Дружба Народов и Царь полей

Грандиозная эпопея началось с того, что у беса Эйфеля украли картошку.

Не всю, конечно. Мешок, который он купил на рынке утром, стоял на крыльце, пока рептилоид открывал ломбард. А через пять минут, когда он вышел, мешка не было. Исчез. Будто сквозь землю провалился.

— Соседка, — позвал Эйфель, вглядываясь в пустую улицу. — Вы не видели, кто взял мой мешок?

Старуха выглянула из окна, покачала головой.

— Не видела, хозяин. А вы что, картошку на крыльце оставили? Так её теперь всякий унести может. У нас район, конечно, свой, но всякое бывает.

«ВсякиЕ бываЮт» — решил бес.

Эйфель вздохнул, вернулся в ломбард и достал запасной мешок из подвала. Картошки оставалось ещё на неделю, но осадок, как говорится, остался.

На следующий день пропал второй мешок. Эйфель на этот раз оставил его в сенях, запер дверь на засов, но утром засов был открыт, а мешка не было. Щупальца напряглись. Это было уже не случайное воровство. Кто-то целенаправленно охотился за его картошкой.

— Хозяин, — сказала соседка, когда бес пожаловался ей в третий раз. — Вы бы посмотрели, что у вас в подвале творится. Мне кажется, у вас там кто-то живёт.

— Кто? — не понял Эйфель. — В смысле, кто-то кроме меня?

— А я откуда знаю? — пожала плечами соседка. — Но запах странный. Как в зоопарке.

«Здесь везде зоопарк» — решил Эйфель — «главно быть по нужную сторону клетки».

Эйфель спустился в подвал, принюхался. Женщина была права: пахло не бетонным хранилищем — сыростью, картошкой, старой пылью. Пахло… лесом?

Бес проверил все углы, заглянул за стеллажи, под кровать. Никого. Но ощущение, что за ним наблюдают, не проходило.

«Козлы какие-то» -решил Эйфель, и специально даже крикнул:

— Козлы!

Ночью он не спал. Затаился в темноте, распустив щупальца по полу, чтобы чувствовать малейшую вибрацию. Ждал.

Ворыпришли под утро. Трое. Бесшумные, быстрые, скользкие. Эйфель почувствовал, как щупальца коснулись чего-то холодного и чешуйчатого. Он включил свет.

Напротив него замерли трое сатиров. Феи! Волшебный народец. Мохнатые брови, борода на весь подбородок. У одного за спиной болтался мешок — его мешок. С картошкой.

— Ага, — сказал Эйфель, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Попались.

Сатиры, попятились. Самый мелкий, с обломанным когтем на левой руке, выступил вперёд.

— Мы не крали, — сказал козел (или человек). Голос был хриплый, с акцентом, но разобрать можно было. — Мы… заимствовали. Временно.

— Временно? — переспросил Эйфель. — Два мешка? За три дня?

— Мы вернём, — засверкал носом сатир, и в его голосе прозвучала такая искренность, что Эйфель на секунду поверил. — Когда вырастим свою. У нас тут, понимаете, огород был, но ангелоиды затоптали. Думали, мы дикие. А мы не дикие. Мы из джунглей. Беженцы.

— Из джунглей? — Эйфель присел на табурет, чувствуя, что разговор принимает неожиданный оборот. — Так вы те самые… из южных районов?

— Из самых южных, — кивнул сатир мохнатыми бровями. — Нас там осталось немного. Те, кто не захотел воевать ни за анунака, ни за лулусцев. Мы просто хотели жить. Сажать картошку. Разводить кур.

— А теперь?

— А теперь нас травят. Ангелоиды говорят — вы без лицензии, гадюки говорят — вы территорию заняли, бесы вообще стреляют без предупреждения. Мы спрятались здесь, в подвалах. Ваш район тихий, добрый. Староста знает, она нас не выдаёт. А картошку мы… ну, мы думали, вы не заметите. Вы же богатый.

«Вашими стараниями не такой уж» — подумал Эйфель.

Бес смотрел на людей (или козлов), понимая что заставить шерстяных что-то сделать может быть затратнее, чем просто сдать их власти. Хотя он и есть власть. Он же правящий клас.

— Ладно, — сказал Эйфель после долгого молчания. — Мешки оставьте. Но картошку не возвращайте — отработаете.

— Как? — спросил мелкий, с надеждой.

— Вывески красить. Я один не справляюсь. А у вас, смотрю, руки правильные. Ну что, что волосатые.

Феи переглянулись. Тот, что с мешком, осторожно поставил его на пол.

