Кто такую неумеху за себя возьмет?

«О ком это они? Неужто опять обо мне?!» — устало подумала Паша, покачав головой.

И да, очень похоже что о ней. Сколько Паша помнила, с сызмальства готовила им еду Акулькина бабушка Нина, а стирала все в доме баб Нюра. Вот не думала девушка, что у бабок сплетниц поговорит больше не о чем, как о том, стирает ли она. Да, Пашка стирала, конечно, но только свои вещи. Хотела и папе постирать, так он не дал, сказал, тяжелые они для ребенка*.

*Ну а у баб Нюры ноги почти не ходят, упавшим бревном передавило, а верх крепкий, так в помощь ей папа нанял двух калек, чтобы воду и дрова носили. Солдатами они были, с войны вернулись один без руки, второй без глаза и с сильной хромотой. Им в поле работать тяжело, да и земли своей нет, вот и живут за счет того, что Пашин папа за работу платит, оба помогают баб Нюре, а та стирает всем, кому нужно. Они ей дрова рубят и воду носят. Да и по хозяйству что сделать надо или с ярмарки привезти, три калеки друг другу во всем помогают.

Кроме платы, Алексей Беркут дает им зерно и кует для них топоры и другие железки.

Живут те калеки хорошо, тот что без глаза, дядька Стефан, женился, вон трех парней с женой родили. Скоро помощниками отцу будут. Тот, что без руки, дядька Васька, так бобылем и живет, говорит, мне никто не нужен. Новые дома им всей деревней еще той зимой отстроили, тоже Пашин папа похлопотал перед старостой.

Пашка как-то давно спрашивала отца:

—Пап, ну им же тяжело! Может им просто денег дать?

Папа тогда сказал:

—Нет. Это лучше, чем на милостыню жить. Они трудятся как все, и зарабатывают ничем не хуже других. Самоуважение при них, честные люди, ни от кого не зависят. И к ним у людей уважение.

Тут Паша вздохнула и прошла в сени ближе к двери. Голоса стали громче.

— Говорю тебе, балованная у них девка! Вон уже и бражку пьет.

— Не вздумай болтать такое на людях! — Оборвала ее Людкина бабушка, баба Дуся. — Возьмет не возьмет, не нам решать! Многие бы уже взяли, чтобы родней Алексею Беркуту стать, больно мужик толковый. Да и брат у нее не простой. Серьезный. По девкам не бегает, медовуху не пьет. Работящие все. Вот и девку всему научат. А пока они жалеют ее, пусть дитём побудет им на радость.

— Какого лешего «дитём»?! Это «дите» вон уже втихаря самогонку пьет! Этого ли они хотели от дочери?

Паше до тошноты надоело слушать о своем пьянстве. Она громко постучалась в дощатую дверь. Потом не дожидаясь появления бабушки Дуси, приоткрыла ее, поклонилась хозяйке и громко сказала:

— Баб Дуся! Здравствовать вам! Это я, Паша! За молоком пришла. Может у вас и сметана есть или сливки остались?

Людкина бабушка, выглянув из-за цветастой кухонной занавески и заметив Пашку, улыбнулась.

— Давай свой кувшинчик, Пашенька. Но ни сметаны, ни сливок, ни творога нет, праздники. Все разобрали хозяйки для пирогов. Сказать тебе, кто больше всех сливок у меня взял? В гости к ним сходишь, пироги сладкие поесть, — прищурившись, улыбнулась баб Дуся, которая постоянно подкармливала Людку, Акульку и Пашку кашей со сливками и медом.

— Я, баб Дусь, больше мясо люблю, жареное! И котлеты! А к пирогам равнодушна. Вот только, если пирожки со сладким повидлом, это да… — Паша облизнулась, потом улыбнулась Людкиной бабушке. — Но найти сладкие яблоки непросто, а с кислыми не люблю.

Тут из кухни вышла баба Зина, двоюродная бабка Лехи Косого. Теперь ясно откуда все разговоры пошли. Пашка ей, как положено перед стариками, поклонилась, а желать здоровья из вредности не стала.

— Ах, Пашенька, — залебезила баб Зина. — Ах, красавица! Невеста какая ладная выросла! А наш Лешенька на нее все засматривался, засматривался, да батька ему уже девицу сосватал из дальнего села, что за гребнем. Вот и не срослось!

Паша от облегчения аж выдохнула, не дай боги такую родню заиметь!

Тут подошла отходившая в погреб за молоком баба Дуся и вручила Паше кувшин полный холодного молока.

— Слава драконьим богам за все! — Сказала Паша, еще раз поклонилась и вышла. Услышав вслед:

— Ишь какая! Нос задрала и пошла… Ни слова добром не скажет!

