Дмитрий Чеготаев

Дрейфующий Жаворонок

повесть


Дверь скрипнула предательски громко. Лязгнули ключи. Рука пролезла в щель и зашарила в поисках выключателя.


Вспышка.


На миг всё размывается: пустые банки на полу, пыльная полка с единственным оставшимся кубком Лёхи, засиженный мухами плакат с огромной ракетой и громким лозунгом-агитацией.


Затем взгляд фокусируется на фигуре, что, скрестив руки, сидит на потертом диване.


— Нагулялся?


— Чёрт... — Алекс потупил взгляд. Сделал вид, что его очень заинтересовало пятно на кроссовках — такое же старое и въевшееся, как и чувство вины. По взгляду старшего брата он понял: сейчас будет тирада, и этому никак не помешать.


— Что с тобой не так, Сань? — Лёха не повышал голос. От этого было ещё хуже. — Что тебе непонятно во фразе «никаких загулов»? В твоём положении это не просто опасно. Это — непростительно. Ты потеряешь всё. И меня за собой потащишь.


Он поднялся, раздражённо расправляя майку, обтягивающую упругие мышцы. Алекс невольно съёжился.


— Когда ты уже повзрослеешь и поймёшь, что шутки кончились? У тебя нет времени шляться до утра по кабакам! Ты не имеешь права светиться после заката в бильярдных! Я рвал жопу, чтобы ты попал в мой взвод! И продолжаю её рвать, чтобы ты был рядом со мной за штурвалом грёбаного корабля! Если тебя исключат, то что ты будешь делать, а? — Лёха сделал шаг вперёд, и Алекс почувствовал запах металла и пота. — Вернёшься в тот бомжатник к своим дружкам? Что бы сказал отец, если бы это увидел...


Он не договорил. Сжал губы до бела. Отец был запретной темой. Для них обоих. На стене, в рамке под стеклом, висела вырезка из старой газеты с его посмертным фото.


Лёха замолчал, водрузив руки на пояс и сверля брата взглядом. Алекс лишь пожал плечами, пытаясь сохранить остатки бравады, которая таяла, как воск под паяльной лампой. Если бы он знал, что брату хватило бы просто хлопнуть его по плечу — той самой отцовской, атрофированной нежностью. Когда управлять космическим лайнером оказывается в разы легче, чем выразить то, что внутри. И как тут спорить с копией человека, которого тебе в жизни так не хватало?


— Я виноват... — пробормотал он.


— О, ещё как! — тут же подхватил старший брат, и в его голосе впервые прозвучало что-то кроме гнева — ледяное удовлетворение. — Решим на месте, Сань.


Он подошёл в упор, и Алекс почувствовал исходящий от него жар, как от раскалённого двигателя. Палец ткнул в грудь. Не больно, но чувствительно.


— У тебя два пути. Первый. Ты выбрасываешь из головы тусовки. Приводишь себя в форму. Сдаёшь нормативы. И через полгода сидишь по правую руку от меня. В кабине корабля, что мчится сквозь звёзды. Подальше, от этой загнивающей планеты и людей, которые вот-вот начнут войну за гребаные ресурсы путем взаимного уничтожения! Мы не станем такими же. Мы вырвемся из этого круга! И отец, где бы он ни был, — Лёха на мгновение отвел глаза на ту самую вырезку, — гордится нами. Либо второй — ты сдаёшься. Признаёшь, что слабак. И гниешь дальше на этой обречённой планете. Один. Что выбираешь?


Он протянул широкую мозолистую ладонь.


Алекс не раздумывал. Всё, что было в нём — и страх, и злость, и тайная, удушающая надежда, — выплеснулось в одном движении. Он шлёпком схватился за ладонь брата. Вызов был принят.


Лёха не сразу разжал пальцы. На миг его хватка стала не рукопожатием, а капканом. В его серых глазах, отцовских, вспыхнул азартный огонёк. Он притянул его к себе, до хруста в костяшках сжав ладонь.


— Помни, Сань, — тихо, но так, что каждое слово выжигалось в подсознании, как клеймо. — Назад дороги нет.


Эти слова эхом прокатились по сознанию Алекса.


Часть 1.


Свободное падение.


Полгода пролетели, словно на ускорителях, чьи принципы работы Алекс с трудом, но всё-таки сдал на экзамене. В том была заслуга старшего брата. Лёха имел вес и репутацию на космодроме. Этого Алекс и не любил больше всего. Как бы брат ни мотивировал его к действиям, Алекс понимал, что истинная заслуга его побед всегда кроется за спиной брата. Так же, как и заслуги Лёхи крылись за былыми успехами их отца — великого лётчика-испытателя. Только вот Лёха мог отстаивать имя отца. А на Алекса никто никогда не ставил. Да, он и сам был в этом виноват. Плохая учёба. Плохая компания. Постоянные тусовки и пьянки. В это время брат делал себе имя. Доказывал, что достоин носить фамилию отца и со временем превзойдёт его. Алекс же ничего никому не хотел доказывать. Но боялся остаться один.


Брат в какой-то момент решил вытащить его из этой ямы. И дать надежду на что-то большее. На будущее? Возможно, этого и не хватало ребёнку — внимания к своей персоне. И в ночь того самого, последнего разговора, Алекс понял, что внимания бы этого больше не заслужил. Чьего угодно — но не брата. А брат был единственной семьей после недавней кончины матери.


Он прошёл обучение. Сдал все нормы. И наконец настал тот самый момент — первый полёт на новейшем курьерском двухместном корабле до космической станции. В качестве второго пилота, естественно. Это был огромный шаг для него. Лёха обещал ещё год таких полётов. Плечом к плечу. А затем он заберёт его в свой флот, откуда перевёлся в учебку, чтобы лично контролировать продвижение брата по службе.


Алекс проникся. Ему нравилось быть за спиной брата. Когда разбился отец, ему было всего 10 лет. Но в отличие от старшего брата, Алекс отца практически не видел. Лишь несколько ярких, но тоскливых воспоминаний. И тем самым был больше привязан к брату, что его ему заменял.


Ситуация на планете была напряжённая. Из-за обилия новых территорий благодаря активному освоению космоса то и дело возникали конфликты. Планета же была загрязнена до предела. Все новые и новые территории становились лишь полигоном для новейшего вооружения. То и дело звучали всё громче угрозы о применении ядерного оружия.


Лёха говорил, что сейчас идеальное время переходить во флот. Пока можно занять более выгодные места. Перед возможными заварушками.


И вот этот день настал.


Вот он день X.


Алекс привычно небрежно откинул шлем в сторону. Брат, сверяющий показатели приборов перед запуском, недовольно покосился на него.


— Надень.


— Успеется, — махнул рукой Алекс, устраиваясь в кресле и закидывая ноги на приборную панель.


Лёха коротким ударом в бедро вынудил его ноги убрать.


— Сверяй данные. Проверь по пунктам предвзлётный журнал, — бросил он.


Алекс вздохнул, но команду выполнил.


Последние приготовления были завершены. Лёха был на связи с командным центром в наушнике. Алекс такой связи не имел. Небрежно накинул ремни без фиксации. Брат, слушая команды, жестом велел надеть шлем ещё раз.


— Да брось. Причёску испорчу, — отшучивался Алекс, чавкая жвачкой.


Он принимал брата за излишне следующего правилам. Его расхлябанность была наигранной. Чтобы не показать страха — будь безумцем. Его своеобразный девиз, когда без брата приходилось решать конфликты кулаками, порой с теми кто в разы превосходил его в силе. Боялся ли он полёта? Он был в ужасе. Но старался соответствовать непоколебимости брата. В своём стиле.


Пошёл обратный отсчёт. Лёха, хмурясь, сосредоточился на приборах, отдавая сухие короткие команды.


— Стабилизаторы.


— Есть.


— Закрылки.


— Взлётный режим.


— Малый ход.


— Есть малый ход.


Корабль медленно набирал ход на запускных рельсах, направленных в желтоватое небо. Сердце в груди у Алекса готово было вот-вот выпрыгнуть. Но он сосредоточенно выполнял команды брата.


Корабль потихоньку взмыл в воздух, с каждой секундой ускоряясь всё сильнее. На выходе в атмосферу его немного потрясло. Алекс вжался в кресло. «Спокойно. На симуляторе и то трясло жёстче. Не подавать виду. Мне не страшно. Не страшно». Он покосился на шлем, который так и не надел.


Корабль стремительно вырвался в открытый космос и словно завис в густой тьме. Алекс заворожено смотрел сквозь иллюминаторы.


— Чёрт. Глазам не верю, — пробормотал он.


Лёха кашлянул, привлекая внимание, и показал пальцем на свои наушники. «Не болтай», прочитал Алекс по губам и кивнул.


Корабль плавно взял курс на космическую станцию. Некоторое время было оглушительно тихо. Затем в наушнике брата раздались взволнованные голоса. Тот поднял руку, требуя, чтобы тишина стала абсолютной. Нахмурился даже пуще прежнего. В глазах его отразилось беспокойство.


— Чёрт... Живо надень шлем! — рявкнул Леха. Голос не предвещал ничего хорошего. Интонация, что мигом велела выполнить команду без раздумий, в моменты, когда секунда промедления — убивает.


Алекс рванул было с кресла, но тут корабль тряхнуло, и он, не удержавшись, влетел головой в корпус.


Вспышка.


Затем — темнота. Приход в себя — словно склейка, выполненная начинающим монтажёром. Кривоватая. Неумелая. Когда звук появляется раньше, чем сам кадр. Когда ты не понимаешь, а тот ли это фильм продолжается на экране?


— Живой? — бросил Лёха.


Алекс с трудом разлепил глаза.


— Голова гудит... Что произошло?


— Влетели в облако космического мусора, помнишь, как ты этого боялся?


Лёха говорил это, не оборачиваясь. Его голос звучал как-то... плоско. Без привычной стальной прожилки. Алекс почувствовал лёгкую тошноту. От перегрузки? Что-то было не так... Или всё было не так?


— Сука... Я знал, что так и будет... — пробормотал он, пытаясь сесть прямо. В висках застучало.


— И потому не надел шлем, да? — голос брата донёсся сквозь звон в ушах.


— Да, именно так, — Алекс на этот раз не стал спорить. Адреналин вышиб из головы всю браваду. Он сгрёб шлем, с трудом нацепил его на голову, ощутив знакомый щелчок. Очень вовремя. Вот только последствия удара надетый шлем уже исправить не мог. Как там было на одной из скучнейших лекций по космической медицине, которую Алекс слушал сквозь сон: «При острой черепно-мозговой травме, совмещённой с гипоксией, сознание может инкапсулировать шок. Создать подробный параллельный нарратив. Растянуть секунды в часы. Это последняя линия обороны психики перед лицом невыносимой реальности».


Алекс тогда усмехнулся и бросил соседу, ткнув его локтем под ребра: «Вот если мой братишка даст по голове, тогда и никакого нарратива не соберёшь».


Алекс мотнул головой, прогоняя наваждение. В ушах зашипел приток кислорода, чистый, холодный, пахнущий озоном. Звон немного стих. Пульс постепенно пришёл в норму.


