Драконья кровь

Совсем уж бесприданницей Астия не была, но дела у её семьи в последнее время шли неважно, хотя, казалось бы, собаки на Коловианском нагорье, где кто не пастух, тот охотник, нужны всем и всегда. Тем не менее, когда к девочке семнадцати лет посватался почти шестидесятилетний начальник городской стражи Коррола, её слёзных возражений и просьб никто и слушать не стал, потому что он не просил за нею ровно ничего, вообще ни слова не сказал про приданое. Так и стала Астия Бруйант супругой главы коррольских стражников, придя в дом мужа всего только с сундучком белья и парой платьев.

Плакала она, впрочем, недолго, потому что пожилой вдовец вторую свою жену любил и баловал, словно внучку, а его сыновья к новому браку отца отнеслись так же снисходительно, как и к мачехе, которая на пять лет была моложе младшего пасынка. Оба были женаты, оба жили отдельно от отца, и тому, что рядом с ним будет хоть кто-то, кто сумеет о нём позаботиться в старости, оба были только рады.

Но служба в городской страже даже для молодых нелегка, а пожилому мужчине тем более не полезно не спать по полночи и нервничать из-за неуловимой шайки грабителей, считавших, кажется, прямо-таки долгом своим обчистить все мало-мальски богатые дома в Корроле и рискнувших даже залезть в графский замок. Во время разговора по этому поводу с очень недовольным графом глава городской стражи вдруг схватился за сердце, захрипел, перепуганный граф воскликнул: «Да даэдра с ними, с этими мерзавцами! Не переживайте так!» — и немедленно послал за собственным лекарем. Но тот уже ничем не смог помочь бедняге, и тем же вечером Астия осталась вдовой в неполные двадцать лет.

По завещанию мужа она получила дом на площади у северных ворот, а граф Валга, считающий себя пусть невольным, но всё же виновником смерти её супруга, назначил ей вполне приличную пенсию. Год она честно носила траур и хранила незыблемую верность покойному мужу, а затем сперва родители, а следом и пасынки начали убеждать её, что жизнь не кончилась, что надо жить дальше, а для этого, разумеется, надо выйти замуж снова. Вот, к примеру… далее предлагались вполне достойные кандидаты. Да только Астия за траурный год распробовала, что это такое — быть себе полной хозяйкой, и снова признавать над собой чью-то руку, какую угодно ласковую и заботливую, не спешила. Нижнюю половину дома она сдала торговцу с юга, получив солидную прибавку к неплохой пенсии, деньгами своими распоряжалась сама, пропуская мимо розовых ушек матушкины настойчивые советы, и была такой жизнью более чем довольна. Она почти рассорилась с родными, настаивавшими на её повторном замужестве, но стояла на своём, и тем пришлось смириться, ворча: «Вот сейчас бы, пока молода, жениха искать, а не когда припечёт, да кому ты будешь нужна?» Она не спорила и не оправдывалась — жила себе в своё удовольствие, но годам к двадцати пяти всё же задумалась о том, что действительно останется в старости одна.

И именно в то лето в Коррол приехал повидаться с друзьями молодой, но многообещающий легионер Лекс Джеман. То есть, приехал-то он домой, в Везерлех, однако деревенская жизнь быстро ему наскучила, и он под первым же предлогом удрал в Коррол. Где его и познакомили с красавицей-вдовой. Роман был стремительным и вроде бы ничего не значащим для обоих, но приехав в следующий отпуск, Лекс узнал, что у Астии — и у него! — родилась дочь, о которой ему никто не соизволил написать. Он сделал молодой вдове предложение, очень похожее на требование, однако получил вежливый, но непреклонный отказ. Правда, признать его отцом Рены Астия, подумав, согласилась: дети покойного мужа ровно ничего не имели против очень сводной сестрички, но мало ли как жизнь повернётся? Лишать неплохого и, похоже, порядочного мужчину права вмешаться в судьбу собственной дочери было бы несправедливо. Так девочка стала Реной Джеман («Ну, носила бы она фамилию вашего отца, — говорил Лекс, — с этим я бы ещё смирился. Но ваш покойный муж… Нет, это был прекрасный человек, но какое он имеет отношение к Рене?»)

