Древний мир и войны

Личный варвар

Личный варвар молча ходит,

постучится в дверь серьёзно.

Личный варвар не находит

слов, конечно, очень грозных.

Личный варвар неприлично

мысль подкинет и умолкнет.

Я его не укусила.

Укусила бы, что толку?

Ведь на то и варвар этот,

чтоб терпеть обиды света,

рассуждать в бору о главном:

кость ребёнку или маме?

Этот варвар непокорный

мне на ушко что-то шепчет

(расстоянье — километры,

расстояние — три века).

Смотрит варвар, улыбаясь,

думая, что жив сейчас.

Светлый варвар точно знает,

что придёт победы час!

Я ему пишу письмо:

«Всё в порядке, но лицо

постарело как-то ночью,

видно в век твой очень хочет».

Варвар пишет мне в ответ:

«Я сегодня на обед

написал тебе сонату,

и теперь ты виновата,

что по свету зазвучит

старый, древний колорит».

Личный варвар мой хороший,

он сто тридцать песен сложит.

И я буду знать сама:

виновата в этом я!

________________________________

Ой ты, князь Михаил

Ой, Михаил ты великий,

взял посох, и взгляд не дикий,

шелом уже не оденешь,

не веришь,

что ещё больше земель тебе надо:

родные просторы — отрада.

Время выпало тебе золотое:

ни Мамая, ни боя,

лишь пиры

да похвальбы.

Похвальба, похвальба, похвальбище,

шум, молва и гульбище!

На спор можно и море Чёрное переплыть.

Чему быть, тому и не быть,

а море перебежать — не шутка!

Но не промах наш княже Мишутка:

прыг на чёрны корабли

и плыви, плыви, плыви...

На то Михаил и великий!

А лик твой ликий

кто-нибудь намалюет

да нам подсунет:

любуйтесь, люди,

таких красивых больше не будет

во власти.

Песнь свою пела Настасья,

домой ожидая героя.

Пой сорок лет, на дне моря

твой муж Михаил великий.

Вышивай крестом его лики.

________________________________

Мечты косаря

Разошлась с косой рука могучая

по лугу да по полю! Мурава колючая

застилает тело, глаза ест.

Я скошу её косой в благовест.

Нет на мне изъяна да и сам не дурак.

Почему ж дивчине всё не так?

Да и возраст у меня уже большой.

Вот скошу её косу своей косой!

А и батька у Марьяны чи дурак?

Эх и мамка у Марьяны — железо` кулак.

Что ж вы дочечку храните, для кого?

Перезрела ваша баба, брызжет молоко!

Ой пойду, косою закошу весь свет,

надоело тут махать в пересвет!

А по лугу да по полю — не вода,

а по лугу да по полю — блеск-роса.

И трава-мурава вдаль манит.

Брошу всё, уйду в леса, да небрит

зарасту своей волоснёй,

а кикимора и водяной

станут мне роднёй.

Превращусь я сам в Лешака,

украду Марьяну, будет моя!

Зарастёт и невеста волоснёй,

станет паклею трясти, а не косой.

Не посмотрит на неё бар, купец.

Стану детям я её — строг отец.

Побегут ребятки по полю!

А свою семью я сам отмою,

заплету всем косы, сбрею морды,

и прям к тёще ко двору:

— Мам, дверь откройте,

вот ваш зять-молодец,

вот ваши внуки!

— Где ж были вы?

— Ай, в лесу не знали скуки! —

и пойдёт плясать жена,

да спляшет тёща,

ну а тесть-холодец и того хлеще!

Вишь, бог Перун, где счастье-то бывает,

когда из леса Чёрт хлопцу моргает.

А ты коси, косец, не зная горя.

Постучись-ка в дверь, авось откроют!

________________________________

Князь Гвидон и корабли

Князь Гвидон в весь мир влюблён,

в весь мир влюблён наш князь Гвидон!

А князю Гвидону жену бы влюблёну

в славного князя Гвидона.

Но не до жен, не до подруг:

корабли чужие вдруг

к нашей бухте приплывут.

