Друг познается в таверне

– Знаешь, я же и подумать не мог, что у тебя может быть непереносимость муаракских ягод… Ты ведь и не такую, бывало, дрянь пробовал, и ничего…

Давин Черемша, определив своей подушкой барную стойку, грустно, чуть затуманенными глазами смотрел на опустевшую бутылку рома. Последние несколько часов, в его сознании боролись две мысли: “Скорей бы умереть” и “Расцелую любой, попадись он мне только, сортир”. И как только сортир был обнаружен (у таверны с красноречивым названием “Откровение”, на границе двух враждующих рас), еще пару часов он искренне не желал с ним расставаться.

Взгляд, которым он на мгновение одарил Фойста, мог бы пробурить гору Таливар насквозь.

– Бог мой… Ты же понимаешь, что ягоды, будь они неладны – меньшее, за что я хотел бы тебя убить?

Давин Черемша, он же Мухобойка, путешественник-авантюрист с многолетним стажем. И самой большой его авантюрой было знакомство с Фойстом Ягелем…

Его аба – некогда камелопардовая, с золотистым оттенком, обшитая по краям воротника и подола зеленоватой лентой – нынче превратилась в грязную, обблеванную тряпку. Подол к тому же обгорел. Под ней обнаруживалась длинная рубаха-кандис, доходящая почти до колен. Сшитая из тонкого, льняного полотна, она была когда-то белой, но теперь приобрела стойкий оттенок загара – смесь песка, пота и крови, который уже не отстирывался. Походные ботинки с толстой и широкой подошвой, знавали лучшие времена.

Все в нем говорило о том, что он бывалый путешественник. И, прежде чем остановиться здесь, он прошел немало лиг и пережил не одно приключение на пятую точку. Это была правда, но лишь отчасти. Весь его внешний вид и душевное состояние – результат вчерашних похождений.

Тот факт, что вчера у него был выходной и больше, чем на маленькую прогулку, он ни на что не рассчитывал – можно опустить.

– Non, je ne comprends pas(“нет, я не понимаю”). Если ты про муаракские холмы, то я тут совершенно не причем. Кто ж мог знать, что один из Муарак проснется именно в тот момент.

Тусклое сияние свеч вполне отчётливо обрисовывало все негодование, запечатленное на лице Давина.

Менестрель, заглянувший сюда часом раньше, тем временем, уже собрал вокруг себя небольшую толпу. Несмотря на свое увесистое тело, он взгромоздился на стол, и вполне удачно аккомпанировал негодованию Давина, исполняя нечто меланхоличное.

Правда ни Давин, ни Фойст, казалось, этого не замечали.

– В отличие от меня, ты, идиот, знал, что это не просто холмы, а живые существа! Я мог бы подготовиться.

– Да брось. Они спят циклами. И каждый цикл увеличивается с геометрической прогрессией. Ты даже не представляешь, как нам…

– Чтоб ты знал – мне все равно. Теперь все равно. – Давин угрожающе, указал пальцем в сторону своего разъеденного кислотой меча. Того, что лежал в мусорном ведре. – Это был мой любимый меч! – и добавил чуть тише. – Я его в карты выиграл.

– То же мне, malheur(“проблема”). У меня есть знакомый голементаль – так он кует мечи в сто раз лучше. Замолвлю за тебя словечко.

– Думаешь, меня только меч волнует? Кроме Муарак, ты натравил на нас ядовитых пчел Руа! Это было вовсе ни к чему.

– Я слышал их мед, помимо того, что самый вкусный, еще и с галлюциногенным эффектом. К тому же, смертность от яда этих пчёл – всего десять процентов.

– Да, потому что остальные девяносто умирают от их жал. В метр длиной!

– Но ты не умер? – жизнерадости полные штаны.

– К сожалению.

В этот момент гул голосов в таверне начал возрастать. Несмотря на расовое разнообразие обитателей заведения, в особенности, выделялись голоса именно этих двух посетителей: древня-пиротехника и водяного дворфа (именно их расы и затеяли вражду меж собой). Каждый из них пытался высказать нечто нелестное в адрес оппонента, повышая голос с каждым новым словом. От чего и толпа становилась громче, стараясь соответствовать среднему показателю шума.

– Mon ami(“мой друг”), я все еще не вижу повода для раздражения.

– А что насчет ломпиров?

– Вообще-то, ты вместе со мной упал в их логово, когда мы убегали от пчел.

– Но именно ты посчитал, что погладить их будет хорошей идеей. А ведь они казались вполне безобидными до тех пор.

– Я думал все любят, когда к ним проявляют ласку.

– Если ты не заметил, у них были иглы по всему телу.

– И что?

За их спинами, как раз, когда словарный запас противоборствующих лиц начал иссякать – обмен мнениями обо всей родословной друг друга плавно перетек в потасовку. Причем, насколько можно судить, зачинщиком стал менестрель.

