Древняя Кровь, Святая Кровь

Орландо согнулся пополам от резкой боли, ухватился за дерево левой рукой и остановился. Правой рефлекторно зажал рот, и меж пальцев проступила горячая кровь. Парень напрягся, силясь подавить судорогу под рёбрами, рухнул на колено. Лес вокруг равнодушно шумит пышными кронами, через сплетения ветвей пробиваются лучи тусклого солнца.

В этом краю густых лесов и бездонных болот даже краски темнее, чем в родном средиземноморье. Сырой и холодный воздух терзает лёгкие, а боль выпивает остатки сил. Орландо зашёлся запоздалым кашлем, прочищая горло. Со злобой сплюнул кровь и поднялся... качнулся и вновь вцепился в дерево. Кора под пальцами лопнула и посыпалась на землю. Шпага качнулась на поясе и шлёпнула по бедру, будто спрашивая «в порядке?». Орландо скривился и мотнул головой.

«В порядке» — это самое последнее, что можно сказать о нём. Даже сейчас, в разгар весны, когда события в Ватикане отступили в прошлое. Там же осталась и Луиджина, что не смогла покинуть родные края. Герда ушла вместе с Асмодеем, спасаясь от гнева ведьмы. Никого не осталось с Орландо, только призраки прошлого и боль.

Слева за деревьями проступает тёмная гладь болот, подёрнутая ряской. Над вязкой водой поднимается призрачная дымка, а на поверхности играют блики. Орландо утёр губы тыльной стороной ладони, побрёл дальше. Постепенно боль утихает, прячется для внезапного удара.

Битвы с причащёнными уничтожила в нём нечто важное. Жуткая рана поразила тело и душу. С каждым приступом Орландо чувствует, как теряет жизнь. Сколько ему осталось? Неважно... теперь вообще ничего не важно. На краю видимости проступила призрачная фигура Серкано. Названый отец смотрит на ученика тяжёлым, осуждающим взглядом.

— Ну, чего пялишься? — Прорычал Орландо, поворачиваясь, дымчатый дух сместился и остался в уголке глаза.

Присутствие духа давит на разум, словно раскалённые добела стальные пальцы. Вместе с этим по краю зрения клубится тьма. Тончайшая кайма, что расширяется во время приступа, а после быстро рассасывается. Орландо чувствует, что рано или поздно, тьма поглотит его мир. А вместе с этим придёт смерть.

Он вновь остановился, привалился спиной к дереву. Острый сучок ткнулся меж лопаток. Прижал затылок к коре, глядя в клочья тусклого неба меж ветвей. Грудь часто вздымается, но замедляется. Сердце успокаивается, бьётся ровно и мощно, совсем как раньше. Парень облизнул губы и двинулся дальше. Без цели. Просто стараясь уйти как можно дальше от мест, где душу и сердце разорвали в клочья. Словно раненый зверь, стремящийся скрыться в самой глубокой норе.

В плотном плаще пестрят прорехи, низ превратился в рваную бахрому. Орландо издал протяжный стон, отмахнулся от призрака и побрёл дальше. С каждым шагом набираясь сил, выпрямляя спину и расправляя плечи. Взгляд пронзительно голубых глаз скользит по тропе, выхватывает следы людей.

Оттиски подошв на ещё сырой земле. Примятая трава. Обломанные ветви кустов. Вон след собачьих лап, а здесь кто-то отдыхал, сидя на траве. Может быть, рядом деревня?

Тропа увела от болота. Деревья впереди расступаются, и перед Орландо раскидывается распаханное поле. Широкая дорога утоптана до плотности камня, тянется вдаль мимо полей к городским стенам. Парень остановился на опушке, оглядывая город. Всё разительно отличается от привычного. Что-то похожее видел лишь в горной части королевства, но лишь похожее.

По дороге катится гружённая мешками телега. Возница, щуплый парнишка в соломенной шляпе. Увидев Орландо, приветливо помахал рукой.

— Ойе, ир! Куда путь держите?

— В город. — Сказала Орландо, указывая на стены.

— Эт вы правильно, гнаден. Хамель, вестимо, хороший город и пиво вкусное! Садитесь, подвезу!

Орландо запрыгнул в повозку, невольно упёрся локтем в мешок. Внутри душистые опилки.

