Драконья тёща

— Суслики умирают стоя. Потому, что любопытные, твари: видят, что дракон летит, так нет, чтоб попрятаться — встанут и стоят. Любуются. Ну, он их и спалит. Они, кстати, вкусные. Забери на завтрак пару тушек, раз уж человечина тебе не по вкусу, — Гуасу Мороти Анья, экзарх ордена Сухой Вороны, беззаботно захохотал над своей шуткой.

Судьба свела меня с ним не далее, как сегодня утром.

Ночью спалось плохо. Библиотеку, в которой я работала, недавно закрыли, пришлось пойти в супермаркет, и это была тяжёлая и безрадостная работа. Перспектива встать с утра по будильнику и идти во мраке ноябрьских хлябей в место, где служат за получку, казалась безнадёжной и мешала уснуть.

Ворочалась под негреющим одеялом, поскуливая и вздыхая, впадала в полусон, в жалкое забытьё — и сама себя из него вытаскивала: всё не хотелось, чтобы утро. И под это самое утро, уже когда чернота за окном начала сереть, уснула, глубоко и сладко, согревшись наконец.

***

И проснулась под нездешним солнцем, в какой-то одалисочной спальне. Трясущимися руками одевшись в лежащие поблизости тряпки, тоже одалисочного вида, подождала, дрожа от ужаса. Потом ужасаться надоело, и, пройдя по анфиладе комнат, спустилась вниз и в солнечной столовой обнаружила классического такого красавца-брюнета, со зловещим изломом соболиных бровей, жёсткой линией рта и совершенно диссонирующей со всем этим мальчишеской улыбкой. Красавец безмятежно ковырял двузубой (как позже выяснилось, ритуальной) вилкой полуобъеденный труп, лежащий перед ним на столе.

Даже завизжать не могла, и, пока стыла от ужаса, красавец успел обрадованно поприветствовать, обозвать солнцеликой пэри и представиться. Я в ответ ничего не говорила, пытаясь как-то переварить случившееся, но информация хлестала из экзарха фонтаном: он любезно сообщил, что вызвал меня усопший. Предположительно, для своего услаждения — видно, открыл путь в рай, где живут прекрасные пэри, и украл одну. Обычно это не бог весть какой фокус, из одного мира в другой кого угодно перетащить, но мир, в котором живут пэри, крепко держит своих насельцев... даже если как следует подготовиться и тащить существо, не слишком привязанное к тому миру — без родных и вообще без привязанностей, всё равно тяжело. Вот и у покойного кишка оказалась тонка, и он, в процессе-то, помер. Но чтобы я не переживала, ничего плохого со мной не случится. Всё образуется. Вот сейчас он, экзарх Гуасу Мороти, доест покойничка, и мы пойдём. В этом месте я сообразила, что чуждый язык понимаю с лёгкостью, и в душе возблагодарила усопшего, видно, включившего эту нужнейшую вещь в заклинание вызова.

Про пэри слушала с недоумением: в городке, где я жила, люди были похожи, как родственники, и каждый первый обладал пышностью сложения, розовыми щеками, светлыми глазами и волосами. Солнцеликими считались высокие стройные брюнетки, но и тех никто "солнцеликими" не называл, а называли "зачётными чувихами". Мне подобного не прилетало, что радовало, по большому счёту. Прилетали взгляды из серии "с пивом потянет". И то правда, что местные парни для меня ни под каким наркозом не казались привлекательными. Я против них ничего не имела, но — промышленный городок, своеобразная культура, испорченная так называемым АУЕ... а я, так вышло, была воспитана книжным шкафом и ждала того, что не могло произойти. И смирилась, что умру старой девой. В сущности, Толстой считал это наилучшей судьбой для женщины, да и я, глядя на противоположный пол, готова была согласиться. Ну и про себя понимала — не пэри. Так, розовый поросёночек, разве что волосы красивые, медно-золотые. Но и то не редкость, так что затаённое восхищение в тёмных глазах экзарха казалось странным.

Труп он ел не просто так, а с целью поживиться силой покойного. Я б поужасалась, да и из нашего мира много кой-чего помнила: и ритуальный каннибализм, и чисто утилитарный ("возьмите юную девушку, переломайте ей все кости, продержите два дня в ледяной проточной воде" — если бы полинезийские дикари писали кулинарные книги, то рецепты были бы такими); и людоедские мануалы Кастанеды, и пряничного маньяка Лектера... решила не ужасаться. Традиции, опять же професьон де фуа... Это самое професьон де фуа предполагало, что на место гибели мага нужно прийти пешком, отказавшись от использования магии, и потом два дня не колдовать. Для лучшей усвояемости силы.

