Dreams

— Что тебе снилось? — допытывается Тедди.

Я огрызаюсь. Живот крутит от таблеток так, что тянет выблевать внутренности. Лишь бы без гребаных снов. Тедди можно понять. Ему до чертиков надоело день за днем играть в русскую рулетку. Тревога на завтрак, обед и ужин. Через год такой диеты Тедди сереет лицом. Раньше он любил меня. Теперь усталость легла на соседнюю чашу весов, и я ему никак. Он бы уехал, будь в этой дыре хоть один автобус. «Что тебе снилось». Вместо «доброго утра», «приятного аппетита», несколько раз за день — для верности. Вдруг совру. Солнце — красный шар — скатывается за горизонт по черепице сарая, словно бильярдный шар в лузу, чтобы следующим утром воспарить вновь. Размышлять нельзя. Не поднимай головы. Смотри прямо перед собой. Закат — как выстрел над ухом.

— Я спать, — говорит Тедди, — завтра тяжелый день.

Других у нас давно не бывало.

— Поедешь в город?

— Да. Нужна солярка. Шифер. Цепь на бензопилу не помешает.

Кот прыгает на стол, тычется мордой в тарелку и фыркает: жареный опоссум — дрянь. Большая жареная крыса. Салат из кактуса тоже. Я не знаю, что кот жрет, если опоссумы ему не по вкусу. Я даже не знаю, как его зовут. Кот прижился, кличка — нет.

— Еще в аптеку. За валиумом, — добавляет Тедди. Наваливается на грубо сколоченный стол, прикрытый узким вышитым полотенцем, как фиговым листком, — если найду.

— Если найдешь, — соглашаюсь я, — последние пару раз мы, кажется, выгребли все подчистую.

Белые занавески на окне — бинты вымоченные в крови заката. Все вокруг тонет в розово кроваво-алом. На языке металлический привкус. Удивительно, как нечто может терять столько крови и не дохнуть.

— Спокойной ночи.

Я киваю. Слушаю скрип лестницы — Тедди поднимается к себе. Лязгает замок. Что-то еще: тяжелое, грубое, тревожно когтисто ржавое. Это разумно. Один раз валиум дал сбой. Тогда нам пришлось заново сколачивать лестницу, латать крышу и собирать по двору внутренности выпотрошенных овец. После мы ввели новые правила. Запирать двери на засов. Меньше размышлений и больше работы. Не ложиться раньше полуночи. А еще с тех пор Тедди кладет с собой в постель мачете. Потому что ждет день, когда снотворное опять не сработает, и мои кошмары вновь оживут.

***

Я ловлю Тедди в сеть так же верно, как оказываюсь пойман. Забиваю гол и мажу одним ударом. Это так просто, что не с чем сравнить. Все равно что падая в пропасть, увлечь кого-то с собой на дно.

После смерти родителей проходит неделя. Тедди возвращается в город. Его не ждут, ему не рады. Опека подыскала мне место в приюте. Теперь их планы летят к черту. Но Тедди все равно здесь.

— Никакого приюта, — говорит он. — Я буду опекуном.

Мне до совершеннолетия три года. Я бы не пропал, но я рад тому, что он вернулся. Дама из соцзащиты стоит на своем. Тедди только закончил колледж, не имеет стабильного дохода. Он всего на пяток лет старше и не сможет как следует заботиться о подростке. К тому же, у меня налицо признаки стресса после того, как я нашел родителей мертвыми в постелях, сам чудом избежав смерти. Если бы не открытое окно, угарный газ из лопнувшей трубы прикончил бы меня так же верно как их.

Во мне нет никого стресса, только радость, что Тедди вернулся. Единственного, кто возился со мной, не шипел, что я его позорю. Не смеялся над заиканием, не требовал вести себя как мужчина. Без Тедди дом был пуст и мертв. Я столько ждал его возвращения. Столько раз представлял себе перед сном.

— Верь мне, — просит Тедди вечером наедине. — Я обо всем позабочусь.

По телеку крутят вестерн. Ковбой в черной шляпе мчит на коне по прерии.

Уже засыпая, я думаю, как хорошо бы сбежать из этого города с его ханжеской моралью и жить вдвоем, на диком ранчо. Никогда не разлучаться. Укутать сетью и привязать к себе. Низкий дом на фоне красных гор и стадо овец в плетёном загоне — идиллия под бренчание в духе старины Форда — тогда я увидел их впервые в жизни, и они стали последним, что отпечаталось в моем сознании перед тем, как я закрыл глаза.