Давин выпросил у бармена еще одну бутылку рома. Не церемонясь, он отпил из горла.

– Да то, что от твоих ягод у меня все еще саднит язык и хочется пить. – обратился он к потолку, разглядев в нем более понятливого собеседника, и продолжил. – Не успеваем мы избавиться от одной проблемы, как ты, весьма великодушно, находишь новые.

– Мне кажется, проблемы – это сильно сказано.

– Тебе кажется.

– Может, légère gêne(“небольшие неудобства”)…

Мимо них, не удостоенный внимания, пролетел столовый нож и вонзился в стену рядом с барменом. Бармен, прислонившись к стенке, решил понаблюдать за происходящим и оставить все на волю случая. Если бы у ножа были глаза или хотя бы толика чувства собственного достоинства, он бы, вероятно, оскорбился, заметив на себе абсолютно ничего не выражающий взгляд. Более того, ни один мускул лица бармена не соизволил сократиться, при том, что нож вонзился всего в паре дюймов от него.

– Напомни, я уже говорил тебе, что ненавижу, когда ты подражаешь заморскому говору?

– По меньшей мере, раз двести.

– Вот как?

– За прошлую неделю.

Один из посетителей стремительно вышел подышать свежим воздухом. Через окно.

– Припоминаю, припоминаю. Может это все от того, что дикое племя Сардийцев, считало каждое твое заморское слово оскорблением? – он нагнулся чуть ближе к Фойсту, ненароком увернувшись от чьей-то пролетевшей над ним руки. – И мы целую неделю бегали от них, потому что ты не мог просто заткнуться?

– Désolé(“извини”), я все еще в этом сомневаюсь. Как может кому-то не нравится столь красивый и романтичный язык? Должно быть, в них просто проснулся звериный инстинкт. В конце концов, они недалеко ушли от обычных зверей.

– До тех пор, пока ты не помешал мне, я вполне успешно налаживал с ними контакт. Я почти научил их играть в шашки.

– Мне кажется, ты чересчур пессимистичен.

Ром, тем временем, старательно заканчивался.

– Да неужели.

– Будто бы ты никогда не ставил нас в затруднительные положения.

– Не помню такого.

– Как насчёт Топи? Месяцем раньше. Даже я знал, что не стоит идти туда без денег. А с деньгами тем более.

– Я был пьян и не различал дороги.

Один из участников потасовки – по всем признакам Доркский рептилоид – решил присоединиться к Давину и Фойсту, расположившись рядом за барной стойкой. Правда, в бессознательном состоянии.

– А зловонный лес? Мы заблудились и нас пытался съесть гриб-людоед, потому что ты спутал его с мисс Черемшой.

– Тогда я, скорее всего, тоже был пьян.

– Mon ami, тебя это нисколько не оправдывает. Но при этом, я никогда тебя ни в чем не винил. – Фойст встал, стараясь придать своим словам больше воодушевляющих нот, и в этот момент его табурет снёс какой-то, летящий со скоростью света, гоблин. – Разве не здорово преодолевать, казалось бы, непреодолимые препятствия? Разве ты не авантюрист? Разве это не в твоем духе?

Тут алкоголь дал о себе знать, перехватив инициативу владения языком Давина:

– Знаешь… Может ты и прав…

Давин боролся с двумя бутылками рома в своем организме, но очевидно проигрывал из-за численного превосходства противника:

– Наверное… Нет… Действительно… Раньше от моих авантюр было одно только название. – он тяжело вздохнул, очевидно, устал сопротивляться. – Но как только появился ты, я перестал успевать думать о… целес-сообрас-зности… того или иного приключения. Я просто старался выжить. – кажется, сзади на кого-то упала люстра. – И знаешь, что самое печальное здесь? Мне нравится такой образ жизни…

– Я знаю. Parce que tu es mon meilleur ami(“ведь ты мой лучший друг”).

– Не смей больше никогда говорить на заморском языке.

– Как скажешь, pote(“приятель”).

***

Чуть позже, пару десятков побитых физиономий спустя, водяной дворф, которого звали Анатолий, во всей этой суматохе наткнулся на Давина и Фойста. Ещё через какое-то время и некоторое количество пропущенных кружек пива, дворф узнал, что Давин с Фойстом вчера ночью, чтобы согреться сожгли некий куст. Несколько метких вопросов и выяснилось, что то был куст мор’ровин – священный куст древней-пиротехников, на котором в этом году, согласно пророчеству должен был распуститься бутон черной парланеи.

По счастливому стечению обстоятельств, Давин с Фойстом успели заблаговременно уйти с места преступления, пусть они о том и не догадывались. А вот водяные дворфы, разместив в то же время неподалеку лагерь, как раз попали под горячую руку разъяренных древней. Те объявили дворфов своими заклятыми врагами и поклялись отомстить им, истребив весь их род.

Теперь, у Давина и Фойста, помимо прочих всевозможных неприятелей, появились еще две недружелюбные расы.