— Везу на продажу. — Пояснил парень. — Постоялые дворы очень любят опилки, даже бургомистр закупает!

— Вот оно как. — Просто из вежливости пробормотал Орландо, садясь на край.

— Говор у вас странный, гнаден. — Сказал парень, косясь на попутчика. — Нездешний.

Повозка едет едва ли быстрее пешего человека. Конь на ходу помахивает гривой, фыркает. Хвостом отгоняет надоедливых мух, что выползли стоило снегу сойти. Орландо косится на поля, на проезжающих мимо верховых и крытые повозки.

— Да, я из... с берегов моря.

— О! То-то я думаю кожа у вас тёмная такая, а ведь до лета далеко!

— Тёмная?

Орландо оглядел кисть, вновь посмотрел на парня. Да, в сравнении с молочной кожей нового знакомого, его загар выглядит как сажа.

— Хм... — Пробормотал мечник. — А мне казалось, что у меня светлая кожа.

— Ну, может у моря так оно и есть. — Кивнул парень. — Говорят, у вас там солнце бешеное, видать Господь готовит грешников к аду именно там! Кхм... ну, так говорит наш священник. Он многое говорит...

— Священники это любят. — Кивнул Орландо.

— А что вы ищете в Хамеле? Работу, наверное, вон у вас меч какой красивый, такой явно дорого стоит! Так что вы вовремя, у нас как раз нанимают в городскую стражу!

— Не думаю, что мне подойдёт стража. — пробормотал Орландо, наблюдая, как поля сменяются зелёными лугами.

Болотистые леса теперь кажутся не такими мрачными, скорее логичным продолжением этой сельской идиллии. Может быть, местные даже любят прогуливаться возле болот летом или осенью. Сам бы Орландо не прочь посмотреть на них в начале осени, когда тёмную воду покроют золотые листья.

— Отчего же, гнаден? Полотят хорошо!

— П-полотят?

Возница умолк, на лбу пролегла глубокая складка, а брови сшиблись на переносице. Наконец, лицо озарило.

— Плотют! Ну... платят, наверное...

— Платят. — Подтвердил Орландо.

— Вон оно как... всю жизнь говорю, а путаюсь. — Вздохнул парень, покосился на Орландо. — А вы вона как бойко шпрехаете.

— Сциэнциа потэнциа эст. — Ответил Орландо, отвернулся на проезжающую мимо карету.

Украшена со вкусом, но без привычной роскоши аристократов Рима. Однако есть в этой сдержанности нечто кичливое и прекрасное. Занавесь приоткрылась, и на Орландо взглянули огромные серые глаза. Парень не отреагировал и повернулся дальше, оглядывая приближающиеся городские стены.

— О! — Выдохнул возница. — А это я уж слыхал! Так священник наш любит балакать! Вы, получается, тоже это самое... монах? Разве монахам можно оружие носить?

— Нет. — Орландо качнул головой. — Просто научили в детстве, когда ходил на кормёжку в церковь.

— Вот оно как... — Вздохнул парень и поник.

Видимо, мысль о монахах-воинах взбудоражила воображение. Это же сколько историй можно рассказать за кружкой эля! Эх... но, ведь можно и так рассказывать? Мол вёз монаха-воина, что притворялся обычным наймитом! Да! Так можно и за чужой счёт выпить... Всяк захочет угостить рассказчика кружечкой другой, лишь бы дослушать историю!

Ворота Хамельна широки и приветливо распахнуты. Морёная древесина блестит заклёпками и стальными полосами, будто насмехаясь над любым тараном. Под аркой блестят зубья двойной решётки. Некоторые люди с опаской поглядывают на них, будто толстые цепи вот-вот лопнут и решётка обрушится им на головы.

Стражники проверяют всех, а стоящий рядом священник брызгает водой из бочки. В которую то и дело опускает массивный серебряный крест и бормочет молитвы.

— Так много нечисти? — Спросил Орландо, наблюдая, как рыжую девушку почти окунули в бочку.

— Лучше перебдеть, чем помереть. — Пожимая плечами, ответил возница.

Орландо поднял взгляд на стены. Камни крупные, уложены плотно, но всё равно не гладко. При желании даже он взбежит по ней, как кот по дереву. От этой мысли кончики пальцев зачесались. Воображение нарисовало картину, как он карабкается по стене. Не Хамельна, куда выше и древнее, освещённый светом полной луны и обдуваемый горячим ветром.