— Ой не друг там, ой не друг.

Флаг веселый, но не наш,

черно-белый — это враж,

это враж или султан,

мож торговый. А, Степан?

— На торговый не похож,

да не видно же их рож.

— А пальнем, пущай боятся!

— Нет, Гвидон, вдруг торговаться?

— Как же думу думать тяжко

(княжья голова бедняжка).

Ну давай их подпалим!

— Погоди, успеем в дым,

на дно успеем всех пустить.

Как себе не навредить?

Вот и кумекай, князь Гвидон:

мы стреляем или пьем?

А надо было жениться,

легче было б материться!

Ой люли, люли, люли,

плыли к бухте корабли.

________________________________

Плывут лодочки

Плывут, плывут лодочки

по морю синему,

а на лодочках корабельщики,

корабельщики красивые,

корабельщики статные,

мирные, невозвратные:

нет им дороги домой

из-за моря синего,

из-за Индии далёкой.

Потонут, потонут кораблики

в море глубоком,

корабли мирные,

корабли торговые

везущие деньги целковые,

а также ткани атласные

да серпы, молоты ясные.

С бурей суда не спорили,

на бурю нету управы:

по морю чёрному попешеходили

и на борт правый!

А дома дети да матери,

накрыты скатерти:

ждут мореходов,

тридцать лет ждут и сорок

своих поморов.

________________________________

Вот так и живём мы, значит

Когда день на небе повиснет,

мужик над гуслями свистнет,

и облака понесутся,

да куры перевернутся

с насиженного шеста,

значит, пришла беда.

А как пришла, снаряжайся,

в поле иди, сражайся!

Мы ж за тебя поплачем.

Вот так и живём мы, значит.

Что ни день, то горе;

что ни ночь, то доля,

а доля у нас такая:

рожай ребят и гоняй их

по чистому, чистому полю,

пока мал — на волю,

а как подрос — воевати!

Дед не слезет с кровати,

бабка застрянет в печи,

невестка забудет про щи —

вот те приметы

к хмурому, хмурому лету,

это войны начало.

А где наша не пропадала?

— Не пропало колечко

милого моего. Сердечко

вдруг разболелось что-то.

Охота, охота, охота

с ним кувыркаться в сарае!

Эх ты, вдова молодая,

спрячь свои мысли подальше.

Подрос уж немного твой мальчик,

качай люлю да пой.

Дом на горе пустой,

ветер за окнами воет,

дверь никто не откроет.

________________________________

Привычка — дело дурное

Дом не дом, печь не печь,

так повелось, что негде лечь.

Подвинься, баба, дети прут,

в избу козочку ведут.

— Куда её? «Морозно, мать,

в сарае токо помирать!»

Коза, мать, дети, нет отца

(ушёл однажды по дрова),

некому хату подправить

(сын скоро на ноги встанет).

Скотина жалобно блеет,

печурка почти не греет,

замерзает в корыте вода.

Идите к чёрту, холода!

— Весной наново крышу покроем.

— Никто и не спорит, —

отвечает сынок деловито.

Бычий лопнул пузырь: открыто

окно, и ставенька хлопает.

Мальчонка встаёт да топает,

входную дверь открывает,

в хату мороз впускает.

Сестрёнка терпит, не плачет

(она взрослая, батрачит).

Прикрыл оконце, стало теплее.

Придёт весна, повеселеет

крестьянская доля несчастная.

Баба спит безучастная

к их общесемейному горю.

Привычка — дело дурное!

________________________________

Царь казак, царица казачка

Небеса обетованные, повесть дивная:

деревянный дом, земля не глинная,

соха, метла и уздечка,

корова, свинья да речка.

Кобыла совесть забыла — пляшет,

петух крылами с забора машет,

кошка пошла до кота,

сижу на завалинке я.

Солнце играет.

Жинка не знает

какой я ей приготовил подарок:

там за сараем

стоймя стоит трон резной.

— Не садись, жена, погоди, постой!

Одень нарядное платье

да ленту атласную

вплети в золотую косу,

теперь садись. Пусть не скосит

нас бог запорожский!