— Нужно сверить целостность корпуса. Внешний осмотр. Будешь следить за курсом или на вылазку? Если не боишься, конечно, – через плечо бросил Лёха.


— На вылазку, — ответил Алекс почти машинально. Теперь, в шлеме, его голос звучал глухо, как из колодца. Только не курс. Не в первый полёт. И не после такого нокаута.


— Тогда не теряй время. Туда и обратно. Я буду держать связь. И будем ускоряться.


Лёха наконец обернулся. Его лицо под стеклом собственного шлема было бледным, но сосредоточенным. Алекс кивнул, проверяя крепления на скафандре. Страховочный трос, толщиной в палец с карабином на конце — стандартная процедура. Он защёлкнул его на поясное кольцо, потянул на проверку. Трос натянулся, упругий и надёжный. Нерв жизни.


Шлюз открылся с тихим шипением. Алекс шагнул в тесную камеру. За спиной захлопнулась внутренняя дверь. Осталась только внешняя, за которой — бездна. Он сделал глубокий вдох, взялся за рычаг.


— Выхожу, — сообщил он по связи.


— Принял. Осторожней, Сань. — Голос брата в наушниках был ровным, но в нём слышалось напряжение. — Держи связь.


— Понял.


Внешняя дверь отъехала. Чёрная бархатная пустота, усыпанная сверкающими алмазами звёзд, встретила его беззвучным воем вакуума. Сердце ёкнуло, но тренировки взяли своё. Он мягко оттолкнулся от порога, и страховочный трос начал разматываться с лёгкой вибрацией, отпуская его в свободный полёт. Корабль остался позади — серебристая сигара, освещённая слабым светом звёзд и собственными бортовыми огнями.


— Вижу точку удара, — доложил Алекс, направляясь к хвостовой части. — Вмятина на третьем сегменте. Неглубокая. Кажется, обошлось.


— Отлично. Осмотри стыки, — отозвался Лёха. Его голос немного дрогнул от помех.


Алекс добрался до места, провёл рукой по холодному, слегка деформированному металлу. Всё в порядке. Но только в висках зарождалась острая, пронзительная боль.


В наушниках резко захрипело, потом — пронзительный, режущий визг. Связь пропала, сменившись оглушительной, абсолютной тишиной.


— Лёха? Лёх, приём! — крикнул Алекс. Ничего. Только нарастающий, высокочастотный писк в ушах, переходящий в...


В боль. Острую, внезапную, как удар током в затылок. Он вскрикнул, схватился за шлем. В глазах поплыли круги. Это было не похоже на обычную головную боль. Это было ощущение разрыва. Как будто внутри черепа лопнула невидимая струна, натянутая до предела.


Из этой какофонии он вдруг разобрал слова брата. Приглушённые. Скрытые за нарастающим белым шумом. Не слова — молитва. Заученное «отче наш». Алекс чувствовал, как его начинает разрывать крупная дрожь. Глаза закатывались. Образы. Сквозь пелену тумана. Через силу и гаснущий свет. Лицо брата, которое отдаляется. Всё дальше и дальше. Или это не брат отдалялся от него, а он сам стремительно падает куда-то вниз, в омут безвременья. А затем вновь вспышка.


И в этот же миг он почувствовал, как дёрнулся страховочный трос.


Не просто натянулся. Его рвануло с такой чудовищной силой, что карабин на поясе взвыл от нагрузки. Алекс почувствовал, как стальной трос, натягиваясь, вибрирует, и эта вибрация эхом отдаётся у него в костях, в зубах, в самых нервах. Будто это не трос рвётся, а его собственная нервная система, привязывающая его к брату, к кораблю, к реальности. Будто этот трос держался не за что-то физическое, а прямиком за его оголённые нервы.


Он обернулся, с трудом приоткрыв глаза сквозь призму боли.


Корабль. Он не стоял на месте. Его охватила яркая, немая вспышка. Не взрывная волна, а ослепительно-белый свет, вырвавшийся из стыков обшивки, из иллюминаторов. Свет, в котором на миг чётко обрисовался силуэт кабины. И силуэт в кресле, что прислонил ладонь к стеклу, словно прощаясь.


А потом страховочный трос оборвался, словно пуповина, не со звоном, а с беззвучным хлопком. Конец троса, теперь просто кусок бесполезного волокна, метнулся прочь, закрутившись в невесомости. И вместе с ним закрутился и Алекс, устремившись в никуда.


Его уносило. Словно невидимые волны слизали его с берега вместе со звёздным песком, будто осколок стекла, которому нет места в этом мире.


Уносило. Прочь. Не плавно. С ускорением. Будто невидимый гигант схватил его и швырнул в чёрную глубь. Корабль с братом, озарённый той самой странной, затухающей вспышкой, стремительно уменьшился, превратился в искорку, в пылинку, и растворился в бездне. Иллюзия ли, но кто из них на самом деле уносился прочь? Алекс лишь бессильно тянул руки, что налились свинцом, к исчезающему кораблю.


— Лёха... — с трудом выдавил он, пытаясь ухватиться за крутящуюся картинку. — Лёша...Лёша!!!


Ничего. Тишина.


— Лёх, приём! Приём! — хрип его сорвался в визг. Тишина. В коммутаторе не было слышно и шипения.


— Нет... Не может... — голос постепенно срывался под дрожащим натиском. — Не-ет! Нет, нет, нет, нет!


Тишина. В коммутаторе не было слышно и шипения. А окружающая его тишина и инерция беззвучно уносили всё глубже в ничто.



Он был один. В абсолютной, оглушающей тишине. Страх, холодный и бездонный, накатил с такой силой, что перехватило дыхание. Его зрачки, приспособленные к темноте космоса, расширились до предела, вбирая в себя только беззвёздную, густую черноту и отражение собственного перекошенного ужаса в затемнённом стекле шлема. Искажённая гримаса безысходности. Самый страшный из возможных страхов. Который, казалось, мог лишь сниться, но никогда бы не воплотился в реальности. Он происходил прямо здесь и сейчас, и мозг отказывался в это верить.


Один. Посреди пустоты. Дрейфующий атом, чьё прошлое и будущее было безразлично вселенной. Здесь не было больше смыслов. Его подготовка, образование, или же и вовсе список красоток в контакте телефона — обрели свою истинную нулевую ценность. Безразличный космос поглощал — или уже поглотил — самое всесильное из беспомощных существ.


Тишина обрушилась не отсутствием звука, а как физический объект. Тяжёлый, густой, заливающий уши свинцом.


Он попытался вдохнуть — спазм. Горло обвило стальным кольцом. Не дышит. Почему не дышит? Лёгкие... не работают. Не могу. Паника. Дыши! ДЫШИ! — кричало что-то первобытное, прорываясь сквозь рёв в ушах. Но поверх, холодной плёнкой, наползала мысль: Вакуум. Вдохнешь — лёгкие разорвут. Умрёшь. И это... это было хуже. Намного хуже.


Животное тело боролось с холодным разумом, и в этой схватке он задыхался, не делая ни вдоха, ни выдоха. Кислород из системы поступал ровно, но мозг его не признавал. Это была пытка удушением при полном запасе воздуха.


Густая, бархатная чернота. Беспросветная. Бесконечная. Она не была просто пустотой — она была субстанцией. Той самой, из которой рождаются кошмары. И в этой субстанции, на тёмном стекле его гермошлема, плавало отражение. Его собственное лицо. Гримаса. Искажённая до неузнаваемости, с неестественно растянутым ртом в беззвучном крике, с глазами, в которых застыл не страх, а нечто худшее — безысходное понимание. Понимание того, что этот кошмар — не сон. Что ты не проснёшься в потной постели с бешено колотящимся сердцем. Что это и есть твоя реальность. Навсегда. Или пока не кончится кислород. И от этого понимания в груди разрывалась ледяная пустота, мороз растекался по венам и это было страшнее любой боли.


Он крутился. Беспорядочно, неконтролируемо. Голова раскалывалась, желудок подкатывал к горлу. Мир стал бешеным, беспорядочным вихрем, в котором не было ни верха, ни низа, ни прошлого, ни будущего. Только настоящее, растянутое в вечность и заполненное одним — всепоглощающим, первобытным ужасом.


Это был страх, отшлифованный до абсолютной, кристальной чистоты. Страх вечности. Вечности вот в этом вращении, в этой темноте, в этом одиночестве. Страх того, что твой разум, твоё «я», будет заключено в эту скафандровую капсулу, в это вечно крутящееся тело, и будет существовать так — день, год, тысячелетие — пока не рассыплется в прах само время, а ты всё будешь кружиться в немой, чёрной пустоте. Это был страх осознания себя ошибкой мироздания, заблудившейся песчинкой в бескрайнем холоде.


Сознание начало сползать в чёрную яму. Не сон. Не обморок. Защитное отключение. Мозг, не выдерживая нагрузок, начал гаснуть, как перегорающая лампочка. Последнее, что он почувствовал, — это не боль, а дикое, почти благодарное облегчение. Конца. Хоть какого-то. Передышки, взятой в аренду у ужаса. Плата за которую будет – еще большая безысходность.


Темнота. Не космическая. Внутренняя. Глухая, беспробудная, без сновидений.


А потом — толчок. Слабый, далёкий. Не физический. Что-то щёлкнуло внутри, как включается рубильник после перегрузки.


- Нееет!.. - Сознание вернулось рывком.


Он больше не вращался. Не задыхался. Он застыл. Неподвижно. Словно пушинка, застрявшая в смоле. Как первая снежинка, что упала в чёрную ледяную воду и имела наглость не растаять и не стать частью большой воды. Он замер, боясь пошевелиться, боясь снова запустить тот безумный волчок.


И тогда, через эту неподвижность, волной накатило всё.


Память. Осознание. Ужас.


- Пожалуйста...Пусть это будет сном…Пожалуйста…


Он не забыл. Он всё помнил. Вспышку. Разрыв троса. Исчезающий корабль. Но теперь, без прикрытия паники и головокружения, это знание врезалось в него с новой, леденящей остротой.


Ужас вернулся. Не истеричный, а глубинный. Тихий, спокойный, тотальный. Он просочился в каждую клетку, заместил собой кровь, стал самой тканью его бытия. Он смотрел в ту же чёрную пустоту, но теперь видел в ней не отсутствие, а присутствие. Его собственное, ничтожное присутствие внутри этого Ничего.


Он попытался сглотнуть. Горло было высушенным. Он попытался крикнуть. Из его горла вырвался лишь хриплый, короткий звук, который утонул во всепоглощающей тишине. Его собственный голос отказал ему в последнем утешении.


И в этой новой, совершенной тишине, когда даже внутренние монологи стихли от шока, он начал слышать другое.


Сначала — едва уловимый, низкочастотный гул. Как работающий где-то вдалеке мотор. Потом — отрывистый, живой звук, похожий на...птичий щебет. Одинокий, тревожный. И настойчивый, ритмичный плеск. Будто вода капает на металл с идеальным, гипнотическим интервалом.


Они были невозможны. Они были безумием. Но в мире, который только что рухнул, они стали единственными точками опоры. Единственными доказательствами того, что он ещё может что-то воспринимать. Что он ещё не полностью растворился в безмолвной черноте вечного одиночества.


