Дракула: Колос Тьмы

Пролог: Глина и Пепел

Последнее, что он ощутил в том мире — не боль. Боль была секундным, хрустящим, ярким взрывом где-то ниже пояса, а потом её смыло леденящей волной шока. Нет, последним было равнодушие.

Равнодушие тупого железа. Равнодушие мокрого асфальта, вдавившегося в щёку. Равнодушие людских голосов — не криков ужаса, а скорее раздражённого гула, как от затора, в котором он стал неудобной помехой. И где-то над всем этим, сквозь нарастающий звон в ушах, равнодушное шипение дождя.

Странно, — промелькнула последняя связная мысль. Никакого света в конце тоннеля. Никаких воспоминаний, проносящихся перед глазами. Просто… выключение. Как у старого телевизора. Клик. И пустота.

Пустота длилась недолго.

Она сменилась густотой. Небытие было лёгким, как невесомость. Это — тяжёлым, как смола. Он не дышал, но что-то вдыхало его, втягивало обратно в форму, в материю, с насильственной, удушающей нежностью.

И запах. Сначала — запах.
Прах. Сырая, холодная земля. Гниль, старая и благородная, как дорогое вино. Металл. Но не железо машин. Другой металл. Медь и ржавчина. Кровь.

Он сделал первый вдох. Воздух ударил в лёгкие, как нож, но вместо кислорода в них хлынула та самая густая смесь праха, тлена и крови. Он закашлялся, судорожно, и звук был хриплым, чужим.

Открыл глаза. Тьма. Не совершенная, а сгущённая, бархатистая, словно его глазные яблоки были покрыты плёнкой. Он лежал на спине. Под ним — не асфальт, а что-то твёрдое, холодное и резное. Камень.

С трудом повернул голову. Очертания начали проступать из мрака, будто проявляясь на фотобумаге. Сводчатый потолок, низкий, давящий. Каменные стены. Он лежал в каменном ящике. Не в гробу — в саркофаге.

Паника, острая и животная, ударила в виски. Он упёрся руками в крышку, чтобы оттолкнуть её, и застыл.

Руки.

Они были бледными. Не просто белыми от недостатка света, а мертвенно-бледными, как мрамор. Длинные пальцы, острые ногти, синие прожилки под тонкой, почти прозрачной кожей. Чужие руки. Сильные.

Память хлынула обрывками, не воспоминаниями, а тенью от чужих воспоминаний. Яркие, кровавые картинки: частоколы, увенчанные искажёнными лицами; блеск доспехов в закатном свете; вкус тёплого вина и… чего-то ещё, густого и солёного; холод замковых залов; свист ветра в Карпатах; имя, произнесённое с трепетом и ненавистью — Влад. Влад Цепеш. Влад Дракула.

Он застонал. Звук был низким, вибрирующим в каменной коробке. Он был этим каменным ящиком. Эта плоть, эти кости, эта кровавая память — всё было ему чужим и своим одновременно.

Но под этим слоем, как под пеплом, тлела его собственная искра. Искра человека, помнившего иной мир. Искра, которая не горела светом, а лишь холодно, яростно наблюдала.

Голод.

Он пришёл внезапно, сокрушительной волной, вытеснив и панику, и смятение. Не голод желудка, а всепоглощающая, тоскливая жажда. Горло сжалось спазмом. Вены заныли, будто в них всыпали раскалённый песок. Каждая клетка этого нового, ужасного тела кричала о насыщении. О крови.

Он снова упёрся ладонями в крышку саркофага. На этот раз не в ужасе, а в отчаянии голода. Камень заскрежетал, посыпалась пыль. Резной мрамор, который должен был весить сотни килограммов, сдвинулся с места под его усилием, как лёгкая крышка от коробки.

Он сел. Холодный, влажный воздух склепа обволок его. Взгляд, острый, как у хищной птицы даже в полумраке, метнулся по сторонам. Склеп. Гробницы. Тишина.

И тогда он услышал. Не звук. Биение.