Ты царица, я царь литовский!

— Ну и дурак же ты у меня, Кондратий!

Зря время потратил, —

вздохнула Оксана,

но исполнила, что муж сказал ей.

Совершив обряд,

я был рад:

— Ну вот, теперь мы под защитой великой!

А бог с неба безликий

смотрел, не глядя:

«Ну и дурак ты, Кондратий!»

Небеса обетованные, повесть дивная:

деревянный дом, земля не глинная,

небо, рай и поля плодородные.

Гуляй, казак с царской мордою!

________________________________

Монах влюбился

От добра добра не ищут.

— Ты куда? «Где ветер свищет,

и ломает паруса

лишь вода, вода, вода!»

— Не туда тебе, рыбак,

хлипковата лодка так.

«Я плыву, ты не мешай,

корабеле ходу дай!» —

так монах сам с собой разговаривал

и от брега родного отчаливал:

не за рыбой он в путь пустился,

к нему в голову чёрт просился.

«Видно что-то не так», —

начал думать монах.

А захотелось служке божьему счастья:

влюбился он, вот несчастье.

И другого пути не нашёл,

как в лодочку прыг и пошёл,

погрёб, трусливо сбегая:

«Нельзя мне!»

— Не понимаю!

От добра добра не ищут.

Но ветра во поле свищут,

и ломает паруса

лишь сама свята душа.

________________________________

Царь и кобзарь

Не забудем, не забудем,

не забудем, не простим!

В нашем городе гуляет

самый главный господин —

это царь-государь.

А ты, нищий кобзарь,

не стой, уходи,

у тебя на пути

одни беды да тюрьма.

Плюнь, коль я не права!

Гой еси, гой еси,

перевелись на Руси

все законные дела.

Плюй не плюй, а я права.

Не забудем, не забудем,

не забудем, не простим:

в нашем городе прижился

самый главный господин —

это царь горох,

царь горох-чертополох!

А ты, кобзарь,

хочешь сядь, а хочешь вдарь

по своей больной судьбе,

у тебя дыра везде.

Эх, кобзарь-кобзарёк,

тебя царь уволок

в самый дальний уголок,

посадил под замок.

И теперь ты посиди,

пока пляшут короли,

пока пир идёт горой,

хочешь ляг, а хочешь стой

под дыбой, дыбой,

под двумя, а не одной!

А певцу герою

плохо под дыбою:

и ни ойкнуть, ни вздохнуть.

Как же дальше своё гнуть?

Не забудем, не забудем,

не забудем, не простим!

Как мы пели, так петь будем.

Беды в песни воплотим!

________________________________

А храмы залижут свои раны

Храмы, храмы, храмы,

храмы — золочёны купола.

Русь ходила голой, драной,

но на храмы медь несла!

Охраняем храмы, храмы,

храмы — белая стена.

Зализав военны раны,

возведёт храм голытьба!

Старый, древний спит князь-город,

дремлет мёртвый Киев-град.

Хуже нету той неволи —

церкви битые стоят!

Апанасу игумену

нету плоше той беды:

половецкие зверины

все иконочки сожгли!

Сел и плачет. «Деда, что ты?»

— Ничё, детонька, иди.

Дед ты, древний Апанасий,

муку внуку расскажи!

Хата цела, бабка ждёт,

муженёк всё не идёт.

Целил, метил старый дед,

руки-крюки: «Нож нейдёт!»

Ты не плачь, не рыдай,

лежи на печке, дни считай.

Придут хлопцы, засучив рукава

и иконы, образа

вырежут, раскрасят,

развесят — храм украсят!

Заблестит церква, засияет,

мало ей будет, добавят:

на позолоту скинутся

и дальше двинутся

Русь отстраивать!

Не надо жинку расстраивать,

дед Панас,

война не про нас,

про нас пир горой!

Иди в огородик свой,

там репа сиднем сидит,

на тебя страшенно глядит:

срывай да ешь,

пока рот свеж.

А храмы, храмы, храмы,

залижут свои раны,

и колокольный звон:

«Динь-дон, динь-дон, динь-дон!»