***

— Один лишний, — говорит Тедди, тыча пальцем в сохнущие на подоконнике орехи, — откуда?

Я пожимаю плечами. Все просто. Если тебе что-то не нравится, можно молча выбросить, а не ломать голову.

Тедди любит порядок. Он никогда не пытался придать хламу особое значение. Ненужное следует отправлять на помойку, а не думать, куда пристроить. Странно, что при этом он так долго возится со мной. Но привычка пересчитывать у него недавно. Все до мелочей. Перепроверять свою реальность. Может, он знает даже сколько лепестков черепицы лежит на крыше.

— Не хочешь — я съем.

— Не хочу, — легко соглашается Тедди, сгребает со стола ключи от пикапа. — Будет что интересное — задержусь. А так, жди назад к полудню.

Я ненавижу орехи. Это закон. Ненавистное врезается в память на отлично.

— И не забудь про отравленное мясо в подвале. Раскидай по округе — от «койотов».

Яд, ну конечно… Он должен был стать нашим спасением. Не так давно Тедди точил мачете и остался злым, когда понял, что выщербленное лезвие уже не исправить. Было бы проще, найди мы скальпель. Но скальпеля нет. А от яда черная тварь на тонких ножках, одна из тех, которых Тедди окрестил «койотами», подыхала мучительно, скуля и выгибаясь в судороге. Тедди мечтает найти ружье или револьвер.

Мы обшарили заброшенный город рядом вдоль и поперёк. Людей там нет: закрытые магазины и песок. Только вещи на полках иногда появляются сами. Будто кто-то привозит их, расставляет по местам, а потом забывает начисто.Но оружейного в городе нет. А нам не вырваться. Тедди пробовал.

Когда мы впервые проснулись посреди этого нигде, он велел мне запереться, а сам вскочил в пикап и гнал по шоссе, пока не вырулил обратно к дому, отныне нашему, хотя по его словам ехал прямо. С тех пор прошло пять бесконечных лет в замкнутом мире для нас двоих. И лишь иногда из радио в машине долетали короткие трескучие звуки, послания из-за купола, которым нас накрыло. Хорошо бы после он исчез…

«Хватит мечтать», — твердил мне отец, — хватит быть тряпкой. В жизни каждый сам выбирает: быть хищником или добычей». Эту пластинку он особенно любил заводить, когда брал меня на охоту. За секунду до того как пуля вгрызалась в плоть несчастного оленя. Как же я это ненавидел…

Я закрываю глаза, вспоминаю холодную тяжесть приклада. Черный ствол. Жесткое и неуступчивое «могу» — за сотни ярдов дотянуться до тебя. Дрожь надрывной жилки в животе — ощущать чужую судьбу в своих руках. Решать, кому жить. Если начал — решай. Прямо сейчас.

«Жди к полудню», — сказал Тедди, — «разве что попадется что-то интересное». Но он возвращается под вечер: удивленный и растерянный. Достает из пикапа длинный, узкий сверток, замотанный в тряпку, и быстро уносит его в подвал.

***

Пару дней стоит тишина. Мертвая. И грифы парят в небе. Кривая пасть каньона, раскрашенное закатом небо, темные силуэты кактусов. Я пью картинки залпом, как валиум, хоть ни то, ни другое мне уже не нужно, но это — самое безобидное из ненужного, что я сотворил в жизни. А потом я захлопываю альбом, меняю трек, решаю, что довольно, и после долгих колебаний провести черту оказывается не сложнее, чем отправиться спать в конце длинного дня.

— Ты рано сегодня, — обеспокоенно говорит Тедди, — не боишься…

Я, не дослушав, качаю головой. Не боюсь. Отбоялся. Хватит. Оставляю дверь открытой, забираюсь под одеяло и лежу, глядя в потолок. Слышно, как в степи поют шакалы. На небе цвета индиго россыпь звезд — заглядывает в окно. Скрипит дверь. Темная фигура мелькает на периферии зрения, и я сажусь в постели.

Тедди стоит, направив на меня ружье. Его лицо скрывает ночная мгла, видны только очертания скул и плотно сжатые губы, но стрелять он медлит. Отчего-то меня разбирает смех.

— Хочешь, как в сказке? Злой колдун умрет, проклятье разрушится. И тебя унесет домой? Думаешь, с моей смертью что-то исправится?