Он зажмурился, прижав веки так сильно, что перед глазами поплыли кровавые пятна. Но звуки не исчезли. Они стали громче. Они не причиняли боли, которую он ждал и боялся вновь ощутить. Наоборот. Словно они застилали собой эту реальность и привносили свою, новую, правильную.


Где-то на дне души, под тоннами ужаса и отчаяния, шевельнулось крошечное, жалкое, презренное чувство. Не надежда. Любопытство. Что, если это не галлюцинация? Что, если за этой чернотой... есть что-то ещё?


Он слушал дыхание. Старался дышать ровнее. Не сбиваться. Старался считать. Не издавать лишних звуков. Не говорить — каждое слово отзывалось болезненным эхом в подсознании. Считая, Алекс вновь стал терять сознание. Он до последнего не хотел закрывать глаза, не хотел принимать ужасающий факт — кислород, скорее всего, уже заканчивался.


Перед тем как его глаза сомкнулись, он вдруг вновь услышал щебет. Одинокая трель, длинная и печальная, разрезавшая оглушающую тишину космоса. Она прозвучала так ясно, так близко, будто невидимая птица сидела у него на плече и пела прямо в шлем.


Сердце Алекса, сжатое в ледяной комок ужаса, дрогнуло. Это было невозможно. Абсурдно. Но в этой невозможности была какая-то дикая, сокрушительная ностальгия. Он знал этот звук. Знал до мурашек по коже, до щемящей боли под рёбрами. Этот звук пробуждал в нём одно из самых тёплых воспоминаний.


Вспышка.


Земля.


Лето.


Лес.


Ему лет шесть. Он маленький, его рука целиком утопает в огромной, тёплой ладони отца. Они идут по лесной тропинке, шурша ковром из прошлогодней хвои. Воздух густой, тёплый, пахнет смолой. Он запрокинул голову, пытаясь разглядеть верхушки сосен, теряющиеся где-то в синеве. И вдруг — тот самый звук. Та самая трель. Чистая, печальная, замирающая высоко в небе.


Он замер.


— Пап, слышишь?


Отец остановился. Его лицо, обычно такое сосредоточенное и строгое, смягчилось. Он прислушался, и Алекс видел, как в его глазах появляется редкая, тёплая усмешка.


— Слышу. Жаворонок.


— Жаворонок? - Алекс с трудом выговаривает незнакомое слово.


— Да. Он в лесу не живёт, он на полях. Но иногда залетает. Смотри.


Отец поднял руку, заслонив ладонью низкое солнце. Алекс встал на цыпочки, всматриваясь. Высоко-высоко, почти в зените, висела крошечная тёмная точка. Она не просто парила — она трепетала, заливаясь этой невероятной, льющейся с неба песней.


— Пап, а он не упадёт? — шепчет Алекс, не отрывая глаз от трепещущей точки в небе.


Отец садится на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Его глаза — тёплые, карие, с мелкими лучиками морщин у висков — смотрят не на небо, а на сына.


— Знаешь, Сань, про жаворонков есть одна старая, старая сказка. Говорят, они не всегда умели так петь. Жили себе в траве, попискивали. Но однажды один жаворонок — самый любопытный и, наверное, самый наивный — решил, что трава ему мала. Захотел узнать, где кончается небо.


Отец делает паузу, давая мальчику представить этого глупенького смельчака.


— И что?


— И он полетел. Выше всех. Пробился сквозь облака, обогнал ястребов. Земля внизу стала как раскрашенная карта, а потом и вовсе скрылась в дымке. А небо всё никак не желало заканчиваться. Оно было всюду. Бесконечное, холодное, бездонное. И не было в нём ни ветки, чтобы сесть, ни другого жаворонка, чтобы окликнуть. Только пустота.


Алекс замирает, испуганно глядя на точку в небе. Ему жалко того жаворонка.


— И он испугался?


— Ужасно, — кивает отец. — Его маленькое сердце готово было разорваться от страха. Он понял, что заблудился навсегда. Что он — песчинка в океане без берегов. И тогда, от этого ужаса, у него из горла вырвался звук. Длинная-длинная нота. Чистая, как слеза. Он не пел, а кричал в пустоту. Кричал, потому что больше не мог молчать. Кричал, чтобы хотя бы услышать себя и понять, что он ещё жив. И этот крик превратился в песню. Красивую и печальную.


— А потом? — уже почти не дыша, спрашивает Алекс.


— Потом ничего, — пожимает плечами отец. — Он не нашёл край неба. Не смог спуститься — слишком высоко забрался, сил не хватило. Говорят, он летает там до сих пор. Один. И поёт. Не для того, чтобы его услышали на земле. А для того, чтобы самому не сойти с ума от тишины, дрейфуя в небе, не знающем конца. Он не может остановиться, не может изменить путь. Ведь его путь - бесконечен. И он сам стал этой бесконечностью.


Отец кладёт тяжёлую, тёплую ладонь ему на голову. От неё, от рукавов его потрёпанной куртки, пахнет машинным маслом и табаком. Запах тоски. Далёких ангаров. Запах человека самого близкого, но такого далёкого. Так пахла дыра, зиявшая у мальчика в сердце.


— Вот потому они и поют на лету. Не от радости. От памяти о том первом, потерянном. От страха, который стал их сутью. И от мужества, которое стало их песней.


Вспышка.


Крик. В бесконечность. Алекс не сразу понял, что это был его крик.


Он открыл глаза. Вернее, он и так их не закрывал, уставившись в чёрное ничто. Но теперь он видел.


В космосе не было жаворонка. Не было отца. Не было леса.


Но песня была. Она звучала. Где-то внутри. Или снаружи? Грань стиралась. Он не просто слышал её ушами. Он чувствовал её вибрацию в костях черепа, в заполненных страхом лёгких, в онемевших кончиках пальцев.


И странное дело — ужас не исчез. Он остался, по-прежнему огромный и ледяной. Но теперь в нём, как кристаллик льда в чёрной воде, появилась эта песня. Не как надежда. Как факт. Как единственная, неопровержимая данность в рухнувшей вселенной. И она не требовала подтверждения. Она была. Существовала. Возможно, была более реальна, чем он сам.


Алекс медленно, будто боясь спугнуть звук, выдохнул. Пар от дыхания затуманил стекло шлема на секунду. Он снова вдохнул. Кислород пах озоном и своим собственным страхом. Но теперь этот вдох был осознанным.


Он с трудом удержал слёзы внутри. Проглотил ком нахлынувшей грусти по тому самому дню, единственному, где он чувствовал себя существовавшим в жизни отца. Смирился. Принял участь того самого жаворонка. Можеть быть, отец тоже вспоминал этот день, перед смертью?


Алекс перестал просто существовать в паническом ступоре. Он начал слушать. Смаковать каждый нисходящий завиток трели, каждую вибрацию. Это был звук из другого мира. Из мира земли, травы, солнца. Из мира, где есть отец, есть брат, есть тёплая ладонь, в которую можно вложить свою руку.


«...чтобы не слышать, как бьётся его маленькое сердце. Чтобы доказать небу, что он ещё жив...»


Слова отца прозвучали в памяти с такой ясностью, будто их прошептали прямо в ухо.


Он был жаворонком. Заброшенным в самую чёрную, самую бездонную пустоту, какую только можно вообразить. И его сердце, крошечное и перепуганное, билось где-то под слоями скафандра, титана и ужаса.


***


Время стало резиновым. Оно тянулось, как расплавленная смола, потом рвалось рывками, когда сердце билось чаще от очередной вспышки памяти или звука. Алекс перестал понимать, где сон, где явь. Где космос, а где — что-то другое.


Звуки не просто продолжались. Они мутировали.


Плеск воды, сначала гипнотически ровный, приобрёл странную металлическую окраску. Теперь это был звук, будто капли падали не в лужу, а на тонкий лист жести. Ровно, безжалостно, как метроном конца света. Он понимал, что это бред, но не мог отключить слух.


А щебет... щебет стал разборчивым.


Он ловил в нём обрывки слов. Не чёткие, будто радио на забитой частоте, но узнаваемые.


«...держись, Сань...» — голос брата из далёкого детства, когда он учил его плавать.


«...ды-ы-ши...» — растянутый, как в замедленной съёмке, приказ инструктора на занятиях по выживанию.


«...проснись...» — это был его собственный, внутренний голос, но звучал он так, будто кто-то другой говорит у него в ухе, холодно и настойчиво.


Алекс зажмурился, стиснул зубы.


— Заткнитесь, — прошептал он сквозь них. — Заткнитесь все. Я не грёбаный жаворонок. Я не сдохну здесь....Не сдохну...


Цедил он сквозь зубы. Но сам не верил своим словам.


По щеке, под стеклом шлема, медленно поползла капля. Тёплая. Солёная. Слеза. Он вздохнул с облегчением — хоть что-то реальное. Но в следующее мгновение по затылку, снаружи скафандра, провели чем-то влажным и шершавым. Как мох. Или как грубая, мокрая ткань. Он дёрнулся, пытаясь обернуться в невесомости, закрутился. Ничего. Лишь чернота.


Паника вернулась, острая и жгучая. Он стал хватать ртом воздух, и на миг, вместо отражения в стекле шлема, будто сквозь дымчатое стекло, проступило другое изображение.


Ветки. Тёмные, мокрые, переплетённые. На фоне грязно-серого, светлеющего неба. И на одной из веток — сидит птица. Маленькая, тёмная. Она поворачивает голову и смотрит прямо на него, будто сквозь все слои иллюзии.


Он закричал. Беззвучно, в пустоту шлема.


Изображение исчезло.


Его трясло. Это был не просто страх. Это было понимание, что стены его реальности хрупки. Что за ними скрывается что-то, чего он боится даже представить. Он был не просто затерянным в этой пустоте. Пустота успела попасть внутрь него самого. Алекс перестал отличать ужас от реальности от ужаса его галлюцинаций...


***


Грань между сном и реальностью окончательно размылась. Когда Алекс в очередной раз открыл глаза, он уже не понимал, проснулся ли, или просто моргнул. Но что-то изменилось. Точка. Что неумолимо приближалась, мигая красным огнём. Разум кричал, что это невозможно. Что это очередная галлюцинация, ловушка для отчаявшегося сознания.


Но тело, измученное одиночеством и холодом, уже отреагировало само. Инстинкт, глубже всякой логики, заставил его потянуться. Мысленно. А затем — пошевелиться. Он просто захотел быть там, у этого огонька, и его тело в невесомости медленно, но неуклонно начало движение.


Это был самый жуткий момент. Он понимал абсурдность — плыть в вакууме без двигателя. Но он плыл. Потому что в его реальности, в реальности его сломленного мозга, так и было. Дрейф обрёл направление.


Огонёк рос, превращался в овальное пятно света. Потом проступили контуры: угловатые, потрёпанные, знакомые до боли. Корабль. Почти точь-в-точь такой же, что и у них с братом, курьерский лайнер. Невозможно.