________________________________

Молодой да старый дурак

Молодой дурак и старый дурак.

А на родной земле да всё не так:

на родной земле — не косари,

на родной земле — гниль, пустыри.

Молодому дураку, ой, не терпится

на печь залезть, с мамкой встретиться.

А у старого свербит,

душа горечью горит:

— Земля чего спит, не шевелится?

Аль не главный я? Где ж метелица,

где метелица, что поднимет бой,

а как поднимет бой, так пойдём со мной! —

орёт дедок, надрывается.

Но спит земля, не просыпается,

а ковыль степной жизнью мается,

и солнце на небушке светит:

«Идите оба домой, там приветят».

________________________________

Расскажи нам, старый вед

— То ли царь ты, то ли вед.

Сколько, сколько тебе лет?

И ни спрашивать ужо,

сам не помнишь? Хорошо.

— Ничего хорошего!

— Доколе войны нам терпеть?

— Жизнь без того сложная:

сложим год, сложим два,

не осталось ни шиша!

— Так какой, скажи, ты вед,

коль не знаешь сколько лет

осталось жить до мира?

— Мир. Такое было? —

призадумался наш дед. —

Жили в мире или нет,

сколько войн идёт в миру?

Старый стал я, не пойму.

Нет, не вижу сквозь века!

И печальные полка

собирались в бой, бой

через бабий вой, вой

уходили далеко —

в соседне поле. Глубоко

зарывались в землю-мать

(оборона) и не встать!

А кто не встал,

того поднял

старый, старый, старый вед.

Похоронит или нет?

Да куда ж он денется:

проживёт ещё сто лет, не изменится!

Закидает всех землёй.

Спи, дружинник, песню пой

о языческих богах.

Старый вед сидит в ушах

и считает нам года:

раз и два, и два, и два…

— Так сколько до мира осталось?

— Лишь бы Русь не сломалась,

а всё остальное неважно.

Отмоем, грехи не сажа!

________________________________

Чернокнижник

Чернокнижник, чернокнижник,

отворяя дверь веков,

он из книжек, он из книжек

время черпает своё.

Чёрный старец не стареет,

вечный пленник не сердит,

он в своих оковах книжных

уже тыщу лет сидит:

за листом листы листает,

шепчет в бороду слова.

Всё на свете старец знает,

но не скажет никогда,

что на небе зла немало,

на земле его полно.

Рвёт листки он и кидает:

клёна, липы — всё равно.

У костра огонь играет,

чёрной ночью звёзды спят.

Чернокнижник что-то знает,

его волки сторожат.

Совы ухают глумливо,

ворон карчет, ночь прошла.

Губы старые сварливо:

«Ещё годика бы два!»

Два и десять лет пройдёт,

его жизнь не заберёт

Смерть — прохожая старушка,

чернокнижнику подружка.

Чернокнижник, чернокнижник,

отворяя дверь веков,

он измучил свои книжки:

листы плачут от оков.

Переплёты, переплёты,

судьбы переплетены.

На которой ты странице?

Не расскажет и не жди!

Смысла нет в листанье ветхом,

он хотел бы умереть.

Но что вечно, то заветно,

сто веков ещё терпеть!

Чернокнижник, чернокнижник,

чёрна, чёрна голова:

— Сколько же прочёл я книжек? —

бел-белы его слова.

________________________________

Ой ты, пан Гайдук

Ой ты, пан Гайдук, ты куда идёшь,

куда идёшь, куда крест несёшь:

толь к поклонной горе,

а то ли по ветру?

Чего дом родной тебе

уж не по нутру?

Может, турка ты погнал,

чи Мамая не застал,

али варвара пытал

или до смерти устал?

Гайдук-Гайдучок,

старый, сирый мужичок

на младом коне,

скачи скорей во двор ко мне!

Я паночка-панова

по имени Прасковья.

Не гляди, что я с Руси,

я со старой повести,

я из древних времён.