Где-то наверху, сквозь толщу земли и камня, доносился глухой, соблазнительный ритм. Бум-бум. Бу-бум. Сердцебиение. Не одно. Несколько. Живые. Тёплые. Полные.

Он медленно поднялся, выпрямился во весь рост в своём каменном ложе. Тело отозвалось силой, которой он никогда не знал. Скрытой, спящей мощью, ждущей своего часа.

Он посмотрел на свои длинные, бледные пальцы. Они слегка дрожали — не от слабости, а от предвкушения.

Перед ним лежали два пути: путь жертвы, загнанной в чужое проклятие, и путь хищника, получившего в руки оружие невероятной мощи.

Он выбрал. Не сердцем — оно молчало. Не душой — её осколки были замурованы где-то глубоко. Он выбрал холодным, чудом уцелевшим рассудком человека из мира, где выживает сильнейший.

Он выбрал быть Колосом.

Медленно, с королевской, унаследованной грацией, он ступил за пределы саркофага. Босые ноги коснулись ледяного камня пола. Он двинулся на зов тех биений, на зов голода. Тени склепа обняли его, как старые слуги.

Наверху был мир. Мир войны, крови и магии. Мир, который считал его легендой, монстром, историей.

Он стал его реальностью. И он пришёл не для того, чтобы прятаться в замках. Он пришёл, чтобы жать.

Первая глава его новой жизни начиналась не с имени. Она начиналась с тишины перед криком и с первого вздоха, пропитанного запахом будущей жатвы.

Пепел старой жизни осел. Глина нового ужаса — была готова к лепке.

Глава 1. Пробуждение в Саранке

Тишина в склепе была не мертвой, а выжидающей. Она висела густым бархатным пологом, впитывая каждый звук: скрип камня под босой ступнёй, лёгкое шуршание древней ткани, тихий, ровный гул в собственных ушах. Гул голода.

Он стоял, прислонившись к холодной стене, и впитывал окружающий мир через поры этой новой кожи. Воздух был насыщен историей разложения: пыль, плесень, сладковатый запах тлена, перебиваемый резкой, живой нотой — железом, медью, страхом. Страх был старым, впитавшимся в камни. Его страх. И не его.

Склеп Графа, — прошелестело в памяти обрывком чужих мыслей. Саранке. Родовая усыпальница.

Его взгляд, острый, будто приспособленный видеть тепловые следы, скользнул по мраморным саркофагам, выстроившимся вдоль стен в почтительном порядке. Цепеши. Все они. И он — последний из них. Влад III. Дракула. Его пальцы непроизвольно сжались, и он услышал лёгкий хруст суставов — звук, полный скрытой мощи.

На нём была одежда. Не саван, а тёмная, богатая рубашка и штаны из тонкой, но прочной ткани, истлевшей по краям, но всё ещё целой. Погребальный наряд принца. Влада. Он потрогал ткань на груди. Под ней не билось сердце. Там была лишь глубокая, тягучая пустота и ненасытный холод.

Голод снова подступил спазмом, заставив сглотнуть. Горло будто перетянули раскалённой проволокой. Он оттолкнулся от стены и сделал шаг. Тело слушалось идеально, с грацией крупного хищника, но каждое движение отдавалось эхом в пустом пространстве груди. Он был нежитью в самом изысканном её воплощении — машиной, лишённой топлива.

Его цель была ясна: найти выход. Найти их. Тех, чьи сердца стучали там, наверху, словно барабаны, зазывающие на пир.

Склеп оказался невелик. Помимо его собственного, открытого саркофага, здесь было ещё пять. Стены украшали выцветшие фрески — сцены сражений, триумфов, ликов святых, смотрящих с упрёком в пустые глазницы. В углу, на небольшом каменном постаменте, лежали предметы: потускневшая серебряная чаша, засохшая ветвь какого-то растения и… меч.