Аварийный шлюз зиял чёрным провалом, и из него сочился тот самый тусклый, желтоватый свет. Приглашение? Ловушка? Неважно. Алекс с трудом верил в то, что это вообще реально.


Алекс завис перед ним. Внутри всё кричало: «Ты уверен, что в этом твоё спасение?». Но крик был слабым, задавленным усталостью, которая была тяжелее страха. Усталостью от пустоты, от тишины, от собственных мыслей.


«А что терять?» — пронеслось в голове. И это был не вопрос. Это был ответ.


Он втянулся внутрь. Тёмный, холодный шлюзовой отсек. Пощечиной, его настигло привычное, забытое за время дрейфа ощущение — тяжесть. Искусственная гравитация прижала его к полу. Ноги коснулись твёрдой поверхности. Алекс неловко упал на колени. За его спиной внешняя дверь с глухим стуком закрылась. Звук был материальным, гулким. Он отозвался в костях.


И тут же привычный гул космической тишины сменился другим — низким, вибрирующим гулом систем жизнеобеспечения. Он был знакомым. Успокаивающим. Позволял пустоте наконец отойти на второй план и обрести физический смысл. Пальцы зашарили, заскребли по металлическому полу, проверяя его на реальность. На губах застыла искривлённая улыбка.


Алекс отщёлкнул карабин от пояса. Обрывок страховочного троса, его последняя связь с братом, с прошлой жизнью.


Перед ним была внутренняя дверь. Он взялся за рычаг. Вдохнул. И в этот миг услышал шаги. Чёткие, тяжёлые. Не в скафандре. В ботинках по металлическому полу. Где-то в коридоре, впереди.


Сердце в груди замерло.


Он рванул рычаг. Дверь открылась.


Тусклый свет кабины выхватил из темноты коридора только пустоту. Но шаги... шаги только что стихли. Будто кто-то замер, прислушиваясь. Прямо за поворотом.


Алекс застыл на пороге, одной рукой цепляясь за косяк. Он был больше не одиноким жаворонком в бездне.


Он был гостем. Или добычей.


Пальцы судорожно стянули с головы шлем. Алекс на миг замешкался, но всё-таки вдохнул воздух корабля. В нос ударил невозможный здесь аромат хвои. Упавший на пол шлем разорвал на части корабельную тишину. Алекс сделал шаг вперёд.


Часть 2.


Круги на воде.


Окружающий мир будто склеил «до» и «после». Цвет. В мире наконец появился цвет. Скудный, но всё же. Желтоватый свет. Серый корпус. Алекс был безумно рад и этому, особенно, когда он понимал свойства этого света. Свет резал глаза. А корпус можно было потрогать и ощутить его жёсткость.


Тишина. Здесь она была совсем иной. Не космической, не безжизненной. Она была настороженной. Как будто сам корабль затаил дыхание, ожидая, что сделает незваный гость.


Алекс замер в проёме внутреннего шлюза. Шаги. Он точно слышал шаги. Тяжёлые, размеренные, по металлическому настилу. Теперь — тишина. Только низкий, чуть слышный гул систем, напоминавший гудение трансформатора где-то под землёй.


Он сделал шаг вперёд, в узкий коридор. Свет здесь был тусклым, аварийным, отливая всё в грязно-жёлтые тона. Воздух пах пылью и сыростью. Невозможной, наземной сыростью, как в подвале старого дома. Это заставило его сердце ёкнуть. Аромат хвои, который он так ясно ощутил с первым вдохом, исчез без следа после второго.


По стенам тянулись трубопроводы, кое-где перехваченные изолентой. На полу — тёмные пятна, похожие на потёки машинного масла или чего-то другого. Алекс удивлялся. Ведь их корабль — новейшая модель, как можно было довести его до такого состояния?


Он зашагал вперёд, цепляясь за поручни, каждым нервом стараясь уловить малейший звук. Ноги всё ещё предательски подгибались и дрожали. Но каждый шаг становился всё более обоснованным, более реальным.


—Эй! — набрался смелости и крикнул Алекс, и его собственный голос прозвучал чужим и жалким. — Есть кто? Выходи!


В ответ — щелчок реле где-то в глубине.


Алекс приковылял к развилке. Прямо — в сторону кабины. Направо — в жилой отсек и к инженерным системам.


И тут из коридора направо, из-за поворота, донёсся звук. Тот самый. Пение птицы. Чистое, печальное, одинокое. Жаворонок. Здесь, внутри стального кокона, в миллионах километров от любого поля.


Ледяная волна прошла по спине Алекса. Это уже не было просто галлюцинацией. Это было послание. Или ловушка.


Он, шатаясь, побрёл навстречу звуку.


Жилой отсек был капсулой забытья. Несколько коек, пристёгнутых к стенам, столик с закреплёнными тюбиками еды. На одной из коек — смятое одеяло, будто человек только что встал. На столике — раскрытый журнал с помесячными графиками дежурств. Всё говорило о жизни, прерванной в самой её середине.


И снова запах. Теперь сильнее. Не просто сырость. Запах мокрой земли после дождя. А затем звук. Журчание ручья. Лишь на несколько секунд. Алекс зажмурился, пытаясь отогнать наваждение. Когда открыл — увидел на полу у дальней стены лужу. Не машинного масла. Вода. Чистая, дрожащая в такт вибрациям корабля. Капля воды свисала с потолочной панели и падала в лужу в такт человеческому выдоху. Алекс проверил. Задержал дыхание — капля зависла, задрожала. Выпустил воздух из лёгких — капля скользнула в пространстве серебристой слезой и слилась воедино с лужицей.


Это было невозможно. Системы удержания влаги не протекают просто так. А если и происходит утечка — то в виде пара. Алекс удивился своим мыслям. Словно зачитал с учебника.


Пение стихло. Алекс вздрогнул, словно успел привыкнуть к нему за эти несколько минут. За спиной он услышал мягкий шаг по металлическому покрытию.


— Красиво, правда? — раздался голос прямо за его спиной.


Алекс рванулся вперёд, ударился плечом о коечный модуль и, оттолкнувшись, развернулся в тесноте отсека.


В проёме двери стоял он.


Скафандр. Старый, потёртый, но их модели. Забрало затемнено. Но поза, манера держаться, даже наклон головы — всё это будило в памяти жуткое чувство узнавания. Он явно знал этого человека. Очень хорошо знал. Ответ словно застыл на кончике языка. Но так же быстро растаял после того, как по вискам уколом пронзила боль. Лишь на миг, которого хватило, чтобы Алекс потерял концентрацию.


Незнакомец медленно поднял руку, взялся за фиксаторы шлема. Раздалось шипение сброса давления. Он снял его.


Алекс ахнул, инстинктивно отшатнувшись назад.


Лицо под шлемом было сплошным ожогом. Старым, зажившим в грубые, багрово-розовые рубцы. Кожа стянута, будто её когда-то расплавили, словно воск, и дали застыть в новой, чудовищной форме. Не было бровей, ресниц, чёткой линии губ. Лишь два серых глаза, ясных и невероятно усталых, смотрели на него из этой маски страданий. И в этих глазах... Алекс не мог отвести взгляда. В них была глубина, которая заставляла сжаться всё внутри.


— Не бойся, — голос незнакомца был хриплым, сорванным, как будто пламя прошло и через горло. Но в нём не было агрессии. Только бесконечная усталость. — Вид, знаю, не сахар. Авария. Повезло в живых остаться.


Он сделал паузу, давая Алексу осмыслить. Его сожжённые губы (или то, что от них осталось) попытались сложиться во что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Получилась гримаса боли.


— Похоже, у нас общая судьба. Ты ведь потерял корабль?


Алекс молча кивнул, не в силах вымолвить слово. Его мозг отказывался соединить этот изуродованный лик с тем смутным чувством знакомства. Это было просто совпадение. Шок. Одиночество рождало призраков, которые казались родными.


— Я — #??#??# — сказал незнакомец, и имя его отозвалось приступом боли в висках. Алекс не расслышал его. — Эта развалюха — мой дом, как ты понял. Чем богаты, как говорится...Не мне ведь решать...


— Алекс, — выдавил тот с облегчением, выдыхая — приступ отступил.


— Алекс, — повторил незнакомец, и в его хрипе, кажется, прозвучало что-то мягкое. Он взглянул на лужу на полу, на капающую воду. — Чувствуешь? Капля за каплей. Этот звук — глоток родного дома для нас.


— Что это? — Алекс прошептал, указывая на воду.


— А кто его знает, — незнакомец пожал плечами, и этот жест был на удивление легковесным, почти мальчишеским, контрастируя с его ужасным лицом. — Когда один и в кошмаре, мозг начинает достраивать мир из того, что есть. Звуки насосов... запах фильтров... — Он обвёл рукой отсек. — Мозг рисует картину. Ту, которую хочет видеть. Или ту, которой боится больше всего. Тут уж выбирай сам. Хозяин — барин.


Он говорил об этом так просто, как будто обсуждал неисправность светильника. Эта отстранённость была почти страшнее самого ожога. Он словно принял тот факт, что не властен над окружающим его миром. И Алекс, который совсем недавно был лишь частью вселенской пустоты, не мог понять это безразличие.


— Ты…давно ты один? — спросил Алекс.


— Если бы я знал — он повернулся и пошёл к выходу из жилого отсека, жестом приглашая следовать за ним. — Сначала думал, сойду с ума. От тишины. От этих... звуков. Потом привык. Они даже успокаивают. Напоминают, что где-то там, внизу, есть жизнь. Даже если до неё никогда не добраться.


Алекс кивнул, сжав челюсти. Боль в висках притихла, оставив лишь тянущее, неприятное эхо. Ответить он не смог. Слова застряли где-то в горле, смешавшись с горьким привкусом страха.


Незнакомец развернулся и направился к выходу из жилого отсека, жестом приглашая следовать за собой.


— Пойдём, покажу, что ещё уцелело.


Алекс побрёл за ним. Он смотрел на спину спасшего его. На потёртый, в царапинах скафандр. На его движения — плавные, экономичные, выверенные долгим одиночеством. И снова это чувство — будто он смотрит на кого-то чересчур знакомого.


Они выбрались в коридор. Спаситель повернул налево, к носовой части.


— Кабина впереди. Приборы плохо функционируют. Но процессор жив, просто не может осознать это. Выдаёт странные вещи.


— Странные вещи? О чём ты? — хрипло спросил Алекс.


— Звуковые аномалии. — Он обернулся, и в его выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство. — Ты ведь слышишь?


— Да, — коротко бросил Алекс. Признавать это вслух было стыдно и страшно, будто он соглашался с собственным безумием.


— Ну вот. А теперь представь — у тебя есть экран, который пытается это всё визуализировать. Помехи. Белый шум. Статику, звучащую как ручей. Забавно, правда? Теряешь нить реальности...


Он говорил об этом так, будто рассказывал про интересный глюк в видеоигре. Без тени страха или удивления. Это спокойствие било по нервам сильнее любой истерики.


Кабина встретила теснотой и полумраком. Только один экран, самый большой, тускло светился в углу. На нём плыли абстрактные узоры — зелёные и синие полосы, будто карта магнитных полей неизвестной планеты. Ни навигационных маркеров, ни данных о местоположении. Мёртвый, бесполезный кусок техники.