В лицо ударились холодные брызги, Орландо вздрогнул, и наваждение развеялось. Вместо него перед лицом усталое лицо стражника, судя по недовольному тону повторяющего вопрос.

— Кто таков, зачем явился в наш город?

— Путник. — Ответил Орландо. — Просто по пути, пополню припасы и пойду дальше.

— Вот оно как... — Протянул стражник, указал рукой за ворота. — Постоялый двор прямо, не пропустишь, городской рынок по улице святого Лима.

— Спасибо.

Оказавшись за стенами, Орландо попрощался с возницей и побрёл по улице, рассматривая дома. Ничего общего с привычными ему. Высокие, с покатыми крышами и тонкой черепицей. Стены белые, с косыми балками каркаса, выступающими наружу. На приморье строят из песчаника и известняка, здесь же предпочитают глину и кирпич.

Под ногами снуют толстые коты, взгляд невольно цепляется чёрную шерсть. Кажется, вот-вот навстречу выйдет Асмодей и Герда. Мимо Орландо, довольно задирая лапы, пощеголяла трёхцветная кошка с толстой крысой в зубах.

Улица выложена диким камнем, за годы вбитым в землю тысячами ног. Пахнет свежим хлебом и чем-то грязным, Орландо так и не смог определить. Запахи сильно рознятся, но больше удивляет отсутствие привычного аромата моря.

Орландо поджал губы. Ему здесь не нравится, но и вернуться не может. Отдохнёт пару дней и двинется дальше.

В таверне мало народу, лишь пара купцов средней руки со слугами и охраной. На одинокого чужака даже не посмотрели. Хозяин повернулся навстречу. Орландо положил на стойку несколько медных монет.

— Горячей еды и комнату.

Хозяин медленно, глядя на чужака, взял монету, поднёс к глазам. Губы скривились.

— Эт что за деньги такие?

— Мне почём знать? Медь есть медь.

— Ну нет, вдруг она какая проклятая?

— Она не...

— Это римские монеты.

В разговор вклинился третий, один из слуг купца. Одет богаче обычного батрака, кожей почти чёрной от загара, а улыбка кажется белоснежной. Он потянулся за монетой, рукав задрался, открывая шрамы на запястье. Следы от кандалов. Если присмотреться, то и на шее видны «засечки».

Слуга покрутил монету в пальцах, перехватил за ребро большим и указательным. Поднял на уровень глаз.

— Вот, видишь это профиль императора Константина. Медный асс.

— Какой ещё асс?! — Прорычал хозяин, упёр руки в стойку. Он явно знал о монете и её ценности, просто хотел содрать с чужака побольше.

— Асс. — Повторил слуга, будто не замечая недовольства и растущей угрозы. — Так, римляне называли монеты.

— А разве не денарием? — Уточнил Орландо, с нарастающим злорадством глядя на краснеющего тавернщика. — Я слыхал Иуда продал Христа за одиннадцать денариев.

— Что? — Брови слуги взлетели на середину лба. — Нет! Нет! Иуда продал Спасителя за тридцать тирских шекелей, статеров, если угодно... а это сто двадцать денариев. Помнится, Иуда потом возмущался, что Мария потратила на помазание Христа три сотни денариев...

— Еда скоро будет. — Прорычал хозяин, сметая деньги в ладонь. — Комнат нет.

Слуга открыл рот, но хозяин уже скрылся за дверью на кухню. Знаток монет тяжело вздохнул и, пожав плечами, повернулся к Орландо.

— Меня зовут Веспан, наверное, я обидел нашего хозяина...

— Переживёт. — Ответил Орландо, слегка поклонился. — Спасибо за помощь, думаю, он мог бы выманить у меня пару денариев.

Последнее произнёс громче, с нажимом, чтобы на кухне обязательно услышали. Веспан поклонился в ответ, сказал:

— На самом деле я подошёл пригласить вас за наш стол, мой наниматель обожает беседовать с путешественниками. Обмен информацией может быть полезен для всех. Порой слова дороже любых сокровищ.

— Почему бы и нет...

— Чудно!