Он подошёл ближе. Меч в простых, но крепких ножнах. Рукоять, обмотанная чёрной кожей, была обронена для его ладони. Он протянул руку, коснулся металла. Холод. Но не мёртвый холод камня. Это был иной холод — готовый, затаившийся, как змея. Воспоминание-тень мелькнуло: клинок, входящий в плоть, звон стали, крик…

Он медленно вытащил клинок. Сталь, даже в полумраке, не сверкала. Она была матовой, тёмной, будто впитавшей в себя слишком много теней. Лезвие оставалось острым, несмотря на прошедшие… сколько там? Годы? Десятилетия? Он не знал. Время в склепе было застывшим, как и он сам.

С мечом в руке чувство чужеродности чуть отступило. Оружие было точкой опоры, знакомой в этом хаосе. Оно было частью правил. А правила — единственное, что оставалось от его прежнего «я». Логика. Цель. Выживание.

В дальнем конце склепа он нашёл дверь. Не запертую на замок, а просто прикрытую массивной каменной плитой. Он упёрся плечом в холодный камень. Мышцы на спине и руках напряглись, и он почувствовал, как по ним пробежала волна скрытой, нечеловеческой силы. Камень заскрежетал, сдвинулся с места, пропуская щель тусклого, серого света.

Свет. Он заставил его зажмуриться. Это был не яркий электрический свет его прошлого мира, а бледный, рассеянный свет, вероятно, от факелов или луны. Но для глаз, привыкших к абсолютной тьме, он резал, как лезвие.

Он проскользнул в щель. За дверью оказался узкий, сырой коридор, ведущий наверх по грубо высеченным ступеням. Запахи изменились: появилась ночная сырость, запах дерева, конского пота и… жизни. Много жизни.

Он поднимался бесшумно, став тенью среди теней. Ступени вывели его к ещё одной двери — на этот раз деревянной, массивной, подогнанной в каменную арку. Из-под неё струился тот самый свет и доносились голоса.

Низкий, напряжённый мужской голос: «…не возвращался. Говорит, слышал стоны из склепа. Будто камень скрипит».
Другой, более молодой и полный суеверного ужаса: «Это он. Граф. Он не упокоился. Я говорил, нельзя было хоронить его здесь, без отпевания! С ним было столько… столько крови…»
«Заткнись, Иштван! — рявкнул первый. — Или тебя закопают рядом с ним. Стоит только барону Каррасу узнать, что мы тут суевериями…»

Барон Каррас. Новое имя. Новый игрок. Он приложил ухо к древесине. Биения сердец были совсем близко. Два. Неровных, взволнованных. Музыка голода зазвучала в нём громче.

Он отступил на шаг и посмотрел на дверь. Она была заперта изнутри на засов. Простое препятствие. Слишком простое. Он мог вышибить её одним ударом. Но это был бы шум. Атака в лоб. В его прежней жизни он был тактиком. Аналитиком. Здесь эти навыки были ценнее грубой силы.

Его взгляд упал на щель под дверью. Там мелькали тени. Стражи. Двое.
Он закрыл глаза, отключив зрение, и сосредоточился на слухе. На двух ритмах жизни. Один — громкий, учащённый (Иштван). Другой — более тяжёлый, сдержанный, но с подёргивающейся аритмией тревоги. Он выбрал второй. Тот, что был опаснее. Тот, что мог поднять тревогу.

Он глубоко, беззвучно втянул воздух, как делал это в старом мире перед сложным ходом. Только теперь этот вдох нёс информацию: запах пота, кожи, масла для доспехов, страх. Он поднял руку и коснулся двери не ладонью, а… волей.

Это был неосознанный импульс, идущий из самых глубин нового существа. Тёмная, холодная энергия, сродни той, что двигала камнем саркофага, просочилась через дерево. Она была тонкой, невидимой нитью, протянувшейся к тому, чьё сердце билось за дверью.

И он… шепнул. Не губами. Намерением.

«Сон…»

За дверью наступила тишина. Потом глухой стук — будто тело бесшумно осело на пол. Затем испуганный возглас второго: «Георг? Что с тобой? Георг!»

Паника. Идеально.

Он дождался, пока шаги не приблизились к двери, пока дрожащая рука не зашуршала, пытаясь открыть засов изнутри. В тот момент, когда засов отодвинулся с глухим стуком, он ударил.