— Видишь? — Спаситель указал на экран.


— Помехи, — кивнул Алекс.


— Разве? Я вижу лес. Ручей. Недалеко от города. Кусочек природы, нетронутый человеком. Наш с тобой остров. Последнее пристанище...


Алекс молча подошёл к главной панели управления. Пальцы сами потянулись к знакомым тумблерам, к проверенным временем обучения кнопкам. Он нажал на переключатель связи. Ни щелчка, ни света. Мертво. Он попробовал запустить диагностику двигателей. Экран не отреагировал.


— Не трать силы, — сказал спаситель, наблюдая за ним с порога. — Корабль не мёртв. Но он в коматозе. Дрейфует. Ждёт действий. Ждёт решений. Как и я.


Последняя фраза прозвучала зловеще. Алекс нахмурился.


— Ну нет...Откуда тогда энергия? Свет? Воздух? — Алекс повернулся к нему. В его голосе прорвалось раздражение. Ему нужно было цепляться за логику. За вопросы. Иначе сознание поплывёт.


Спаситель пожал плечами. Жест снова был слишком легкомысленным для его обугленного лица.


— Аварийные аккумуляторы. Солнечные панели, наверное, ещё ловят крохи. Система жизнеобеспечения — самая живучая. Она будет качать этот вонючий воздух и капать эту воду, пока не кончится последний джоуль. Ты ведь прекрасно знаешь это,— он обвёл рукой кабину.


Он говорил о неизбежной смерти корабля с таким же равнодушием, с каким констатировал погоду. Неужели он не понимал, что смерть корабля принесёт гибель и ему? Алекс почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Этот человек не боялся. Он принял. И в этом принятии было что-то ненормальное. Алекс отказывался принимать…судьбу? Участь?


— Ты что… просто ждёшь? — не удержался Алекс.


— А что мне делать? — в голосе спасителя впервые прозвучала лёгкая, едкая нота. — Я не капитан здесь. Я не хозяин. Я лишь часть... этой системы.


Эти слова вонзились в подсознание Алекса, как заноза. Что он имел в виду? Что он не командир экипажа? Или что-то большее?


— Ты говоришь, как будто ты здесь не по своей воле, — осторожно сказал Алекс.


Спаситель замер. Его выцветшие глаза пристально, изучающе уставились на Алекса. В них на миг вспыхнуло что-то острое, почти испуганное. Потом потухло.


— Воля, — он произнёс слово с горькой усмешкой. — Интересное понятие. Я скорее — последствие. Инструмент...


Он щёлкнул пальцем по барахлящему монитору и поспешил обратно в коридор.


— Пойдём. Покажу тебе, откуда здесь вода берётся. Может, разгадаешь загадку. Я уже сдался.


Алекс сжал кулаки, но вновь последовал за незнакомцем. Его мозг лихорадочно перебирал варианты.


Это был не выживший. Это был пораженец. Человек, который смирился с тем, что его мир — это металлический гроб с призрачными звуками глючащего процессора. И теперь он тянул Алекса в эту же яму безразличия.


Мысль ударила, как током: А что, если он просто сумасшедший? Что, если он погубил своего напарника? Может, неудачный пробный запуск, что был до их с братом? Но Лёха знал бы об этом. Не сказал? Боялся напугать? Полёт был засекречен? В паре с ним Алекс не боялся ничего. Да и брат никогда не таил подводных камней, всё выкладывал по факту.


Что делать? Теперь, когда ноги наконец стали привыкать к устойчивой поверхности. Когда снаружи — лишь пустота.


Куда было деться? За спиной — только мёртвый космос и медленная смерть в одиночестве. Впереди — хоть какая-то цель, пусть и ведущая вглубь корабля-призрака и в голову его странного, изуродованного хранителя.


Алекс выдохнул и последовал за спасителем в темноту коридора, где уже слышалось тихое, настойчивое бульканье.


Они перешли из кабины в узкий служебный тоннель. Воздух здесь был густым и влажным. Бульканье превратилось в отчётливый, размеренный шум — будто небольшой ручей переливается через камни где-то совсем рядом, за тонкой металлической переборкой.


— Слышишь? — спаситель обернулся, и в свете аварийных ламп черты его обугленного лица казалось ещё более нереальными, размытыми. — Вот отсюда. Контур терморегуляции. Вернее, то, что от него осталось.


Он прислонился к панели в стене, снял крепления рычагом, который, казалось, ждал его здесь специально. Панель отошла с тихим скрипом. За ней зияла тёмная ниша, опутанная трубопроводами. И по одному из них — по самому толстому, покрытому ржавыми потёками — медленно, с гипнотической регулярностью, скатывались капли. Они падали в небольшой пластиковый лоток, поставленный кем-то явно вручную, и тоненькой струйкой утекали в дренажное отверстие в полу.


Но не все. Часть воды переливалась через край лотка, образуя ту самую лужу, которая растеклась по полу отсека.


— Видишь? — спаситель махнул рукой. — Ремонтировать нечем, да и незачем. Течёт... будто слёзы этого корабля.


Он говорил это снова с тем же странным, почти поэтичным отстранением. Алекс подошёл ближе, протянул руку. Пальцы коснулись текущей по трубе влаги. Она была ледяной. Холод проник сквозь перчатку. И в этот миг он не просто почувствовал температуру. Он вспомнил.


Вспышка.


Он маленький. Стоит босиком на берегу лесного ручья после грозы. Вода ледяная, щиплет пятки. Он смеётся и тычет пальцем в воду, где крутится опавший лист. Рядом стоит отец, молча курит, глядя куда-то вдаль. Алекс поднимает камень — гладкий, тёмный — и бросает в воду. Всплеск. Круги расходятся по чёрной глади, искажая отражение неба и сосен...


Вспышка.


Алекс дёрнул руку, будто обжёгся. Он тяжело дышал, уставившись на трубу. Капля сорвалась с края и упала в лоток.


— Что с тобой? — спокойный, хриплый голос спасителя вывел его из ступора.


— Ничего, — буркнул Алекс, отстраняясь. Его сердце колотилось. Это были не просто галлюцинации на фоне стресса. Это были вторжения. Яркие, тактильные, вырывающие из реальности. — Просто... холодная.


Спаситель молча наблюдал за ним. Его выцветшие глаза казались всё более проницательными.


— Холодная, да, — согласился он наконец. — Холод, что обжигает своей искренностью... Может, стоит пойти вслед за ним?


Он зашагал дальше по тоннелю. Алекс - следом, но его мысли уже были далеко. Круги на воде. Отец. Камень. Он ловил себя на том, что ждёт следующей капли, чтобы услышать этот звук снова. Чтобы вернуться в тот миг. Любой ценой. Но нет.


— Куда ты? — спросил он, наконец поняв, что прослушал последние слова спасителя и пошёл за ним словно на автопилоте.


— Покажу, где можно поспать, если захочешь. И где еда. Концентраты. На вкус как картон, зато питательно. Это ведь самое логичное, что нам остаётся...


Они подошли к небольшому отсеку, который, судя по всему, был кают-компанией. Стол, привинченный к полу. Несколько кресел. На столе — разбросанные карты какой-то настольной игры, фигурки так и остались в середине партии. И снова — ощущение жизни, прерванной на полуслове. Лёха любил настолки…


Спаситель указал на шкафчик.


— Там пайки. Бери, сколько хочешь. — Он отошёл к дальнему углу, где на полу лежало смятое одеяло и подушка без наволочки. — Я тут. Если что.


Алекс открыл шкафчик. Внутри аккуратно, почти с военной педантичностью, были разложены брикеты с концентратами. Он взял один, разорвал упаковку. Запах был нейтральным. Он отломил кусок, положил в рот. На вкус — действительно, как размоченный картон. Но желудок, пустой и сжавшийся от стресса, отозвался болезненным спазмом голода. Он стал жевать, поглядывая на спасителя.


Тот сидел на своём одеяле, поджав ноги, и смотрел в стену. Его поза была неестественно неподвижной. Казалось, он даже не дышит. Словно ушёл в стазис. И вновь знакомый профиль.


— Прости, я не запомнил — как твоё имя? — вдруг спросил Алекс, глотая безвкусную массу.


Спаситель медленно повернул голову. Его лицо в полутьме было похоже на маску. Но он не ответил. Лишь губы беззвучно дёрнулись.


— Я хочу знать имя. Ты ведь спас меня, - продолжал Алекс, сосредоточенно вглядываясь в ожоги, представляя, как мог выглядеть владелец ранее.


— Не спас, — произнёс тот. Его голос стал тише, но от этого только твёрже. — Впустил.


— Ты ведь не искал меня целенаправленно.


— Я — нет. Ты искал.


— Я болтался в космосе... Я уже считал себя мёртвым, - Алекс отложил батончик в сторону. Ком в горле не давал ему сделать глоток. Рука потянулась за бутылкой с водой. Он пил, не ощущая её вкуса.


Алекс почувствовал, как его собственная хрупкая надежда на рациональное объяснение всего этого начинает трещать по швам. Перед ним сидел не выживший коллега. Перед ним сидел человек обезличенный, потерявший саму суть существования. Это раздражало и пугало одновременно. Ведь совсем скоро он и сам мог стать таким же.


— Давно ты один? — снова спросил он, не в силах остановиться.


Спаситель снова уставился в стену.


— Я не контролирую время здесь. Оно зависит не от самого течения. А скорее функционирует как круги на воде. Я существую только в те моменты, когда меня настигает один из таких кругов.


Он говорил о времени, как о чём-то материальном, что можно измерить падающими каплями. Это была речь сумасшедшего. Поэтичного, спокойного, но сумасшедшего.


— Чёрт…Кто же…Кто контролирует его за тебя? - Алекс почувствовал, как на лбу собрались капли пота от напряжения.


Спаситель перевёл на него взгляд и застыл. Казалось, он улыбнулся краем рта.


Алекс стёр пот со лба. К чёрту. Ничего от него не добьёшься. Нужно отдохнуть. Прийти в себя. И пытаться понять, как быть дальше. А этот бедолага явно ему не помощник. Он всего лишь бесполезный свидетель своего собственного забвения.


— Я пойду... осмотрюсь ещё, — сказал Алекс, вставая.


Спаситель не ответил. Не пошевелился. Просто сидел и смотрел в стену, будто видел там что-то невидимое для других.


Алекс вернулся из кают-компании обратно в тоннель. Его преследовало чувство, что он только что вышел не из комнаты, а из клетки. Клетки, где сидел самый странный, самый пугающий обитатель этого корабля-призрака. И теперь он был один с этим знанием. И со звуком капель, который, казалось, теперь следовал за ним повсюду, тихо отбивая такт его пульсу.


Алекс брёл по коридору, намеренно удаляясь от кают-компании. Ему нужно было пространство. Воздух. Хоть какая-то иллюзия выбора. Стены давили, но не так, как бесконечная пустота. Здесь, по крайней мере, было место. И оно было реальным. Он стукнул костяшками пальцев по холодной обшивке — глухой, материальный звук. Это внушало ему перспективу. Перспективу быть спасённым. Перспективу контролировать свою жизнь. Это успокаивало.