За пару дней как раз можно было дойти до города на берегу моря, где жил экзарх. Если по дороге нас не схарчат — что было вероятно. Когда экзарх рассказывал про ракопауков и стайных степных гадюк, окончательно поняла, что всё это не сон, но рыдать не стала: собственный мир тоже был чужим для меня, да и своя жизнь не близка порой казалась. Недаром этот усопший, имя которого экзарх называть отказывался ("ни к чему, услышит, таскаться за нами начнёт... упокаивай его потом...") потащил именно меня. Линия отрыва была слаба. А что было моё — то со мной осталось.

***

На выжженной полосе посередь волнующихся ковылей там и сям торчали пропечённые до коричневой корочки суслячьи тушки со скорбно скрюченными лапками. Пахли, впрочем, вкусно.

— Бери-бери, они прокопчённые, да на степном ветерке завялившиеся... конец лета, они жирные — самый сезон! У нас их в это время ловят и в тесте запекают, а тут никакого теста, одно мясо! Дневать будем в той рощице, а вечером по холодку снова пойдём.

На вопрос, почему не днём, экзарх ласково пояснил, что большой разницы между людьми и сусликами для молоденьких драконов нет. Они неразумные, лет так до ста. Поэтому лучше посидеть в роще, туда дракон не полезет.

Суслики оказались и правда деликатесными, нежное мясо пахло дымком и степными травами.

— Суслятина... кто бы мог подумать... — вздохнула тихо, про себя почти, но лежащий с закрытыми глазами Гуасу Мороти, оказывается, не спал, и живо заинтересовался:

— Что суслятина?

Вздохнула:

— Анекдот...

— Анекдот? — живые, смешливые, прекрасные, как чёрные луны глаза недоуменно открылись.

Ага, стало быть, нету у них анекдотов, раз не понимает. Ты не сможешь прочесть закрытую книгу. Так же и понятие, отсутствующее в твоём языке, с чужого не переведётся. Произнесла слово ещё раз — точно, произношу на своём, не переводится.

— Ты многие слова не понимаешь?

Улыбнулся слегка смущённо:

— Немногие, но есть.

А, то-то он со мной старается такими простыми короткими фразами говорить...

Экзарх потянулся к суслячьей лапке, куснул и спросил (куда в него лезет? утром ел-ел, и сейчас... а стан-то какой, почти девичий...):

— Так что "анекдот"?

Собралась, формулируя:

— Рассказ. Коротенький, смешной. Смысл понимаешь в самом конце, —помялась и добавила: — Если повезёт.

Гуасу Мороти великодушно кивнул, жуя суслика:

— Давай свой анекдот, солнцеликая. Будем надеяться, мне повезёт.

Вздохнула:

— Хорошо, слушай: мужик стоит возле мясного прилавка и рассматривает товар. Тут он замечает ценник с надписью: "Суслятина ГК". Ну, думает: "Ни фига себе?! Все в жизни пробовал: говядину, свинину, осетрину, баранину, салаку, скумбрию горячего копчения, скумбрию холодного копчения. Но вот суслятину горячего копчения никогда не ел?" - Девушка, взвесьте мне суслятины горячего копчения килограмма полтора. - СУСЛЯТИНА ГАЛИНА КОНСТАНТИНОВНА! ЭТО Я!

И я уподобилась филологу Щербе, который одну фразу разбирал два часа. На анекдотик ушёл день, и, обсудив, что есть "мужик" — "Нет, Гуасу Мороти, не "смерд". И не дворянин, и не маг. У нас тоже раньше были классы, но давно. Были дворяне, торговцы, крестьяне... Случилась революция. А потом? А потом все перемешались! Так что это просторечие, обозначающее лицо мужского пола"; "Ценник — на нём цена написана. Как оскорбительно? Не может быть одинаковой цена для бедного и для богатого? О как..." и прочее, попутно много всего про этот мир узнала и взгрустнула, услышав, что водопровод и канализация тут отсутствуют.

Зато обрадовалась, что смогу устроиться по специальности. Библиотекарем. У экзарха большая и весьма запущенная библиотека. Не совсем поняла, что он имел в виду, когда говорил, что некоторые книги совсем распоясались и позволяют себе хамство и даже агрессию, но решила, что на месте разберусь. Страшные смутные мысли, не попаду ли я на рабский рынок и потом на плантации или в бордель, беспокоить перестали, а было это для меня гораздо ужаснее, чем перспектива укрощения "Некрономикона".

Экзарх, похоже, о моём мире остался не лучшего мнения. Во всяком случае, процедил, что считает варварским общество без магии и цветовой дифференциации штанов (маги носили чёрные, кстати).

Двух жирных, каждый килограммов по восемь, сусликов мы за день уговорили. Попутно экзарх, слегка смущаясь, рассказал, что конец августа в его городе пора свадеб, и преподнесение потенциальной невесте тушки суслика и букетика ароматных трав считается предложением руки и сердца. Если дева суслятину берёт, самолично замешивает тесто и запекает тушку, а потом зовёт подарившего в гости на пирог, то это означает согласие. Тут и свадебку играют. Пирог с суслятиной называется романтично: "Суслячий приветик". Суслячья плодовитость и способность копить сало считаются достойной зависти, их на свадьбе-то и желают молодым.