Потом ему пришлось вернуться на службу в Чёрный лес, и о дочери он знал всё больше из писем Астии — которая, впрочем, очень охотно посылала ему по десять-двенадцать листов в месяц, описывая достижения своей Лисички. Нет, дочку она не баловала — наоборот, воспитания придерживалась такого же, какое было принято в её семье: безупречные манеры, немного музыка, немного живопись… «собачники»-Бруйанты были, вообще-то, весьма почтенным семейством. И выросла бы Рена Джеман настоящей городской барышней, если бы случай не занёс в Коррол по торговым делам дядю Лекса, и он не встретил там двоюродную внучку, чинно прогуливающуюся с матушкой возле Великого Коррольского Дуба. Гилберт Джеман, как и положено воспитанному человеку, восхитился двоюродной внучкой, какая она хорошенькая, только бледненькая уж больно, и предложил на лето отправлять девочку в Везерлех — на свежий воздух, парное молоко и яблочки прямиком с ветки. Астия подумала и согласилась: семья, в которой вырос Лекс Джеман, точно заслуживала доверия, а от ребёнка, даже самого любимого, всё же очень хотелось временами отдохнуть.

Так началась для Рены новая жизнь. Девять месяцев в городе, где хорошие манеры, этюды и эскизы — и три в деревне, где река, лес, луг, купания, попытки научиться ездить верхом и натянуть лук уже почти взрослой кузины… и обязательная работа по хозяйству: никто не собирался баловать городскую родственницу, и ей приходилось то помогать с прополкой, то кормить кур, то мести полы. Семья отнюдь не бедствовала, но сваливать работу на батраков, а самим сидеть сложа ручки у Джеманов было не принято. Каждую весну старший Джеман посылал ей приглашение, каждую весну Рена вздыхала и раздумывала, чего ей хочется меньше — разучивать ноктюрны или кормить поросят? И каждую весну она соглашалась приехать на всё лето, потому что после дел по хозяйству обязательно были и прыжки в воду с обрыва, и лазанье по деревьям, и прогулки верхом, а вечерами — пляски на деревенской площади и даже (только это была страшная тайна от всех, кроме кузин!) поцелуи на сеновале с везерлехскими мальчишками. Она возвращалась в Коррол осенью, загоревшая, с выцветшими до соломенного цвета волосами, с разбитыми коленками и мозолями на ладошках, но зато осенняя непогода больше не заставляла её надрывно кашлять, как раньше, до поездок в Везерлех, и Астия смирялась с тем, что из её дочери опять пытались сделать какого-то сорванца, норовящего запустить суповую ложку в общее блюдо. Впрочем, Рена очень быстро вспоминала, как должна себя вести приличная девочка из приличной семьи, и опять играла на лютне, рисовала вазы и яблоки и вышивала себе потихоньку приданое, утешаясь мыслями, что на будущий-то год кузены твёрдо обещали начать брать её с собой на охоту.

А потом в Коррол пришла чума, и Рена выжила, скорее всего, только потому, что всё лето провела в деревне. А вот матушка её, бабка с дедом и обе тётки умерли. Она оставалась одна в почти пустом доме, где кое-как бродила старая кухарка, пока в Коррол не приехал дед Джеман, уверявший, что в его годы глупо бояться чумы: костлявая давно за его дверью стоит, чуть раньше, чуть позже — какая разница? Он оставался в городе, пока не кончился карантин, и едва посты сняли, тут же увёз девочку в Везерлех. Написав Лексу, что Астия умерла, но дочь его, хвала Девяти, жива-здорова и будет жить у дядюшек, пока отец не получит перевод в приличное место и не сможет забрать Рену к себе.

Перевод Лекс с третьей попытки получил. Только не в Коррол — начальству, как всегда, было виднее, и его перевели в Форт-Никель, в полудне езды от столицы. Он не очень был доволен таким назначением, опасаясь, что столица слишком близко и что девочке такая близость может оказать плохую услугу. Добро бы она там выросла и знала, чего ожидать, но Коррол — город хоть и немаленький, однако спокойный и чинный, а Везерлех — просто деревня, так что для юной провинциалки открывалось столько соблазнов… От модных лавочек до франтоватых мерзавцев, падких на свеженьких простушек.

Он даже предположить не мог, что на самом деле ждёт его дочь.