Один из слуг, по взмаху Веспана, с явным недовольством поднял из-за стола и пошёл к выходу. Орландо занял освободившееся место. На столе широкие тарелки выложены колбасками и сыром. В высоких кувшинах лёгкое вино, что утоляет жажду и не туманит разум. Сами торговцы одеты в яркие восточные наряды, возможно, слишком лёгкие для этих мест. Кожа тёмная, как кора дерева, чёрные глаза смотрят с задумчивостью, будто ища выгоду.

Один что-то сказал, а Веспан с улыбкой передал Орландо:

— Мой господин сетует, что ты не выглядишь удивлённым, и даже не крестишься, как все франки.

— Я вырос в портовом городе на юге. — Ответил Орландо. — Вид твоего господина для меня привычен. Разве что странно, видеть его здесь, не более.

Купец выслушал ответ, широко улыбнулся и развёл руками, на запястьях позвякивает множество браслетов золотых и серебряных. За один такой человека убьют, не задумываясь. Беседа началась вяло, но быстро разошлась. Люди востока любят и умеют разговаривать. Даже торговлю зачастую начинают не из-за жажды наживы, а ради торгов.

Орландо рассказал, о том, что видел после бегства из Рима, мягко упуская причины путешествия. Торговцы поведали о новых торговых путях через Альпы. Поделились тревожными слухами о новом Крестовом походе. Тревожными и будоражащими. Пусть риски велики, но и прибыль высока. Крестоносцы с лёгкостью распродают награбленное, так что просто нужно быть тем, кто покупает, а не кого грабят.

Насытившись, Орландо распрощался с новыми знакомыми и отправился искать место для ночлега. Огибая таверну, увидел десятки повозок и ещё больше слуг, что не пустили трапезничать с господами. Крытые повозки забиты ящиками и мешками. Но одна привлекает взгляд. Внутри нечто похожее на каменный гроб. Стенки из чёрного гранита покрыты резьбой, что затёрлась столетиями. Возле повозки дремлет огромный мужчина с кривым мечом на поясе.

Почуяв взгляд Орландо, он распахнул глаза и уставился на франка. Крылья носа медника раздулись, будто ловя запах из-под тяжёлой крышки. Взгляд сощурился. Орландо отступил и побрёл дальше. Не его это дело. В детстве он уже видел высушенных мертвецов из далёких земель за морем. Мелкие купцы выставляли их на потеху любопытной толпе за малую плату.

Здесь та же история, просто развлечение для благородных. Посмотреть на труп древнего князя или царя.

На городской площади столпотворение. В окружении толпы выступает дудочник в пёстрых одеждах. Мелодию выдувает простенькую, но при этом вертится и прыгает, выписывая финты и кульбиты. Толпа смотри заворожённо, под ноги летят мелкие монеты.

Орландо прошёл мимо. Хватит с него бродячих артистов, рана на сердце всё ещё кровоточит. Шутовской наряд мелькает, от пёстрых полос рябит в глазах. Дети смеются и хлопают в ладоши, дудочник подыгрывает им, музыкой отображая всплески эмоций.

***

Орландо снял крохотную комнату под самый вечер. Едва ли больше собачьей конуры, но с отдельным входом. Грубо сколоченная кровать жмётся к кривой стене, под окном. Низкий потолок царапает макушку, а ширины стен едва хватает, чтобы развести руки. Но это настоящая кровать, с матрасом и одеялом.

Расплатившись медью, Орландо рухнул на кровать и почти сразу забылся лёгким сном.

Проснулся среди ночи, от резкой боли в груди. Долго лежал, зажав ладонью, пальцы впились в кожу и каменные мышцы, будто стремясь достать покалеченное сердце. Под рёбрами бушует едкое пламя, но в этот раз обошлось без крови. Орландо глубоко вдохнул, медленно выдохнул. Всё-таки он был прав, всё дело в перенапряжении. Может быть, он исцелится, если просто... отдохнёт?

Одна часть сознания панически ухватилась за эту мысль, как тонущая крыса за проплывающую мимо ветку. Другая, вечно холодная, усомнилась. Увы, именно она чаще всего оказывается права.

Сон не шёл от слова совсем. Поняв, что больше не уснуть, Орландо было привычно потянулся за шпагой. Выйти во двор и потренироваться. Шпага отлична от скьявоны, к ней следует приноровиться. Но отдёрнул себя. Раз уж решил отдыхать... Он всё же слез с кровати, вопреки воплям внутреннего лентяя. Маленькая тренировка не усугубит положение, но может спасти жизнь.