— Мы согласны, — сказал бровастый. — Только… вы никому не скажете?

— Я же свой, — буркнул Эйфель. — Своих не сдаю.

Через неделю в районе появились новые лица. Сатиры из джунглей, небрежно замаскированные под людей меховыми штанами. Их оказалось не трое, а восемь, целая семья — помогали красить, таскать доски, чинить крыши. Тагаи привыкли, перестали шарахаться. Соседка организовала для них ужин в складчину. Мясник Базил подарил старый планшет, чтобы они могли смотреть новости и учить местные законы.

Эйфель уже начал думать, что всё наладилось, когда в ломбард постучали новые гости.

На этот раз их было двое. Высокие, стройные, с кожей, отливающей синевой, и глазами без зрачков. От них пахло солью и водорослями.

— Вы Эйфель? — спросил тот, что повыше. Голос был похож на шум прибоя — раскатистый, глубокий.

— Я, — настороженно ответил бес, распуская щупальца на случай драки. — А вы?

— Мы из океана. Нереиды. Наши предки жили здесь ещё до анунаков, когда Барбак был морским дном. Теперь мы вернулись.

— Зачем?

— За картошкой, — просто вздохнул второй, пониже ростом, но с более широкими плечами. — В океане её не растят. А мы пробовали — вкусно. Очень. Фри вообще отпад. А у нас на дне все вегетарианцы.

Эйфель почувствовал, как у него дёргается глаз.

— У меня не картофельный склад, —отрезал бес. — Я ломбард. Принимаю вещи, выдаю картошку в обмен.

— Мы слышали, — кивнул высокий. — И хотим предложить сделку. У нас есть то, чего нет у вас. Чешуя глубоководных рыб. Жемчуг. Кораллы. Всё это можно продать во дворце, там такие вещи ценят.

— А почему вы сами не продадите? — спросил Эйфель.

— Потому что нас во дворце съедят, — спокойно сказал широкоплечий. — Мы не бесы и не гадюки. Мы… другие. Для анунака мы враги, потому что не даём собирать нашу энергию. Для лулусцев — дичь. Для джунглевых — чужаки. А вы, — он посмотрел на щупальца Эйфеля, — вы свой. Нам сказали, вы своих не сдаёте.

Эйфель молчал. Щупальца расслабились. Он чувствовал, что это ловушка. Чувствовал, что начальство не одобрит. Чувствовал, что Конрад, если узнает, устроит разнос. Но ещё он чувствовал, что отказать не может. Очень уж ценные сокровища предлагают.

Стеклянные бусы, чешуя, перья.

— Ладно, — сказал он. — Давайте жемчуг. Я посмотрю, что можно сделать.

К концу месяца в подвале Эйфеля образовалась настоящая колония. Мохнатые сатиры обитали в правом углу, за стеллажом с конфискованными планшетами. Нереиды— из океана — устроились в левом, у старого холодильника (ныне сервер), где было сыро и прохладно. Прибавились ещё лулусские перебежчики — трое ангелоидов-дезертиров, которые отказались собирать энергию с тагаев и теперь прятались от своих же. И двое гибридов из Срага, которые, как выяснилось, не знали, куда себя деть после развала королевства. Татуировки со свиньей сводили всем подвалом.

Эйфель чувствовал, что теряет контроль над ситуацией. Каждое утро он спускался в подвал и находил там новых жильцов. Кто-то приносил картошку в обмен на кров, кто-то — жемчуг, кто-то — просто просил оставить до лучших времён. У всех что-то было, каждый что-то хотел.

— Это какой-то коммунизм, — сказал бес однажды соседке. — Это ночлежка народов. Для всех, кому некуда идти.

— А что в этом плохого? — удивилась женщина. — Вы, хозяин, посмотрите, что творится. Всех гонят, всех запрещают. А у нас — тихо, спокойно, картошка есть. Пусть живут. Лишние руки не помешают.

Лишние руки действительно не помешали. Нереиды помогли починить канализацию, которая текла ещё с довоенных времён. Шерстяные наладили огород на пустыре за домом — посадили картошку, морковь, свеклу, приволокли осла, на котором пахали. Лулусские ангелоиды, которые разбирались в технике, починили старый генератор, и в ломбарде наконец-то появился постоянный свет забесплатно. Гибриды из Срага, оказавшиеся хорошими плотниками, сколотили новые стеллажи и даже сделали красивую полку для вывесок. Они платили салом, происхождением которого Эйфель не интересовался.

Но спокойствие длилось недолго.