Когда сестра вышла за ворота, Борька недовольно спросил:

— Чего так долго?

— Сплетни слушала, — раздраженно буркнула Паша и вручила брату кувшин с молоком.

Борька с удивлением на Пашу посмотрел, забрал кувшин, но разговор продолжать не стал. И они молча пошли домой.

Одно Паша только что осознала, что если бы деревенские не боялись ее отца и брата, то ее такие сплетницы, как Лехина бабка, травили бы ее на улице как бешеного пса. Получается ее только папа и спасает. Вот и в лицо ничего не говорят, только за спиной сплетничают. Это обидно! Потому что неправда! Паша не пьет и никогда даже медовухи не пробовала, ее просто от запаха мутит, но кому что докажешь…

Нервно стерла Паша набежавшую слезу, может она и в подметки папе и брату не годится, но всегда старалась научиться всему, чему есть возможность.

Она много раз просила папу найти ей того, кто ее грамоте обучит, но в их деревне таких кроме старосты нет, а он учеников не берет и никому с этим не помогает. Папа научил Пашу считать до ста, как и решать: сколько останется мешков, если половину продать, насыпать новые или сгноить остатки в протекающем сарае. На этом все. А Паша любопытная и любит узнавать все новое. И мечтает читать книги и путешествовать. Но пока не выходит.

Зато бабушку Акулины, баб Нину, еще прошлым летом она уговорила научить ее готовить. Начали они с каш: сколько частей воды или молока надо на часть крупы, если будем есть кашу сегодня, и сколько частей воды надо брать если есть кашу завтра.

В общем, после Пашкиной стряпни папа остался доволен и даже Борька ничего ядовитого не сказал, хотя нет, сказал, но не злое:

— Каша хороша, но я мясо люблю.

Пашка с папой переглянулись, но ничего ему не ответили.

Вообще они, конечно, странная семейка. Все в Жемчужницах знали, что когда-то давным-давно, когда Паша была еще маленькой, ее папа с братом и старостой смогли победить настоящего Огненного дракона. Пашка тогда все к отцу приставала и спрашивала:

— Пап, а как вы того огненного дракона победили?

Алексей Беркут всегда на вопросы дочери старался ответить. Вот и в тот раз он сидел на лавке у печи и об точильный камень правил недавно скованные наконечники для стрел. Не отрываясь от работы, ответил:

— Поймали и заковали специальными обсидиановыми наручниками, которые он снять не сможет. Значит, не сможет обернуться и людям навредить.

Паша присела рядом и, наблюдая за четкими действиями отца, продолжила расспрашивать:

— Пап, а откуда у вас такие наручники появились?

— Пришлось поездить по миру, поискать эти наручники… — Батюшка нахмурился, что-то в заточке у него не ладилось, а Пашка, задумчиво подперев голову ладонью, все рассуждала:

— Разве обсидиан не крошится как стекло? Они же могут разбиться. — Паша помнила, как недавно легко разбила на плоские стеклянные полосочки красивую темно-синюю обсидиановую миску.

— Мы нашли такие, которые не ломаются, — улыбнулся папа, и потрепал чистой рукой хвостики на голове Пашки, — специально для огненных драконов. Беги гуляй, егоза, а то Акулина заскучает.

Но у Паши вопросы еще не кончились:

— А мама тогда одна значит была, пока ты ездил и искал наручники против огненного дракона, да?

— С ней был Борис. — Сухо отозвался папа. На что Борис, до этого внимательно слушавший разговор, только криво усмехнулся.

— А почему он страшный и плохой, этот дракон? — спросила Паша, не собираясь никуда убегать: с батюшкой все равно говорить интересней, чем с Акулиной. Она потом все Акульке и расскажет. Тогда и Акулине будет интересно!

Батюшка выдохнул:

— Ну... есть кто по крови дракон, так они в общем нормальные люди, а огненный дракон превращаться в зверя может, летать. Но... — Отец задумчиво поднял на дочь взгляд, отложил точильный камень, наконечники, и встал: — Пашенька, прости, уже некогда говорить... Меня люди в кузне ждут, скоро в поле работать, а у них плуги поломаны. Потом я поеду в соседское село за инструментом. Вернусь поздно вечером. Так что мы с тобой потом поговорим.

И папа ушел, а Паша хотела спросить, а чем этот дракон людям вредит? Почему он опасен? Ну оборачивается, летает, и что? Почему их так ненавидят, что надо ловить и держать в наручниках?

Тогда вечером Паша отвлеклась, и надолго об этом забыла, и так и не расспросила папу о черных драконах. А зря.