Несмотря на весну, ночь холодна. Ветер треплет ворот рубахи, а тёмные окна домов вокруг смотрят на чужака с подозрением и неодобрением. Убежище Орландо расположилось в квадратном «колодце» домов. Достаточно широком, чтобы поставить пару лавок и клумбу с пожухлыми цветами. Вход во двор перекрыт решёткой, калитка же открыта. Под стенами снуют крысы, большие и маленькие, увидев человека бросились бежать. Из темноты выскочил рыжий кот, ухватил одну за холку и скрылся в тенях.

Орландо медленно потянул шпагу из ножен. Витая корзина грады сливается кольцом у крестовины. Кольцо защищает указательный палец при хвате через крестовину, когда палец ложится на рикассо. Клинок шириной всего в два пальца, на вид хрупкий и лёгкий. Только на вид, в руке ощущается чуть ли не вдвое тяжелее скьявоны, да и длине на полторы ладони.

При быстрых взмахах воздух под лезвием визжит, а у острия звук переходи в пронзительный свист смерти. Орландо кружит на крохотном пятачке свободного места, отбиваясь и атакую воображаемых врагов. Сознание рисует перед ним Гаспара и оживлённого Серкано.

Удар, выпад, блок, репост! Двигайся быстрее, движения чётче!

... Грудь на месте шрама полоснуло болью, и Орландо едва сдержал вопль. Замер с вытянутой шпагой. Медленно выпрямился, опуская оружия, и только потом вцепился в грудь. Кажется, будто старая рана от клинка Гаспара вновь открылась. Открылись и едва зажившие разрывы внутри тела. Будто снова он порвал мышцы... но нет, это просто боль. Всего лишь навсего боль.

Он твердит себе это, внушает, что ничего опасного... но тьма по краю зрения клубится и растёт, тянется к зрачкам...

Истошный, полный ужаса вопль ударил по ушам, заметался по улице, зажигая в окнах свет. Орландо спрятал шпагу в ножны и поспешил на крик. Ударился плечом о решётку, почти упал, но выровнялся и обнаружил себя среди людей, спешащих на крик. Лунную ночь озаряет свет масляных фонарей, поднятых над головой. Темнота пятится, сверкая крысиными глазами, зажимается в проулки.

С боковой улицы выбежала стража, понеслась, обгоняя толпу и бряцая железом. Орландо замедлился, дыхание рвётся из груди с влажным хрипом. Внутренности жжёт, словно хлебнул огня.

Тело сломано на самых основах, и в такие моменты это ощущается особо остро. Он помнит, на что способен, и это терзает сильнее любой боли.

Таверна освещена огнями, двери распахнуты... а двор залит кровью, как скотобойня. Орландо протиснулся через образовавшуюся толпу. Караван разорван, товары разбросаны по всему двору и улице. В толпе кто-то начал молиться на кривой латыни, люди один за другим подхватывают. Крестятся. Стражники, успевшие раньше всех и осматривающие таверну, выходят. Свет фонарей освещает бледные лица, остановившимися глазами.

Орландо сдавленно выругался, перебрался через ограждение. Никто даже не подумал остановить. Прошёл через кровавые потёки и лужи на брусчатке.

Внутри разбитая мебель и смешана с кусками тел. Людей рвали, как фигурки из сырой глины. Оба купца распяты на стене. Орландо прикрыл нос тыльной стороной ладони. Поверх глядя на то, что послужило «гвоздями» — острые обломки берцовых костей. От этого по спине пробежал холодок. Не каждый топор возьмёт эту кость, что держит на себе весь вес тела и выдерживает чудовищные нагрузки.

Орландо попятился, вышел на улицу и остановился среди бледных стражников. Один переломился пополам и сотрясается, выплёскивая содержимое желудка. В толпе поднимается крик: зовут священника. Орландо же прошёл дальше, остановился у развороченных повозок. Гранитный гроб лежи на боку, крышку неведомая сила отбросила на другой конец двора. Каменная плита придавила несчастного слугу, в глазах бедняги навечно застыло изумление.

Острое чувство кольнуло затылок. Орландо резко развернулся. На крыше, освещённый одной луной, стоит высокий силуэт. Ветер треплет порванную одежду, а на месте глаз горят адские огни. Существо смотрит на Орландо не мигая, одной рукой держится за печную трубу, а другой давит нечто похожее на человека.