Мы про Украйну споём:

«Эй-ей-ей, на Руси

были, были волости:

раз — киевская Русь,

два — киевская Русь,

три — Киев стольный град,

четыре — Харьков общий брат,

и князь Владимир

владеет миром!»

— Ну что, берёшь меня в жёны?

— Старый я, обожжённый! —

развернулся и пошёл,

крест воткнул и отошёл.

А я поплакала

и с Саратова

нашла себе великана

Михайло чудака, буяна.

А когда родила,

то спела песнь про Гайдука:

— Ой люли, люли, люли,

по свету ходят мужики

ни себе, ни людям.

Расти, мой сын. Забудем.

________________________________

Десятый воин

Не просилась я за Русь стоять — плакала.

И берёзонька кивала мне: «Жалкая!»

Жалкая я, горемычная,

к горю, беде непривычная.

Но если надо, так разойдусь:

с врагом-мужиком подерусь!

Дралась с мужиком я да билась,

вскоре дитё народилось.

Вот сижу у люли и плачу:

«Сколько можно же уже, десятый мальчик!»

Десятый мальчик войнам только нужный,

на погибель косяками ходить дружно.

Мне бы девочку, чтоб плакать не устала

обо мне: «Родная моя мама!»

________________________________

Играй до племени

Луна над лесом плясала.

Ты диким зверям играла,

играла с ними и пела

о том, как спрятаться не успела

не от лесного животного,

а от мужчины голодного.

Не успела спрятаться, жди приплода —

продолжения рода.

Род вырастает в племя.

Племя (проходит время)

превращается в города,

а города — почти государство.

Государство — большое царство

маленького народа,

где большое слово Свобода

уже никому не ведомо.

А ты живи, не зная заведомо,

что твой будущий человечек

этот мир не излечит,

не высушит наши слёзы.

Он камень на камень сложит

и выстроит замок-башню,

засеет пшеницей пашню

да войной пойдёт на соседа:

племя на племя! К лету

луна так сказочно спляшет.

А баба не дура — ляжет.

________________________________

Песнь охотника молодого

Уточки вы серые, уточки перелётные,

вы зачем боками жирными трясёте,

богатырю спать не даёте,

боками жирными трясёте,

спать никому не даёте:

трясёте раз, трясёте два, трясёте три.

Шестнадцать штук я вас понесу домой те

и скажу: «Нате да кушайте,

принимайте гостя дорогого,

и всё что у меня с собой — ни крадено,

ни воровано, а луком-стрелою добыто

и... Ан нет, не раздадено,

а супружнице милой принесшено,

во двор на хозяйство кинуто,

во котлах кипучих уварено,

дитяткам малым скормлено!»

Так гордился охотник добычею,

домой идучи, напеваючи,

озорною жизнью играючи.

А тяжкие времена надвигались,

серые тучи сгущались.

Да мы других времён и не помнили.

Лишь в недолгие перемирия

песни хвалебные пели

да уху из утищей ели.

Баю-бай, засыпай,

завтра рано вставать,

щит да меч поднимать!

________________________________

Ай ты, охотник молодой

— Ой ты, охотник молодой да рано состарившийся,

серых уточек настрелявшийся,

сидишь и дума в ум нейдёт,

дума в ум нейдёт, отчего же так?

— От того всё так, что больно молод я,

больно молод я, аж глаза болят,

больно глазонькам, у меня семья

ай поганая: тридцать три сына неженатые,

тридцать три дщери не замужние,

а жена одна да беременна,

ой беременна моим племенем!

— Так ты пой да пляши, что сыны хороши,

что сыны хороши, а дщери красавицы,

дщери красавицы. Нельзя те стариться,

нельзя стариться, нельзя морщиться,

золота борода пущай топорщится!

— Дык побелела борода раньше времени,

разнобой идёт пешком в нашем племени:

то сын народится, то дочь;

а надо сын, сын, сын, потом дочь, дочь, дочь.

Ох и старый ты дурак,

да и всё ж тебе не так,

отстрелялся — молодец,

домой иди уж наконец,

да корми свою семью —

вари из утищей уху,

а то молодость пройдёт,

ведь старым баба не даёт!

________________________________

Я в молчанку играла дважды

Не берут меня ни пуля, ни ворог,

ни царские поцелуи,

а детей мне надули

два мужа. Уже мёртвые. Творог

поспевает в погребе, ляжет

на стол сыром пахнущим, жрите!

Я в молчанку играла дважды,

а теперь говорю: «Берите

всё что есть у меня — стол и хату,

да спалите дотла! Брюхата

я отродьем плохим, не нашим:

не былиною рот был украшен

у насильника басурмана...

Что ты там говоришь мне, мама?»

Я в молчанку играла дважды

и свой рот зашивала ниткой,

но мать, сговорясь с соседкой,

велела молчать мне трижды.

________________________________

Говорила мне берёзонька

— Берёзонька моя милая,

берёзонька красивая,

расскажи, берёзонька,

девочке работящей,

поведай, берёзонька,

девушке не гулящей

всю судьбу-судьбинушку.

Где встречу половинушку:

толь на бережку у реченьки,

то ли дома у печеньки,

а может быть в лесу,

иль на пашню-полосу

как выйду,

так и милого завиду?

Зашептала берёзонька,

склонившись низёхонько:

— Милая ты моя, Маша,

нет девицы краше,

нет тебя умнее,

подрастай скорее!

А как вырастешь большая,

то стоя у самого края

берега крутого,

паренька увидишь молодого,

в лодочке, плывущей по реченьке,

не слушай же ты его реченьки

и замуж за него не ходи,

потому как у тебя впереди

десять дочек,

десять сыночков,

во дворе скотина

и дел половину

не переделаешь за день.

На кой ляд тебе это надо?

Вздохнула Маша радивая,

сказала: «Спасибо, родимая!»

И побежала расти-подрастать,

на бережку крутом поджидать

в лодочке паренька молодого.

Не страшно ей дело людское!

________________________________

Души горбатые, дети

Пошла я в тине болотной топиться:

зачем мне знать ваши лица,

которые лишь хохочут

надо мной и моею дочей!

Вот ты, болото, не знаешь,

что родила я в сарае,

одна родила, без мужа.

Теперь с нами никто не дружит.

А болото мне отвечало:

— И куда ж ты полезла такая?

Дитя на старую мать останется,

а та ведь скоро представится.

Ты душу в воде не утопишь,

она будет летать и хлопать

крылами своими горбатыми

над маленькой дочкой и хатою.

Вот в чьи руки дитё попадёт

или так, само отойдёт?

А я болото не слушала,

себя жалела, и в уши мне

водяной шептал: «Утопись,

жизнь постыла, за свет не держись,

видишь, тьма кругом и прохлада,

не ходи до дома, не надо!»

Я сидела в болоте зыбком

с отупевшей душой, и хлипко

хлюпали лягушата.

Вдруг душа моя виновато

сама покинула тело,

над хатой родной полетела,

крылами чуть ли ни топая.

Дверь в ожидании хлопала.

— Мама! — дочка кричала.

Старая бабка вздыхала.

И не было зла на свете,

лишь души горбатые ... дети.

________________________________

Короли, капуста и пусто

На каждого короля

найдётся вилок капусты.

Где король, а где я?

Чтоб ему было пусто!

Пусто королю от закуски,

пусто королю от питья,

пусто королю на Эльбрусе,

пуста и тирания.

Порубит вилок капусты

придворный повар мечом,

щей навалит наваристых, вкусных,

ест король. Горячо!

Горячо не во рту, а на сердце,

горячо потому что горит,

горит от крови, от мести,

горит потому что болит.

Болит ни мука, ни совесть,

болит сама голова,

потому как о королях повесть

у народа, ох, как права!

Нелюбим, оплёван, осмеян.

— Почему? Я хорош собой!

(шипит террариум гадов)

Ну и ладно, зато он мной! —

королю над капустой пусто,

еда застряла в пути.

Небо в клеточку,

кактусов кустик

полил щами:

колючкой цвети!

________________________________

Гуляй, последний гренландский буян

Ой гуляй, рыбак, гуляй,

того глядишь и будет рай!

Пей пиво, рыжий,

ты в Гренландии самый бесстыжий:

забудешь ты родную мать,

тебе скоро отплывать

от зимы лютой,

от метели крутой.

Смейся, морячок, гуляй,

сельдь в море есть, а значит — рай!

Нет на белый свет обиды,

мор не в море, с судьбой квиты.

Мор не в море, а на суше.

Ты селёдку, дружок, кушай.

Пой, мореход, гуляй,

в море синее уплывай!

Пока пиво рекой,

на душе покой,

на душе покой, горячо тело.

А что ж ты, земля, хотела?

Кости последних островитян

с удовольствием вымоет океан,

а ты прости, прощай

последний гренландский буян,

ждут тебя новые океаны,

земли германии и скандинавии

да новые, новые войны!

Земля стерпит, земле не больно.

________________________________

Варвар из Гренландии

Варвар из далёкой Гренландии,

он не помнит откуда он родом,

по земле германской он ходит

год за годом, год за годом,

горланя песни

о какой-то земле неизвестной.

Но он твёрдо помнит:

его род самый древний,

он знает повадки

всех диких животных,

никогда не будет голодным,

не даст в обиду жену да дочку.

И знает точно,

что Европа была другая,

пока они ни пришли. Слагает

какие-то странные он предания:

будто бы род их в изгнании.

Ничего, ничего, воин северных рун,

за тобою несут

твои флаги —

гренландо-германские стяги,

от которых было лишь горе.

Но это другая история.

________________________________

Зря ты, Анечка

На востоке нет пороков,

на востоке только медь.

У восточного порога

бабам жить иль умереть?

Открывай ворота, шах-падишах,

коль с тобою сегодня аллах!

Заводи невесту, надевай чадру:

— К мамке с папкой не верну!

И кому какое дело,

откуда птица залетела?

Его корабли

её привезли.

Она горда, как три кита,

и нация у ней не та.

— Не умею я, шах, поклоняться!

— А что ты там прячешь?

— Пяльцы.

— Я тебя сделаю знатной.

— Заколю себя сталью булатной,

если ты сделаешь шаг!

Конечно же, сделал шаг шах.

Нехорошо ты, Анечка, поступила,

на руках жениха дух спустила:

— А знаешь какие у нас лошадки,

как муравушка гладки!

Где-то во поле кони скачут,

по дщери родители плачут,

турецкий шах матерится.

А между небом, землёй граница

открывает ворота:

— Зря ты, Аня, к нам пришла,

может, что-нибудь да получилось,

глядишь и в чужого «коня» бы влюбилась.

________________________________

Царица Турандот

А царица Турандот

в замке краденом живёт,

в замке краденом живёт,

тихо песенки поёт

про Русь да про мать:

ни доплыть, ни доскакать!

А царицу Турандот

Сулейман в поход зовёт,

Сулейман в поход зовёт,

да в поход совсем не тот:

не до белой Руси,

а до чуждой земли.

А царица Турандот

в тот поход и не идёт,

не идёт в поход царица,

в замке хочет материться!

В замке краденом живёт

бела дева Турандот.

Краденая дева

не пила, не ела,

не ела, не пила,

пока не затошнило.

Стало сразу ясно:

живём мы не напрасно,

не напрасно мы живём,

скоро ляльку понесём

на показ всему дворцу

да Сулейманчику отцу!

Ой ты, дева-девица

турандотская царица,

жизнью своей краденой

помни отца с матерью.

Но своим дочерям

ни за что не отвечай

где их предки живут.

Сулейманки не поймут!

Сулейманки не поймут,

они сердцем своим тут,

на персидских берегах,

и серёженьки в ушах

весело поблёскивают

каменьями заморскими!

Не плачь горько, мать,

дочерям не пропадать:

отдадут их замуж далеко за море,

не увидишь их боле.

Эх, царица Турандот

в замке краденом живёт,

в замке краденом живёт,

песни русские поёт

о доме, о хлебе, да

о краях, где ей не быть.