В пятницу, когда Эйфель как раз заканчивал красить новую вывеску для швейной мастерской, к нему пришли как всегда трое. Двое знакомых: Ангелоид с ванильным лицом, бес из отдела контроля. Незнакомец: гадюка в чёрном плаще.

— Эйфель, — сказал бес, не здороваясь. — У нас проблема. Ваш подвал превратился в перевалочный пункт для нелегалов. феи, нимфы, нелегалы, черт знает кто — это всё зафиксировано.

— Я никого не прячу, — развел руками Эйфель. — Они сами пришли. Я даю им кров в обмен на работу. Это легально.

— Это не легально, — отрезал гадюка. Голос у него был скользкий, как чешуя. — Согласно кодексу, любой рептилоид обязан иметь регистрацию и лицензию. У ваших постояльцев нет ни того, ни другого. У них… у них и крови нашей нет!

— А у меня есть? — спросил вдруг Эйфель.

Гадюка открыл рот, чтобы ответить, но ангелоид с ванильным лицом его опередил:

— У вас есть. Но это не значит, что вы можете…

— Я все могу, — перебил Эйфель. — Я люблю свою страну. Они любят мою страну. Мы сажаем картошку, красим вывески, чиним крыши, даже катаем на осле. Какой от нас вред? Может быть, вы не любите нашу страну?

— Вы создаёте прецедент, — сказал бес. — Если все начнут так жить, система рухнет.

— А может, системе пора рухнуть? — тихо спросил Эйфель.

Тишина повисла тяжёлая, густая. Гадюка зашипела, бес побледнел, ангелоид опустил глаза.

— Это крамола, — сказала наконец гадюка. — За такие слова…

— За такие слова меня уже штрафовали, — спокойно сказал Эйфель. — И выговор объявляли. И премию давали. Я как-то привык что на одно и тоже всегда реакция разная. Женщина, вам что, впервой?

Эйфель встал, расправил щупальца. На крыльцо высыпали его постояльцы — шерсть, нимфы, лулусцы, гибриды. За ними — староста с мясником и кузнецом. Потом подтянулись другие тагаи. Вся улица заполнилась народом.

— Вы чего? — спросил мясник Базил, вставая рядом с Эйфелем. — Опять к хозяину с проверкой? Он же всё по закону делает. Мы сами видели.

— Это не ваше дело, — попытался возразить бес.

— Наше, — отрезала староста. — Хозяин — наш. А кто к нему с неправдой — тот и к нам.

Гадюка сверлила взглядом толпу, Эйфеля, его щупальца, которые медленно, но уверенно расползались по крыльцу, занимая всё больше места. Потом посмотрел на ангелоида. Тот развёл руками.

— Мы вернёмся, — сказал гадюка, пятясь. Едва не запуталась в полах своего плаща.

— Возвращайтесь, — кивнул Эйфель. — Картошку дадим. Свежую. Урожай хороший.

Комиссия ушла. Эйфель остался стоять на крыльце, чувствуя, как щупальца медленно успокаиваются.

— Хозяин, — кивнула староста, — а вы не боитесь? Они же придут снова. С подкреплением.

— Нет, — сказал он. — Эти — пусть живут. А мы как-нибудь… выкрутимся.

Через неделю пришло письмо. Не официальное, с золотым тиснением, а обычное, от руки. Эйфель узнал почерк ангелоида с ванильным лицом.

«Эйфель, — писал ангелоид. — Мы провели совещание. Ситуация сложная. С одной стороны, вы нарушаете как минимум семь пунктов кодекса. С другой — ваш район показывает рекордные показатели лояльности тагаев и рекордный сбор позитивной энергии. Негативной — тоже (от бесов которые не хотят к вам идти). Конрад лично заинтересовался вашим „экспериментом“. Решение: ваша колония получает статус „экспериментальной площадки по интеграции нестандартных элементов“. Это значит, что вы официально можете держать у себя кого угодно, при условии, что они работают и не нарушают общественный порядок. Поздравляю. Вы снова получили премию. И выговор. За самовольное создание прецедента. С уважением (без иронии, в этот раз точно), (подпись неразборчива)».

Эйфель прочитал, усмехнулся и отложил письмо. Потом вышел на крыльцо, где его уже ждали.

— Ну что, хозяин? — спросила староста с пирогом. — Опять ругали?

— Ругали, — кивнул Эйфель. — И премию дали. Как обычно. Гуляем.

— А картошка? — спросил мелкий сатир из джунглей, тот самый, который первым полез за мешком.

— Картошка наша, — сказал Эйфель. — Сажайте больше. Кормить теперь будем не только себя. Весь аул свой зовите и коз не забудьте. Я теперь царь полей.