Мечник повернулся полностью, не отводя взгляда от демонических огней. Сердце бьётся размеренно и мощно, будто и нет травмы. Кровь раздувает мышцы, бьёт в голову. Даже шпага ёрзает в ножнах, просится наружу.

Чудовище попятилось и растворилось в ночи.

— Вот и отдохнул... — Пробормотал Орландо.

***

Дудочник забылся сном на ворохе вонючего сена, что за зиму успело запреть и наполниться насекомыми. В тёмном углу хлева дерутся крысы, писк стал для дудочника просто фоновым шумом. День прошёл хорошо, его не побили, а даже дали денег, на которые набил брюхо кашей с колбасками.

Даже кружка пива перепала.

Давненько у него не было таких хороших дней... но он знает, это не продлится долго. За зиму люди оголодали до развлечений, но весна возьмёт своё, придут другие артисты и жизнь дудочника станет скорбной. Может статься, это его последний сезон...

Дудочник распахнул глаза и сжался в комок, обхватил колени и прикусил кончик большого пальца. Не справедливо. Не справедливо! У него должны быть деньги! Этот город ему должен! Он заклинал крыс! Он молился о дожде песнями! А что он получил в замен?! Ничего кроме побоев и насмешек бургомистра! Священник и вовсе побил Книгой! ОНИ ВСЕ ЕМУ ДОЛЖНЫ!

Он застонал, едва сдерживая горькие слёзы обиды и... Темнота заговорила с ним. Надтреснутый, гортанный голос, полный могильного холода и смертельной опасности. Слова, которые больно слушать, полный дрожащих нот.

— Ч-что? — Пролепетал дудочник, боясь посмотреть в ту сторону.

— Мой господин говорит, что чувствует твой гнев, чувствует твою боль. — Ответил ему человек из темноты, стоящий рядом ожившей Тьмой.

Лунный свет, пробивающийся через щели в стенах, падает на его лицо. Тёмное, покрытое брызгами крови. Дудочник видит его, скосив взгляд.

— Ему нравится это. Он даже готов помочь тебе, дать... силу.

— Я... я согласен! — Выдохнул дудочник, резко повернулся и вскрикнул.

Над мужчиной горят две красные точки, плечо сжимает лапа. Похожая на человеческую, но сухая, как куриная, с длинными когтями. Снова зазвучал чудовищный глас, вкрадчивый, как холод в метель. Пробирающий до мозга костей. Теперь дудочник видит рот и боже... лучше бы он не смотрел туда. Жёлтые, клыки в два ряда, болезненно-бледный язык, тонкий, как у змеи.

— Господина радует твоё рвение. Подойди и прими Силу.

Дудочника пробила дрожь. Мерзкая, достающая до костей. Он поднялся, держась за стену, с пёстрого и грязного наряда посыпались лохмы гнилой соломы. На подгибающихся ногах подошёл к Темноте. Глаза обвались, и во мраке проступила тощая фигура, обтянутая коричневой кожей... Огромная лапа ухватила за лицо и втянула в темноту. Дудочник завопил, но умолк, когда в шею впились клыки. Тело затряслось, он почувствовал, как кровь выпивают, словно воду из бурдюка в жаркий день. В глазах потемнело... губ коснулась тёплая и густая влага, Дудочник жадно впился в неё. Потянул, с трудом сглатывая и давясь.

Жидкость впиталась в растрескавшуюся глотку, растеклась жаром по телу. Мышцы спины свела судорога, дудочника выгнуло до треска хребта. Чудовище удержало за затылок, другую руку прижимает к дёргающемуся рту человека. Дудочник видит высохшее предплечье, покрытое татуировками и фигурными шрамами.

Чудовище говорит, и человек, стоящий рядом, повторяет:

— Пей. Пей. ПЕЙ!

***

Дудочник очнулся на полу от солнечного луча, вонзившегося в глаз. Торопливо поднялся и ощупал шею, ожидая рваную рану, но кожа гладкая. Выходит, сон? Но откуда в теле такое странное чувство? Кипящая сила, желание действовать... жажда мстить! Дудочник облизнул губы, замер и снова облизнул, медленнее.

Клыки увеличились и заострились.