Он решил проверить кормовые отсеки. Может, там найдётся что-то полезное: инструменты, запасные части. Логика подсказывала: если хочешь не сойти с ума, займи руки делом. Осмотр. Инвентаризация. Действие. Неужели разум восстанавливался?


Кормовые отсеки были ещё более запущенными. Здесь пахло старой пылью и ржавым металлом. Алекс открывал шкафчики, ящики. Пусто. Или почти пусто. Обрывки изоляции, пустые крепления. Ничего полезного.


И тут, в углу машинного отделения, его взгляд упал на небольшой шкафчик, встроенный в стену. Дверца была приоткрыта. Внутри что-то блеснуло.


Алекс подплыл ближе и замер.


На полке лежал предмет. Он был знаком до мурашек. Это была коробка. Картонная, потрёпанная, с полустёртым блестящим логотипом дешёвой пекарни. Той самой, что была в двух кварталах от их с братом старой квартиры. Алекс узнал её мгновенно. В ней они когда-то хранили что-то. Старые батарейки? Металлические крышки из-под газировки?


Он потянулся, взял коробку. Она была лёгкой, пустой. Он открыл её. Внутри лежала одна-единственная вещь: сломанный, пластиковый брелок в виде ракеты. Та самая дурацкая, дешёвая безделушка, которую он купил на заправке в день, когда Лёха впервые взял его с собой на космодром. Алекс тогда шутя прицепил его к рюкзаку. А потом оторвал и выкинул, когда брат сказал, что это «не по форме».


Но этого не могло быть. Как она здесь оказалась?


Сердце застучало чаще. Он швырнул коробку в сторону. Та ударилась о металлическую стену с глухим стуком, подняв облако пыли с пола. Пыль медленно и тяжело оседала в тусклом свете, но Алекс не обращал внимания. Его взгляд упал на стену рядом со шкафчиком. Там, на сером металле, кто-то нацарапал что-то острым. Не буквы. Рисунок. Грубый, детский. Две палочки-человечка, держащиеся за руки. Подпись внизу: А + Л.


Алекс почувствовал, как по спине побежал ледяной пот. Он нарисовал это. Где-то. Когда-то. В детстве. На стене в подъезде. Маркером. Сосед заметил его. Сдал отцу. Отец заставил отмывать, но маркер предательски не хотел сходить со стены. Тогда Лёха помог закрасить краской. Но получилось настолько плохо, что отец заставил их перекрашивать всю лестничную клетку. Лёха тогда дал ему подзатыльник. Его в этой ситуации раздражало лишь то, что он думал, брат написал инициалы свои и какой-то девчонки. А когда узнал, что Алекс имел ввиду его, расхохотался. «Сань, если ты «А», то я так-то тоже «А» должен быть... А вообще — не пиши так больше. Докрасим — нацарапаем кое-что в глазке того соседа, что тебя спалил. Но в этот раз — будем на стрёме!»


Образ таял. Лишь запах краски остался витать в воздухе и на кончике языка. Алекс обхватил голову руками.


— Лёха... - сдавленно произнёс он, сдерживая слёзы. Он вновь ощутил себя в той пустоте. Вновь не верил окружающей его мишуре.


Он оттолкнулся кулаками от стены, ударившись спиной о противоположную панель. Дыхание стало частым, прерывистым. Это был бред. Совпадение. Его мозг, измученный, искал опоры в обрывках памяти и проецировал их на окружающий мир. Так бывает. Об этом говорили на той самой лекции. Чёртов шлем… «Надень!» - вскрик брата. Алекс дрогнул. Заозирался. Отмахнулся от пыли, что постепенно окружала его и садилась на плечи.


Он вспомнил, как спаситель пожал плечами. Лёгкий, почти небрежный жест. Или как он прислушивался к гулу, слегка наклонив голову набок. Манера... Манера была знакомой. Словно он смотрел в кривое зеркало, где его собственные привычки были искажены шрамами и безумием.


«Не хозяин», — сказал спаситель. «Не мне решать».


Алекс сжал кулаки. Нет. Это невозможно. Он не будет этого принимать. Он выбежал из машинного отделения обратно в коридор, двигаясь быстро, почти бесцельно. Ему нужно было отвлечься. Устать. Заснуть. Проснуться, и чтобы всё это оказалось сном. Лишь так можно будет подчеркнуть, что всё это — реально. Исключить галлюцинации. Дать разуму восстановиться.


Он вернулся в кают-компанию. Спасителя на месте не было. Да и чёрт с ним. Алекс нашёл в другом углу сложенное одеяло и плоскую подушку, пристёгнутую ремнями к стене. Снял их, разложил на полу в самом дальнем от спасителя углу. Лёг, уставившись в потолок, испещрённый трубопроводами.


Тело, измученное адреналином, болью и страхом, начало сдаваться. Сознание сопротивлялось, прокручивая найденные улики: коробку, рисунок, манеры... Но тяжесть в веках была сильнее. В ушах, сквозь гул корабля, снова зазвучал далёкий, убаюкивающий шум ручья. На этот раз он не пугал. Он усыплял. Как колыбельная.


Алекс не заметил, как глаза его закрылись. Провалился в сон не постепенно, а обрушился — как в чёрную, мягкую яму без сновидений.


***


Он проснулся от чувства присутствия.


Не звука. Не движения. Чувства, что в темноте, в сантиметрах от его лица, кто-то есть.


Алекс резко открыл глаза.


Прямо перед ним, в сантиметре, висело лицо.


Искажённое шрамами, бесформенное в полутьме, с двумя бледными, широко открытыми глазами, в которых отражался его собственный ужас. Спаситель. Он нависал над ним, склонившись, одна рука была вытянута вперёд, пальцы — почти касались его щеки.


Время остановилось.


Алекс застыл, не в силах пошевелиться, не в силах вдохнуть. Он смотрел в эти глаза, в эту бездну узнавания, и его разум пронзила единственная, леденящая мысль: Он хотел прикоснуться к нему.


Спаситель дёрнулся первым. Он резко, почти испуганно, одернул руку, отплыл назад, словно призрак, сливаясь с тенью. Его дыхание в темноте стало слышно — частое, прерывистое, как у пойманного зверя.


— Ты... — хрипло начал Алекс, поднимаясь на локти, сердце колотилось где-то в горле.


— Спал беспокойно, — прозвучал из темноты сдавленный голос. Без интонации. Почти механически. — Дёргался. Думал, проснёшься.


Объяснение было пустым. Фальшивым. Как заученная отговорка.


Алекс встал, отступая к стене, не сводя глаз с темноты, где растворилась фигура.


— Что ты делал? — его собственный голос звучал чужим, полным не страха, а новой, холодной ярости.


Из темноты — тишина. Потом шорох движения. Шаги. Не в его сторону. Прочь. В коридор.


— Ничего, — донёсся уже издалека тот же бесцветный голос. — Ничего важного.


И шаги затихли.


Алекс остался один в темноте, прижавшись спиной к холодному металлу. На щеке, где почти коснулись пальцы спасителя, горело. Не от прикосновения. А будто он частично ощутил самого себя.


Мысль была невыносимой. Он схватился за голову, пытаясь выдавить из себя хоть крупицу ясности. И в этот миг его пронзила боль. Не тупая, знакомая пульсация в виске. Острая, яркая вспышка где-то глубоко в затылке, как будто кто-то вогнал туда раскалённый гвоздь и провернул. Он застонал, судорожно вдохнув.


И вдохнул запах. Не сырости и гари. Резкий, хвойный, свежий. Запах сосновой смолы и мха. Он ворвался в ноздри на одно-единственное мгновение, ослепительно ясное и реальное, а потом исчез, словно его и не было.


Сердце Алекса заколотилось в паническом ритме. Опять. Что это было? Сбой? Или... сигнал?

- Нет…Я не могу так больше…Не могу…


Он рванулся с места, зашагал по кают-компании, нащупывая стену. Его пальцы нашли выключатель. Тусклый желтый свет залил помещение. Алекс повернулся, ища взглядом хоть что-то, что могло бы стать якорем. Его взгляд упал на блестящую панель управления вытяжкой. На её отполированной поверхности отражалось искажённое, тёмное пятно — его собственное лицо.


Он подошёл ближе, вглядываясь.


Лицо в отражении было залито засохшей, тёмной кровью. Она шла из носа, запеклась в трещинах губ, тянулась ржавой полосой от виска к подбородку. Волосы слиплись. Глаза — дикие, запавшие, с огромными чёрными зрачками.


Он замер. Медленно поднял руку, коснулся своего лица. Кожа под пальцами была чистой, сухой. Липкого ощущения крови не было. Он посмотрел на пальцы — чистые. Потом снова в отражение. Кровь была там. Ясная, неоспоримая.


Значит, это иллюзия. Логический вывод пришёл с ледяным спокойствием. Либо он сходит с ума окончательно. Либо кислород в скафандре давно кончился, мозг умирает от гипоксии и рисует этот сложный, подробный кошмар о спасении, о корабле, о двойнике. «Инкапсуляция шока». Предсмертная агония, растянутая в целую вселенную. А это значит лишь одно — его умирающее тело до сих пор дрейфует в открытом космосе. И ему больше не проснуться. Это может быть его последней иллюзией. Оттого такой реальной.


Но если это так — то правила здесь диктует его разум. Его угасающий мозг. Значит, он должен вернуть контроль.


Алекс выпрямился. Дрожь в руках утихла. Он вытер ладонью лицо в отражении, словно стирая несуществующую кровь. Его глаза в полированном металле встретились с его же глазами изнутри. В них загорелся огонёк мнимой надежды.


«Если это моя игра, я буду устанавливать правила».


Он развернулся и твёрдыми шагами направился в коридор. Ему не нужно было искать спасителя. Он знал, где тот будет. Там, откуда доносилось тихое, гипнотическое бульканье воды. У течи.


Спаситель стоял спиной к нему в том самом служебном тоннеле, у открытой панели, глядя, как капли падают в лоток. Он не обернулся на шаги.


— Эй! Ты ведь знаешь, что это невозможно? — громко, чётко начал Алекс, останавливаясь в трёх шагах.


Спаситель слегка повернул голову, но не полностью.


— О чём ты?


— Да обо всём, мать твою! Корабль! Ты! Грёбаная вода! — Алекс сделал шаг вперёд. — В открытом космосе, в разрушенном корабле, нет жидкой воды. Она мгновенно испарилась бы в вакууме при первой же пробоине. Или замёрзла. Но она не может вот так... капать. Ровно. Вечно.


Спаситель замер. Его спина напряглась.


— Система замкнутая. Давление есть. Это не такая уж и проблема, как ты думаешь...


— Давление? — Алекс усмехнулся, и звук вышел сухим, злым. — А откуда энергия для насосов? Для света? Ты говорил — аварийные аккумуляторы. Они должны были сесть за неделю. Две максимум. А ты здесь... сколько? Месяцы? Годы? Чёртов корабль выглядит так, словно его запускали в космос прямиком со свалки! — Он сделал ещё шаг. — И почему ты никогда не снимаешь этот скафандр? Если здесь есть воздух, зачем в нём сидеть? Может, потому что под ним... ничего нет?