— Нет, — медленно отвечает Тедди, — глупая затея. Хотя, может, шанс есть.

Я представляю, как мои кости, побелевшие под дождем и солнцем, зароются в здешний песок и мне нравится, как это будет выглядеть.

— Хочешь, расскажу тайну, чтобы все стало совсем просто?

— Здесь никогда не бывает просто, — говорит Тедди, но ружья не опускает. — Что еще за тайна?

Сотворивший зло грешен, но еще больший грех, не сделать ничего, если мог сотворенное тобою исправить.

— Это я их убил. Отца с матерью.

Тедди кривится, будто кактус впился ему под кожу. Но какая уже разница.

— Не нарочно, конечно. Я себя не контролировал. Но…

Нет смысла врать.

— Я хотел этого. Так достало слушать, насколько я слабый и бесхребетный. Что я разочаровал их потому что не лучший спортсмен и не подрастающая надежда науки. Хотел. Должно быть по-настоящему. Так сильно, как сам не подозревал. Иначе не сбылось бы. Чтоб они исчезли, испарились, умерли. Чтобы случилось что угодно, лишь бы это закончилось. А ты вернулся. И мы бы жили вдвоем. И вот много лет ты тут гниешь в одиночестве из-за меня. Так лучше?

— Не особо, — Тедди даже не целится. Значит, уверен, что не промахнется. — Что еще скажешь?

Если рано или поздно кости наши уйдут в песок, так ли велика разница — от чего сходить с ума.

— Стреляй.

Тедди спускает курок. Боек отщелкивает, не находя капсюля.

Я опускаю глаза и жду, когда проступит кровь, но ничего не вижу.

Тэдди отставляет ружье в угол и садится на кровать у меня в ногах.

— Доволен?

Я не доволен, но молчу. Сказано столько, что самое время умереть, но не сложилось.

— Ты трус. И дурак к тому же.

И сразу же прилетает оплеуха. Голова взрывается звоном.

— Решил сдохнуть, и провернуть все моими руками. Если ты начал контролировать свою хрень, лучше б подумал, как нас вытащить отсюда. А не помогал бы мне себя прибить. Ничего никогда не решается, если просто сдохнуть, идиот. Или, думаешь, трудно было понять? Почему, то банка с ядом, то ружье ниоткуда…

— Хотелось сдохнуть комфортно, или не заслужил?

В целом Тедди неблагодарная скотина. Но огрызаюсь я потому что давлю подступающие слезы.

— Извини, что не хотел, подыхая, скручиваться узлом от яда или ждать, пока ты пилишь мне горло ржавым мачете. Какого ты не зарядил?

— А ты об этом не подумал, — устало отвечает Тедди. — Воплотил это ружье, заставил меня взять его, прийти сюда и выстрелить, но ты ж идиот. Забыл вообразить, как я заряжаю.

— Мог бы как-нибудь сам. Не все же мне за тебя думать.

— Хотел бы — мог бы и сам, — соглашается Тедди и голос его ломается. — Если б хотел. Вот когда догадался обо… всем… тогда еще… давно. Но даже тогда я не думал, что могу тебя… Сам знаешь — тут весь фокус в желании.

Автобус приходит через три дня. Бледно-красный аквариум на колесах из фильмов Хичкока.

Тедди волнуется.

— Откуда мне знать, что ты не сиганешь с обрыва? И я не найду твой труп, когда вернусь?

— Откуда мне знать, что ты вернешься, — парирую я. — Езжай.

— Поехали вместе, — предлагает Тедди, и мое сердце радостно екает, — похоже, это пошло на убыль. Может, оно как приступ лихорадки: временное обострение, а потом отпускает. Ты ведь уже нормально себя контролируешь.

Автобус ждет. Он будет ждать сколько я захочу. Времени на раздумье — вечность. Но я качаю головой.

— Не очень нормально. Это все еще опасно. Если честно, он должен был быть синим.

— Тогда жди. Я вернусь, — обещает Тедди, уже стоя на подножке, — посмотрю, что во внешнем мире и вернусь, слышишь?

Я киваю. Сейчас бы заплакать, но не хочется.

Прежде, чем Тедди выдумает что-то еще, отворачиваюсь и неспешно иду от дороги к дому по рыжему колючему сухому песку. В голове ленивые мысли: хватит ли сил нынешнему мне побороть творение, напоенное яростью и неутолимой болью себя прежнего. Чем накормить кота и что у