Дверь не выбивалась. Она просто распахнулась от его толчка с такой силой, что деревянная створка ударила в стоящего за ней человека — Иштвана. Тот отлетел, оглушённый, и рухнул на каменный пол маленькой караульной комнаты.

Он переступил порог. Его фигура, высокая и бледная, в истлевшей одежде принца, с тёмным мечом в руке, заполнила дверной проем. В свете единственной масляной лампы его глаза отразили пламя — два красных уголька.

Иштван, прижавшись к стене, смотрел на него в немом, животном ужасе. Его рот был открыт, но звук застрял в горле.

На полу возле двери лежал другой стражник — Георг. Он спал глубоким, неестественным сном, лицо было расслабленным.

Он опустил меч. Остриё легло на камень с тихим звоном. Он смотрел на Иштвана, и голод в нём кричал, требовал, рвался наружу. Слюна, густая и холодная, наполнила его рот.

Но разум, его разум, холодный осколок другого мира, наложил вето. Не здесь. Не так. Это — информация.

Он сделал шаг вперёд. Его тень накрыла дрожащего человека.
— Кто такой барон Каррас? — его голос прозвучал впервые. Он был низким, чуть хриплым, как скрип несмазанных петель, но в нём вибрировала власть, которой он не отдавал приказа. Она просто была.

Иштван просто замотал головой, глаза выкатились от страха.

Он наклонился ближе. Запах живого, тёплого, напуганного человека ударил в ноздри, и клыки под верхней губой налились тяжестью, едва сдерживаясь.
— Говори.

И слово сработало, как плеть. Иштван затараторил, захлёбываясь: «Барон… барон Каррас из Тирговиште! Он захватил замок… после… после вашей… Он говорит, Саранке теперь его! Он поставил нас охранять склеп… сказал, что вы… что граф… может восстать…»

Восстать. Интересно. Значит, они ждали этого. Или боялись.

— Сколько его людей?
— П-полсотни… может, больше… в замке… — Иштван всхлипнул. — Пожалуйста… мы просто служили…

Он выпрямился, отступив от соблазна. Убийство сейчас было бы актом голода, а не стратегии. А он выбрал стратегию.
— Где мои вещи? Оружие? Доспехи?
— В… в главном зале… Барон всё забрал себе… как трофеи…

Он кивнул, медленно, будто взвешивая каждую деталь. Затем посмотрел на спящего Георга, потом на Иштвана.
— Спи, — снова прошептал он волей.

Иштван просто обмяк, глаза закатились, и он погрузился в тот же магический сон.

Тишина вернулась. Он стоял среди двух спящих тел, в свете масляной лампы, и слушал. За стенами этой комнаты спал целый замок, занятый врагом. Пятьдесят сердец. Пятьдесят источников тепла, жизни, силы.

Голод рвался наружу, требуя начать жатву сейчас же, в этой самой комнате. Но холодный разум уже рисовал карту. Замок. Солдаты. Барон. Его доспехи — не просто металл, а символ. Его сила — не только в клыках, но и в ужасе, который он посеет.

Он подошёл к узкому бойницу в стене. Над зубчатыми стенами Саранке висела огромная, багровая луна. Она освещала его бледное лицо, в котором уже не оставалось ничего от того человека под колёсами. Остался только расчётливый, голодный взгляд.

Хорошо, — подумало то, что теперь было им. Начнём с малого. С возвращения своего.

Он повернулся от лунного света к тёплым телам стражников. Милосердие? Нет. Прагматизм. Мёртвые не расскажут о том, как граф вышел из склепа. А спящие… спящие породят слухи. А слухи посеют страх.

Он вышел из караульной комнаты в пустой коридор замка, оставляя за собой тишину и сон. Его шаги были беззвучны. Он был тенью, призраком, вернувшимся, чтобы забрать своё.

Первая ночь Колоса началась не с резни. Она началась с кражи. С тихого, бесшумного возвращения в свой собственный дом.