Последнюю фразу он выдохнул почти шёпотом, но она повисла в воздухе как оглушающий вердикт.


Спаситель медленно, очень медленно развернулся. Его обугленное лицо в тусклом свете было нечитаемым. Но глаза... глаза были широко открыты. В них не было ни гнева, ни страха. Было напряжённое внимание, будто он слушал не слова, а что-то за ними. Будто бы он ждал этого момента.


— И что дальше? Чего ты хочешь? — спросил он тихо.


— Правду, — отрезал Алекс. — Кто ты такой на самом деле?


Спаситель не дрогнул.


— У меня нет выбора, я просто — есть.


— Прекрати! — крикнул Алекс, ударив кулаком по обшивке. Эхо побежало по металлическим трубам. — Ты — часть этого! Ты не настоящий! Этот корабль не настоящий! Это всё... это сон! Предсмертный бред! Я умираю там, в своём скафандре, в пустоте, и мой мозг рисует эту... эту пародию на спасение, чтобы мне было не так страшно! Признай это!


Он кричал уже почти в лицо спасителю, чувствуя, как горло рвёт хрип. Он ждал, хоть и сам до конца не понимал чего именно. Что спаситель рассыплется в пыль? Превратится в брата? В отца? Исчезнет?


Но спаситель лишь смотрел на него. И в его выцветших глазах вдруг появилось что-то новое. Не ясность. Глубокая, бездонная печаль. Он медленно поднял руку — ту самую, что почти коснулась Алекса во сне — и указал пальцем не на него, а сквозь него. На стену за его спиной. На тень, которую отбрасывал Алекс на металл.


— Посмотри, — просто сказал спаситель.


Алекс обернулся.


На стене, в искажённом тёмном силуэте, отбрасываемом его же телом, не было головы. Там, где должна была быть тень головы, было лишь бесформенное, рваное пятно. Как дыра. Как провал.


Он резко посмотрел на свои руки, на тело. Всё было на месте. Он махнул рукой — тень на стене повторила движение. Но голова... тени головы не было.


Лёд заполнил всё внутри. Логика, злость, вызов — всё рассыпалось в прах. Это был не аргумент. Это был симптом. Его сознание отказывалось проецировать даже собственную целостность. Но тот же видел своё отражение совсем недавно? Может это спаситель рисует эти фантомы?


Он медленно повернулся обратно к спасителю. Тот стоял неподвижно, и в его глазах та самая печаль стала почти физической, тяжёлой, как свинец.


— Ты не прав, — тихо сказал спаситель. Его голос больше не был хриплым. Он звучал... знакомо. Ужасно знакомо. — Ты — вполне себе жив. Дело лишь в том — что ты сам должен был признать это... Но это не просто сон. Это мост. И я ждал тебя на другой стороне, чтобы задать вопрос...


Он сделал шаг навстречу. Теперь между ними не было и метра.


— Хочешь ли ты перейти? И обрести наконец целостность. Или... — он посмотрел на тень без головы на стене, — предпочитаешь остаться вот таким? И раствориться в своих собственных иллюзиях...


Лёд в груди Алекса взорвался дикой, животной яростью. От мысли, от этого взгляда, от всей этой безумной, тихой игры. От невозможности принять выбор.


— Пошёл к чёрту! — его голос сорвался в рёв. Он не думал. Он действовал. Рванулся вперёд, обеими руками толкнув спасителя в грудь.


Удар пришёлся в полную силу. Спаситель отлетел, ударившись спиной о металлическую стену с глухим, влажным шлепком. Но не так, как должен был отлететь человек. Его тело прилипло к поверхности на мгновение, словно тягучая смола, прежде чем медленно, с противным отлипающим звуком, сползти вниз, оседая на пол.


Алекс стоял, тяжело дыша, сжав кулаки. И в этот миг он увидел. От его собственных ладоней, от кончиков пальцев, к телу спасителя тянулись тонкие, полупрозрачные нити. Словно паутина из жидкого света и дыма. Они дрожали в воздухе, пульсируя в такт его собственному бешеному сердцебиению, и медленно, нехотя, начинали таять, растворяться в пространстве, оставляя после себя лишь лёгкое мерцание.


Он с ужасом посмотрел на свои руки. Они были чистыми. Нитей не было. Но ощущение — липкое, тягучее, будто он только что вытащил руки из расплавленного пластика — оставалось. Он словно слипся на время от этого яростного толчка или же от самого факта прикосновения? Может, потому тот тянул к нему свою руку во сне?


Спаситель на полу пошевелился. Медленно, с каким-то механическим скрипом, будто его суставы были не на месте, он поднялся. Он не смотрел на Алекса с гневом. Его обугленное лицо было пустым. Он просто раскрыл ладони перед собой — жест открытости, безоружности. И в этих ладонях, на обожжённой коже, проступили те же самые полупрозрачные, тающие нити. Но они тянулись не к Алексу. Они тянулись внутрь самих ладоней, будто уходя куда-то вглубь его собственного тела.


— Очнись, — сказал спаситель. И это был уже не хриплый, чужой голос. Это был... внутренний голос. Голос, который звучал прямо в черепной коробке Алекса. — Пора проснуться, и ты знаешь это...


Ужас, чистый и первобытный, хлынул в Алекса волной.


— Отвали! Не прикасайся ко мне! - Он отшатнулся, развернулся и побежал. Ноги заплетались, он бился плечами о стены узкого коридора, не разбирая пути. Он должен был скрыться. Спрятаться. Ото всего этого.


Он ворвался в машинное отделение, в тот самый угол, где нашёл коробку. Забился в нишу между двумя огромными, холодными корпусами неработающих насосов. Прижался, стараясь дышать тише. Сердце колотилось так, что, казалось, его услышат на другом конце корабля.


Тишина. Только бульканье воды где-то вдалеке. И его собственный свистящий выдох.


И тут из темноты прямо перед ним раздался голос. Спокойный, беззвучный внутри его головы:


— Нельзя спрятаться от самого себя. Не в этом месте, Алекс.


Алекс вскрикнул и рванулся из укрытия не от голоса, а на него. Слепая, отчаянная ярость затмила всё. Он увидел силуэт в проёме двери и бросился вперёд, сбивая спасителя с ног. Они рухнули на пол в груде старых тросов и обрывков изоляции.


Алекс оказался сверху. Он бил. Кулаками, локтями. По тому обугленному, нечувствительному лицу, по груди в скафандре. Удары отдавались в его собственных костях глухой, странной болью, будто он бил по натянутой мембране, разделяющей два мира.


Кулаки вязли в самом пространстве. Замедлялись. Растягивались во времени. Каждый раз сталкиваясь с лицом противника они всё неохотнее возвращались в исходное положение.


Спаситель не сопротивлялся. Он лишь поднял руки, пытаясь не отбиваться, а обнять. Схватить Алекса в охапку. И при каждом их соприкосновении, при каждой попытке схватить или оттолкнуть, они словно становились одним целым.


— Пора чинить свой корабль... - пробормотал спаситель, прижимая Алекса сильнее.


Они словно прилипали друг к другу. Сначала — просто как липучка. Потом — начало происходить слияние. Кончики пальцев Алекса, впившиеся в ткань комбинезона спасителя, будто начали терять чёткость. Края размывались. Из-под кожи его собственных рук потянулись те же полупрозрачные, светящиеся нити, но теперь они не таяли. Они вплетались в ткань, в обугленные участки кожи спасителя, сшивая их воедино.


Алекс заорал, пытаясь оторвать руку. Она поддалась с противным, рвущимся звуком, но на его ладони и на груди спасителя остались тягучие, блестящие мостики из плоти и света, которые не рвались, а лишь растягивались, как резина.


— Перестань бороться, — звучал в его голове голос, и теперь в нём не было ни печали, ни усталости. Была неизбежность. — Мы — одно. Разные части одного целого. Отрицание и осознание. Боль и принятие. Брось. Стань целым. Проснись. Проснись. Проснись...


Спаситель обвил его руками. Настоящими, физическими руками. И там, где они обхватили спину Алекса, ткань его собственного комбинезона начала растворяться, открывая кожу. А кожа спасителя, обугленная и рубцовая, начинала терять свой цвет, становясь прозрачной, как воск, обнажая под собой... его собственную, здоровую кожу.


Между ними происходили не просто разрывы, а стирание границ. Ужас не от насилия, а от исчезновения самого себя как отдельной сущности. Палец спасителя касается его виска — и кончик пальца начинает течь, как мёд, вливаясь в кожу Алекса, и на её месте проявляется его собственный, чистый висок. Шрам на щеке спасителя тянется к его щеке, как щупальце, и, соприкоснувшись, рассыпается в пепел, оставляя лишь гладкую кожу.


Алекс бился, выл, но его движения становились всё медленнее, тяжелее. Каждый удар, каждое движение лишь ускоряли процесс. Он чувствовал, как его страх, его ярость, его память — и страх, ярость, память этого другого — начинают перемешиваться и обнажают простую истину - это всё одни и те же воспоминания и эмоции.


— Лёша! Лёша! Лёш... - кричал Алекс, пока губы его не стянулись воедино, заставив мычать сквозь слёзы, которые тут же вновь становились частью его тела, впитываясь в плоть.


— Как ты найдёшь брата — если себя потерял? Прими. Проснись, — громогласно звучало прямиком в сознании.


Он посмотрел в лицо спасителя в последний раз. Оно уже почти не было чужим. Сквозь слои шрамов и сажи проступали его черты. Его скулы. Его линия подбородка. Его рот, растянутый в беззвучном крике. И глаза... глаза стали его глазами.


— Прощай, Алекс, — прозвучало в его голове его же голосом. — И здравствуй.


Их тела слились в одну, пульсирующую, аморфную массу света, плоти и тени. Граница «я» исчезла. В этом кипящем котле не было ни Алекса, ни спасителя. Было осознание. Цельное, болезненное, абсолютное.


Корабль ожил. Заработали двигатели.


Вспышка.


***


Вот он день X.


Корабль плавно взял курс на космическую станцию. Некоторое время было оглушительно тихо. Затем в наушнике брата раздались взволнованные голоса. Лёха поднял руку, требуя, чтобы тишина стала абсолютной. Нахмурился даже пуще прежнего. В глазах его отразилось не просто беспокойство — холодный, мгновенный расчёт.


Алекс видел, как пальцы брата побелели, вцепившись в штурвал. Он с трудом уловил обрывки фраз: «Диверсия... база атакована... угроза ядерного удара... возвращаться некуда... выпущены самонаводящиеся ракеты... да хранит вас бог...»


— Чёрт... Живо надень шлем! — рявкнул Лёха. Но это был уже не выговор. Это был приказ на грани срыва. В его голосе металлом звякнула та самая интонация, которая вмиг стирала все шутки — интонация, знающая, что секунда промедления убивает.