М-да. Что ж, у нас тоже было полно открыточек с улыбающимися мультяшными курами и свиньями.

Мох, на котором я лежала, был серебристым и мягким, как перина, и так славно было смотреть в небо сквозь тонкую вязь колышущихся веток! Поэтому первого пролетевшего дракона я проводила задумчивым взглядом, любуясь — на сияние крыльев, на величественный его полёт, и только потом подавилась и подпрыгнула. Гуасу Мороти остался лежать, лениво заметив, что прыгать не надо, дракон нас за деревьями не увидит, мы же не в степи. Улеглась снова, уже молча глядя на нарезающее круги прекрасное чудовище. Дивный мир, хоть и страшный.

Вспоминалось тогда, как один писатель, когда его спросили, в каких временах он хотел бы жить, прихотливо ответил, что разные части своего тела желал бы поместить в разные эпохи.

Думала с недоверием, в этом месте и времени я буду счастлива — может быть, даже сердцем.

***

Город на берегу, выстроенный из ракушечника, с кипенно-белыми стенами, несмотря на отсутствие канализации, пах морем и розами. Дорога петляла вниз, и с высоты было видно и сам город, уступами спускающийся к воде, и порт с крохотными парусными судами, и лаково-синее сияющее море.

Когда мы спустились, меня удивили взгляды красноштанных гвардейцев на воротах — смотрели, как на двухголового телёнка. Из пристройки рядом тут же выскочил пухлый человек в жёлтых штанах (как я поняла, судя по цвету, госчиновник, связанный с финансами да налогами), с маслеными умильными глазами — а смотрел так же, когда певуче заговорил, оглаживая бороду:

— Великий экзарх не только вернулся с успехом, но и привёл небесную госпожу? Украсит ли она собой дом наместника, послать ли к нему, чтобы велел грузить золото? Или экзарх желает снарядить корабль и подарить пэри императору? В ответ тот одарит не только золотом...

Испугалась тогда, что бордель в том или ином виде меня ожидает, но экзарх, не моргнув глазом, сказал, что я дух в человеческом обличье, и с три короба наплёл о моей агрессии и непредсказуемости. Врал правдоподобно: пространство вокруг меня мигом очистилось, а желтоштанник, потеряв масленый лоск, скучно сообщил, что тогда надобно заплатить пошлину за ввоз опасного магического существа.

Записывая в гроссбух, спросил имя духа, и Гуасу, тоже со скучливостью, ответил:

— Пиши, уважаемый: "библиофил".

Наместник всё-таки узнал обо мне и не очень-то поверил в "духа". Во всяком случае, нагрянул в гости к Гуасу на следующий день, и, как бы случайно, заглянул во внутренний дворик, а я там как раз гуляла. Тут же распрощался с хозяином и ушёл.

Посланник его через пару часов приехал с несколькими мешками золота и велел позвать меня. Я стояла, не зная, что думать, а дюжие рабы высыпали золото из мешков мне на голову, и монетки скатывались по волосам и застревали в одежде.

Гуасу смотрел и молчал. Когда куча золота дошла мне до середины бедра, посланник передал, что деньги останутся здесь, а пэри не далее, как следующим утром, должна быть в доме наместника.

Гуасу не ответил и так же молча проводил посланных.

Меня же никто никуда не отправил, и я сильно позже узнала, что мать наместника, скончавшаяся несколько лет назад, в полночь пришла к порогу его дома и до рассвета скреблась под окнами и рычала. Более наместник никого в дом экзарха не посылал. Сила, которую мой гостеприимец обрёл, позволила ему стать сильнейшим колдуном побережья. Ссориться никто не пожелал.

Золото Гуасу возвращать и не подумал, он практичен и жадноват... может, поэтому и не достиг высоких степеней в магии.

***

И вот, встречая семьсот двадцать первую осень, я помню те дни в мельчайших подробностях и не знаю, что было для меня большей удачей: встреча с экзархом или с его библиотекой, принявшей меня и заговорившей со мной, а там было с кем поговорить... и уж за практикой дело не стало. Правда, мне не довелось есть убитых мною врагов или выкалывать себе глаз и хоронить его, как во время одного из обрядов пришлось сделать Гуасу (плата была велика — видеть иные миры) Материальные костыли не требуются истинно одарённому, и без того болтающемуся между землёй и небом.

Завтра моя дочь заключает священный союз с одним из старейших драконов Фриоссы, этого мира, и, несмотря на всегдашнюю свою холодность, на которую, бывает, жалуется Гуасу, я надеюсь полюбоваться на внуков. Ну, когда они достигнут ста лет и обретут разум. До этого-то времени они разницы между сусликом и человеком не видят, а уж нюансы вроде "библиофила" и вовсе не замечают.