Древний сторож. Том 1. Русина

Русина. Восточные раменья. Великая Пахра. 451 год от основания Обережья, сентябрь.

Живко Суморок.

Большой придорожный гостинец был полон гостей и случайных постояльцев, – пара заезжих богатых купцов с многочисленной охраной, с десяток деревенских бобылей-бессемейников, толстый, поперек себя шире, важный хозяин гостинца, да три девки-разносчицы, шустро раскидывающие меж крепко сбитыми столами наваристую гречневую кашу в глубоких березовых мисках.

Душистый и горячий хмельной взвар поздние гости черпали лепными глиняными чарами прямо из закопчённого котла, что подогревался на горке отборных яблоневых углей, щедро насыпанных в печи. В просторном срубе, словно в заповедной пуще, стоял сильный запах прелого леса, какой всегда случается, когда терем закладывают второпях и походя, из сырого, только взятого с леса, бревна.

От огромной белёной печи, с добротно сложенным каменным дымоходом, неслабо тащило жаром, заставляя еще больше краснеть, и без того битые годами, морозом и ветром, суровые лица. Уютный придорожный гостинец расположился в аккурат у старого тракта, чуть в стороне от малой деревушки Березухи, что издавна стояла на излучине полноводной и щедрой Пахры, собирая под своей крышей по большей мере люд проезжий, торговый да бродячий.

В полный голос шутя и переругиваясь, столовались заезжие ратники, охраняющие торговый обоз, степенно вели неспешную беседу, и так же неторопливо вкушали пищу важные купцы, тихо хлебали постные щи местные березуховские селяне, с тревогой кидая взгляды из под низко надвинутых валяных шапок, на не на шутку распалившихся под хмельным рябиновым взваром, ратных людей.

Те же, радуясь долгожданному ночлегу под крышей и сытному горячему ужину, сгрузили на длинные лавки у стен густо пахнущее конопляным маслом оружие свое, и добротные латные брони, давая роздых своим спинам и плечам, натруженным и усталым за долгий переход.

Заезжие купцы, ведомое дело, шли вверх по хозяйке-Пахре, по делам своим торговым, да не пешком, разумеется, а на веслах и под красными парусами, на двух осмоленных ладьях-красавицах.

Пешком по Восточным раменьям нынче лишь охотники меж редких селений местных бродили, да и те в артель большую собирались, потому как раменья Восточные, славой дурной в этих краях заслуженно пользовались, ведь все живое здесь издавна сильно порчено было разными лютыми болезнями и хворями.

Сам один, или числом малым, только умелые скитские ватажники нынче по лесам здешним без опаски бродить могли. Но это дело и неудивительное, ватажникам скитским бояться было нечего и некого, вне редких людских поселений, они и власть, и сила, и надежда для всякого, кто в беду в лесу попасть может.

Байки бают, было время, когда Cкит, самый крупный в Русине вольный град мастеровых, своих ватажников полноценными десяткам в окрест на суд мирской, да осторож от бед всяких рассылал, но прошли давненько те сытые и благодатные времена.

Молодежь ватажная теперь без старших ватажников уже и носа из града мастеровых не показывает, потому как опыта серьезного не имеет, ведь в паре дневок в пути от Скита ни навок, ни дремок, ни упырей, ни другой какой нечисти почти не осталось, старшие ватажники давно их всех повыбивали. Даже зверье порченое как могли, так всех посчитай, в ближайшей округе скитской, все под корень и извели.

Вот потому молодые скитские ватажники все больше судом людским, чем осторожем обходным занимаются, а случись беда какая, так старших ватажных дядек себе на подмогу сразу кличут. Ведь даже малое старое лихо на мечи умеючи брать нужно, а смертным боем если с ним в размен идти, то навык нужен особый и талант врожденный, во всем бескрайнем Полесье лишь в самом Ските такие умельцы еще водились. Мало только их осталось, таких нынче бабы почему-то не рожают, мельчать мужик стал, вырождаются скитские ватажники с каждым поколением…

Но до Скита-батюшки, торгового и религиозного центра всей необъятной Русины, еще добраться как-то надо было, и хотя деревушка Березуха от ремесленного града всего-то на полторы сотни верст отстояла, да только версты эти все больше по раменьям гиблым, да лесам непролазным были проложены.

Выгоду такая торговля купцам сулила немалую, ведь в Ските издавна лучшие мастера-ремесленники приют и защиту находили, а в окрестных славному граду древних руинах и огромных подземельях, столько старых диковин находили, что и не разобрать, где былины про них слагают, а где сказки пустые сказывают.

Все бы медом сладким людям торговым намазано было, но окромя дорогих диковин старых, что в тех руинах под землею спрятаны, и лихо старое откопать многим любопытным случалось, да такое лютое лихо бывало откапывали, что оно нередко ратный отряд в полсотни голов играючи в землю сырую складывало.

А потому, обозы торговые купеческие, с градом мастеровых постоянно торговлю ведущие, ратников числом немалым в охрану нанимали, а если репутация и мошна купцам заезжим позволяла, то и кудесника какого-никакого с собой приглашали, для спокойствия душевного и прохода уверенного, по землям старым порченным.

Живко Суморок сидел на широкой лавке, прислоняясь спиной к теплому боку выбеленной мелом печи, и сыто улыбался, впервые по-настоящему отдыхая за последние три седьмицы. Высокий, худощавый, с тонкими чертами бледного лица, он сильно выделялся средь окружающих его светлоглазых и светловолосых ратников-русаков.

Распущенные до плеч, вороньего крыла волосы, и такого же цвета глаза-омуты, любому в душу без стука заглядывающие, словно кричали каждому встречному, – я здесь закон!

Доспехи, даже легкие, Суморок не носил, а одет он был совсем неброско – в черную свободную кожаную рубаху по колено, того же кроя штаны, на ногах мягкие сапоги-ичиги, а на плечи небрежно накинут темный плащ-дождевик, с капюшоном непромокаемым, искусно сработанным из тонкой, обработанной жиром звериным и живицей сосновой, тонкой ткани.

Казалось, вот сейчас он шагнет в густую тень в углу гостинного зала, и пропадет с глаз вовсе, как и не было его в гостинце. Из всего оружия, по правую руку был подвешен на поясе странный кинжал трехгранник, в локоть длинной, и по левую руку походный широкий нож охотничий, а как же без него путнику обойтись, в дороге все с ножа едят, все злее и злее становятся…

Кинжал был без ножен, крепился к поясу мягкой кожаной петлей, а на узких гранях полированного металла трехгранника струились яркие синие разводы, редкая и баснословно дорогая, для этих мест, вещь. Лавка Живко Суморока стояла на месте почетном – у теплой печи, к отдельному столу купеческому приставлена, что на особое положение его в торговом обозе указывало, ратников-то в стороне от купцов ужинать усадили. В тихие разговоры людей торговых Живко не лез, но и гнать его со стола своего, заезжие купцы совсем не спешили.

Всякий, кто первый взгляд на Суморока бы кинул, сразу уверенно сказать мог, что издалека он родом, может быть и вовсе не русак.

Кто второй бы взгляд на него украдкой бросил, заприметил бы, что лишний он среди людей ратных, ни стати особой, ни повадок воинских не имеет, и хоть ратники под взглядом его насмешливым разом стихают, но не командир он им точно, не отец родной.

А кто в третий раз к Живко внимательно смог присмотреться, тот уразумел бы, что купцы знатные да не жадные обоз торговый ведут, так как в помощь к ратникам своим, настоящего мастера-кудесника в поход взяли, и платы немалой за услуги его не убоялись. И не самого слабого кудесника нашли, вишь ты, бронью и оружием стоящим кудесник брезгует, знать-то силы немерено в себе скопил, страха совсем не ведает, крепко на волшбу свою надеется.

Живко Суморок на последок острым взглядом продол гостинца окинул, а затем, прикрыв длинными ресницами глаза свои черные бедовые, как обычно, разом провалился в тревожный и чуткий сон-воспоминание...

Сербный край. Поморский тракт, село Закутки. 395 год от основания Обережья, июнь.

Черные рубахи

Маленькое село Закутки приютилось на окраине редколесья, цепляясь своими избами за отсыпанную мелким речным камнем дорогу, что исправно кормила два десятка торговых семей. Огороженный невысоким частоколом острог, с большой конюшней сменных лошадей, плохонькая кузница, где можно было подковать коня и поправить сломанную ось на повозке, небольшой, на пять комнат, гостинец, да десяток лавок с дешевым товаром, давали селянам небольшой, но постоянный прибыток.

Земледелием серьезно никто в окрест не занимался, никакой скотины на продажу не держали, а потому в отсутствие проезжих путников невыносимая скука выгоняла селян на широкие скамьи единственной сельской площади, что, впрочем, тоже их не сильно развлекало. Лето вступило в свои законные права, и жаркое солнце ослепительно улыбалось с выцветшего, как крашеный ситец, синего неба.

Лохматые вислоухие собаки, прячась от жары, переползали в тени домов, тощие свиньи с трудом закапывались в густую грязь – сушь, тоска и скука. Внезапно ленивую тишину Закутков взорвал громкий мужской хохот. Затем к нему присоединилась женщина, а спустя мгновенье заразительно смеялось несколько человек.

В этот душный сонный день жизнерадостный смех был сродни настоящему чуду, и селяне гурьбой торопилась к небольшому пруду, откуда он и доносился.

На берегу заросшего темной зеленью пруда, на высохшем бревне, сидел худой темноволосый мальчуган – сын местного лавочника Бажена. Среди домашней птицы, облюбовавшей цветущий зеленью пруд, царил настоящий переполох, уверенно переходящий в панику.

Куры и утки красношейки, носились по бережку и орали во все горло, подзывая своих непослушных птенцов. Несколько человек заходились в безудержном хохоте, держась за животы, и надо сказать, им было от чего смеяться.

Цыплята и утята, разбились по парам, и деловито нарезали круги вокруг сухого бревна, на котором устроился мальчик. Красношейки выхватывали клювами своих утят, и настойчиво толкали их в воду, но те, быстро отряхнувшись от мутной зеленой воды, убегали из под навязчивой опеки уток, и занимали свое место в чудном строю.

Все это выглядело настолько забавно, что даже степенный сельский староста, обычно строгий и хмурый, не смог сдержать улыбки и закашлялся в ухоженную бороду, пытаясь ее, нежданную, скрыть от односельчан. Мальчуган, обрадованный таким явным вниманием взрослых, наморщил лоб и стал беззвучно шевелить губами, кивая головою себе в такт.

Смех быстро стих, и селяне Закутков с удивлением и беспокойством поглядывали на странного ребенка. Немного побегав по берегу, утки сбились в кучу, и стали остервенело долбить песок своими носами. Истошно крича, куры лезли в пруд, захлебываясь, и неумело подгребая на мелководье своими тощими, куцыми лапками.

Сквозь набежавшую толпу селян протолкалась мать мальчика, и схватив его на руки, затравленно посмотрела на соседей. Растерянные птицы, стряхнув с себя навязчивую чужую волю, усаживались на песке, мотая головами, и расправленными крыльями прикрыли птенцов.

– Расходитесь, расходитесь соседи, ярмарка будет через седьмицу, там диковинок всяких и насмотритесь, неча вам здесь… – Староста вытер со лба внезапно проступивший пот, и отыскав глазами лавочника, показал ему на бревно. Негромко ворча, люди неохотно побрели назад на площадь, попутно разгоняя кузнечиков, прятавшихся в жухлых кустиках травы. Жара, скука…

Двое мужчин молча сидели на бревне, задумчиво глядя на цветущую стоячую воду маленького пруда. Один напряженно сцепил кисти рук, другой подчеркнуто неторопливо набивал сухой травой потертую курительную трубку. Нагретое солнышком бревно немного кололось грубой корой, но это было терпимо.

Никто первым не желал начинать тяжелый разговор, и душистый запах густого дыма скорее не успокаивал, а раздражал сельского лавочника. Наконец староста Закутков выкурил трубку, и основательно откашлявшись, заговорил:

– Я с детства знаю тебя, Бажен, был дружен с твоим отцом, и хочу отметить, что ты хороший человек, добрый сосед, и не принес нашему селу ничего, окромя пользы. Я помню твою печаль, когда твоя жена не несла исправно в дом детей, и знаю как тебе дорог твой единственный сын.

Я искренне радовался за тебя, когда Маришка была в тягости, ведь лучше поздний ребенок, чем коротать старость в одиночестве. Но сейчас я очень беспокоюсь. За тебя, за твою семью, за себя, да за всех наших селян. – Староста тихо цедил слова, не выпуская горчащую погасшую трубку изо рта, разговор обоих мужчин тяготил, но уже давно назревал.

– Мой Живко не причинит никому в нашем селе вреда… – Лавочник Бажен говорил с трудом, уперев взгляд в песок под ногами. – Ранней осенью со своим старшим племянником я отправлю его в стольный град Чарушу, где они вместе будут учиться скорняжному делу у свояка жены. Чаруша самый великий град Сербного края, там он точно среди людей затеряется. Или же ты хочешь, староста, чтобы я с семьей прямо сейчас покинул наши Закутки?

В покрасневших глазах от обиды наливались слезы, лавочник даже как-то сгорбился, нервно поджав губы.

– Не говори глупостей, Бажен. Просто хотел уразуметь, ведаешь ли ты, что происходит с твоим сыном, ведь я-то перед княжьим посадником лично ответ держу за всю нашу общину, и за тебя с твоей семьей, между прочим, тоже. – Сельский староста тяжело поднялся, и в два удара выбил пепел из своей трубки на широкую ладонь.

– Ну, тогда я буду считать, что мы с тобой договорились, сосед, давай подождем до осени, как нынче условились.

Протяжное лошадиное ржание разнеслось над покрытыми красной черепицей домами, мужчины одновременно посмотрели на дорогу, и увидели в клубах пыли большой крытый возок, запряженный шестеркой гнедых лошадей, в сопровождении дюжины княжеских конных латников.

В стороне от них, словно он сам по себе, на огненно-рыжем пританцовывающем жеребце, недоспешный и неоружный, в простой длиннополой, подпоясанной толстой веревкой, черной рубахе, замер седой кудесник.

В сердце сельского лавочника Бажена шевельнулась тупая боль, – он опоздал. Опоздал…