Алекс рванулся к шлему, но тут корабль тряхнуло — не от мусора, а от резкого, спасительного манёвра. Лёха рванул штурвал на себя, пытаясь изменить вектор. Алекс не удержался и влетел головой в корпус. Вспышка боли. Затем — оглушительный рёв сирены. КРАСНЫЙ. Весь пульт залила алая подсветка ровно в тот момент, когда кровь из рассечённого лба стала заливать Алексу глаза. На главном экране расцвели три роковых, алых треугольника. Система опознавания выдала сухую, безжизненную строку: ВХОДЯЩИЕ. КЛАСС: ПРОТИВОКОРАБЕЛЬНЫЕ. ВРЕМЯ ДО ПЕРЕХВАТА: 00:01:22.


— Лёха, что... — начал Алекс, но взгляд его стал гаснуть, и он бессильно свалился на пол.


— Саня! — Лёха бросил приборы. Нацепил на брата шлем и куда-то настойчиво потащил. — Слушай меня, — голос Лёхи был низким, быстрым, как стук метронома. В нём не было страха. Была ледяная, страшная ясность. — Нет времени, братишка. Прошу тебя — живи. Живи, Сань.


На груди у Алекса щёлкнули ремни. Алекс пытался отстегнуться, но брат уже развернулся к нему. Его лицо за стеклом шлема было маской из напряжённых мышц и смертельной сосредоточенности.


Его глаза встретились с глазами брата. И в них, сквозь сталь, на миг проглянуло что-то другое. Нежность? Скорбь? Принятие.


Время на таймере истекало. Ракеты были совсем близко. Нужно было увести их за собой, чтобы не пострадала капсула.


Лёха рванул рычаг аварийного люка за его спиной. Люк с шипением ушёл в сторону, открыв тёмный провал шлюза и прижатую к нему крошечную капсулу.


—Нет! — Алекс бился, но брат был сильнее. Он впихнул его в тесное нутро капсулы, не глядя на его лицо, не слушая криков. Его движения были жёсткими, безжалостными, как работа хирурга, отрезающего гангрену. Последнее, что Алекс увидел перед тем, как перед лицом захлопнулся толстый иллюминатор, — это взгляд брата. Не злой. Не яростный. Пустой. Как у человека, который уже мысленно здесь, в этой кабине, умер. Он читал на его губах «Отче наш». Рука брата судорожно шарила по груди в попытках отыскать крест.


Лёха ударил кулаком по внешней кнопке. Люк капсулы захлопнулся с глухим щелчком блокировки. Аварийная система спасения экипажа направила её к земле. Капсулу, как гальку из рогатки, вышвырнуло прочь от обречённого корабля.


Через стекло Алекс, теряя сознание, видел, как брат разворачивается, бежит к креслу, хватается за штурвал. Затем обрывистыми картинками. Корабль меняет курс, удаляясь всё дальше, а точнее удалялась капсула с Алексом. Вот он делает несколько манёвров. Первый взрыв. Россыпь обломков. Но корабль всё ещё цел и уносится вдаль. Алекс готов был поклясться, что слышал крик брата, что разносился на всю эту пустоту, что человек пытался наполнить смыслом. Крик, который не оставлял надежды. Крик человека, который бы ни за что не сдался. А затем та самая вспышка последняя. И обломки корабля улетают в сторону от обзора Алекса.


Его глаза закрываются. Его мир взорвался.


Тишина. Абсолютная. Капсулу крутило. Алекс не кричал. Он смотрел в темноту, где только что был его брат, и чувствовал, как что-то огромное и невыносимое рвётся у него в груди. Но слёз не было. Был только шок. И нарастающий, всепоглощающий грохот — не снаружи, а внутри черепа. От удара. От перегрузок. От того, что он только что увидел.


***


Сознание вернулось не вспышкой, а медленным, тягучим наплывом, как смола. Сначала — холод. Пронизывающий, мокрый холод вдоль спины. Потом — боль. Тупая, всеобъемлющая, будто его переехал бульдозер и оставил под прессом. И только потом — звук. Но не гул систем корабля. Чистый, звонкий, настойчивый. Журчание. Совсем близко.


Алекс открыл глаза. Правый с трудом подался от запёкшейся крови, которой было залито лицо.


Над ним было не переплетение труб. Были голые, мокрые ветви на фоне грязно-жёлтого, светлеющего неба. Он лежал на спине, наполовину погружённый в ледяную воду мелкого ручья. Его капсула — вернее, её искорёженная, дымящаяся половина — вонзилась в противоположный берег, словно пуля, сломав несколько молодых сосен. Воздух пах хвоей, и землей. С привкусом спасительной, реальной тишины. Такой не идеальной. Не космической. Земной.


Вода. Птицы. Спаситель? Спасительная ложь.


Щелчок. К чёрту грёбаный шлем. Алекс с трудом перевернулся на бок, коснувшись лбом мутной воды. Реальная боль. Каждый мускул кричал в ответ. Губы жадно припали к ледяной жидкости. Горло обожгло холодом. Дрожащая рука зачерпнула воды несколько раз, умывая лицо. Сознание с трудом, но принимало истинную реальность.


Он сидел так ещё какое-то время. Всхлипывал, прикрывшись ладонями. Смывая слёзы ледяной водой, чтобы убедиться что он вновь не погружается в ловушку своего разума.


Выпрямился. Рассеяно проводил взглядом сорвавшегося с ветки и улетающего прочь жаворонка. Поднялся с трудом. С третьей попытки.


Выкарабкиваясь на берег, он ухватился за обломанный корень, подтянулся. Рука стонала от боли так, что он едва удерживался. Но земля под пальцами была реальной. Твёрдой. Мокрой. Настоящей. И это придавало сил.


Он плакал. Вернее - слёзы текли сами, горячие и солёные, смешиваясь с водой ручья на его лице. Он плакал не от боли. Не от облегчения. От осознания.


Алекс поднялся на ноги, шатаясь, словно старик. Он стоял, опираясь о холодный, мокрый бок капсулы, и смотрел на неё. На её развороченный корпус, на сорванный люк. Его потенциальная несостоявшаяся могила.


Нужно было сориентироваться.


Высшая точка. Капсула. Её спина торчала из земли, как курган.


Подъём был пыткой. Металл скользил. Он цеплялся пальцами за щели в обшивке, упирался ногами в сломанные ветки, чувствуя, как в виске с каждым ударом сердца стучит та самая, знакомая боль, но на этот раз реальная. Наконец, он вскарабкался наверх, лёжа на спине на ещё тёплом от трения металле, и просто дышал, глядя в небо. Жёлтое. Как синяк.


Алекс медленно поднялся на колени, потом на ноги. Покачиваясь, сделал несколько шагов. С трудом дыша раскрытым ртом. Чувствуя привкус земли и хвои с послевкусием крови.


Осмотрелся.


Лес. Сосновый, редкий, уходящий вдаль волнами холмов. Слева — темнела ложбина, где петлял ручей. Справа — лес смыкался гуще. Прямо по курсу, за полосой поваленных его падением деревьев, местность шла на подъём.


Он сполз с капсулы и пошёл, спотыкаясь, к этому подъёму. Ноги вязли в мягкой, хвойной подстилке. Он шёл, не думая, ведомый инстинктом, вбитым когда-то отцовским голосом через брата. Шёл, превозмогая желание упасть. Он боялся надолго закрывать глаза или щурится от солнца, чтобы вновь не оказаться дрейфующим жаворонком.


Холм оказался невысоким. Но для ослабшего тела его покорение вышло не лёгким. Последние метры он почти полз, хватая руками чахлую траву. И вот он на вершине.


Сорвал травинку. Сжал зубами. Почувствовал сладковатый, свежий привкус. Отдышался. Поднялся, стиснув зубы от боли, опираясь о колени. Выпрямился, резко выдохнув.


Панорама.


Сзади, за спиной, лес, ручей, его дымящаяся капсула-надгробие. Слева — ещё холмы, покрытые таким же лесом. Справа — далёкая, блестящая на горизонте полоса. Река.


А впереди... впереди были очертания, что он смутно разбирал сквозь режущую глаза боль, выхватывая лишь по силуэту за раз, часто моргая, чтобы собраться с силами. Смутные, знакомые, проступающие из утренней дымки. Силуэты башен. Контуры мостов. Призрачные квадраты районов. Его город. Тот самый, над которым они летели, набирая высоту, в своём первом и последнем совместном полёте.


Он стоял и смотрел. Сердце в груди билось медленно, гулко, как колокол по мёртвому.


Его взгляд, скользя по знакомому силуэту, машинально искал ориентиры: вот телебашня, вот шпиль старого института... И остановился.


На том месте, где должен был быть шпиль, теперь было нечто иное.


Из самого сердца города, из района порта, медленно, неотвратимо, как невероятно медленный вздох гиганта, поднимался в жёлтое небо столб. Не дыма. Нечто плотнее, с чёткими, клубящимися гранями. Он рос на глазах, разворачиваясь вверху в идеальную, чудовищную полусферу.


Это была не галлюцинация. Это было здесь и сейчас. В его реальности. В реальности, которую купил для него брат ценой своей жизни. В реальности, в которую он такс стремился вернуться, чтобы…жить.


Алекс стоял на холме, и ветер, которого он раньше не замечал, трепал его мокрые волосы. Он смотрел на этот растущий цветок апокалипсиса и не чувствовал ничего. Пустоту. Как будто всё, что могло чувствовать, уже сгорело в том космическом кошмаре.


И тогда пришёл грохот.


Не сразу. Сначала — далёкий, подземный рокот, от которого задрожала земля под ногами. Потом — нарастающий гул, как будто к небу рвётся сам воздух, раздираемый по швам. Гул перешёл в рёв. В скрежет. В абсолютный, вселенский шум, заполняющий мир до краёв, вышибающий мысли, стирающий память. Ядерный гриб стремительно разрастался.


Руки Алекса, опустились. Совсем. Пальцы разжались. Травинка свалилась с губ. Всё напряжение, вся воля, державшая его на ногах, ушли. Он не побежал. Не упал. Он просто стоял. Маленькая, тёмная фигурка на фоне бегущего на него вала пыли и смерти.


Он был жаворонком, который залетел слишком высоко. Который дрейфовал в своей собственной пустоте в попытках спастись. И который упал. Прямо в эпицентр. Его песня кончилась. И был ли в ней вообще смысл? Остался только последний, немой взгляд на мир, который брат ему подарил, но на самом деле — лишь отсрочил для него смерть на несколько минут.


Алекс стоял, широко раскрыв глаза, стараясь не жмуриться. Чтобы не показать страха — будь безумцем. Лёгкая улыбка повисла на его губах.


Первая волна докатилась до него за миг до звука. Она не обожгла — испарила. Полимер скафандра, кожа, мышцы, кости — всё обратилось в пепел за долю секунды, смешавшись с пылающим воздухом.


Его сознание, устроившее ему многочасовой спектакль с дрейфом и спасителем, не успело даже зарегистрировать боль. Оно просто прекратилось. Обнулилось.


Ни отца. Ни брата.


Ни спасителей.


Ни спасённых.


Ни времени на осознание…


Реальность – это когда вселенная к тебе безразлична.




Дмитрий Чеготаев

11.02.2026

© Д. Чеготаев, 2026.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги