Дружище

Воротишься на родину. Ну что ж…

И. Бродский

– Ну что, с возвращением тебя, – сказал он с легкой кривой иронией, и напряженно, по слогам, процедил, – дис-си-дент. Оглянись, – он повернулся, махнул в сторону пузатого лампового телевизора, неизвестно с каких времен стоявшего на своих четырех в ближайшем углу. – За все эти годы здесь ничего не изменилось. Тебя ждало. – Он сделал натянутую улыбку, взял бутылку водки и начал разливать по стопкам. – Ну что, дружище, сыграем в русскую рулетку? Алкогольную, а? – И снова ухмылка. – Да ты не молчи, дружище, скажи хоть что-нибудь. Ну хоть полсловечка! Или я тебе язык прежде времени вырезал, а? – И он громко, гортанно захохотал.

Наполнив одну за другой четыре стопки, он внезапно перестал смеяться. Наоборот, начал дергаться и нервно бить себя по карманам, чего-то ища. – А! Вот и она, смотри! – напряженно выдохнув, и как-то особенно, зловеще, улыбнувшись, он вытащил странной формы маленький пузырек и намешал его содержимое в одну из рюмок, – на удачу, – и он пристально, не мигая, посмотрел на собеседника. – Ох, мы с тобой, дружище, повеселимся сегодня. Зажжем, ей-Б-гу! Так зажжем, что ад нам потом раем казаться будет, я тебе обещаю! – Сказав это, он приблизил к диссиденту лицо, потряс в воздухе пустым пузырьком, и спрятал его в карман.

Потасовав на столе, подобно уличному наперсточнику, стопки, он поднял на собеседника глаза, – ну что, погнали? Если не возражаешь, я первый, – и, взяв не глядя первую попавшуюся стопку, высоко поднял ее, быстро произнес – за Родину! – и выпил залпом. Собеседник тяжело молчал (или ему показалось?). В тишине, как будто забыв на мгновение про своего молчаливого друга, он поставил оба локтя на стол и, запустив свои пятерни в свою же густую шевелюру, обхватил голову так крепко, словно хотел расколоть ее, как грецкий орех. – Наташку помнишь? – Начал он как-то зло. – Помнишь, конечно, помнишь. Как такую не помнить. Сохла по тебе. С того самого момента, как ты к ней впервые подошел, помнишь!?, она вцепилась в твой рукав, и даже сказать ничего не могла. Ты тогда уехал из страны, толком с ней даже не попрощался. «Меня попросили отсюда» – бросил ей три слова, как кость собаке, и уехал. А с ней знаешь, что потом произошло? Знаешь?? – он говорил все это, не отрывая локтей от стола, глядя в советские, уже выцветшие, узоры клеенки, постеленной на столе, словно бы среди них были какие-то шифрованные подсказки о том, что все-таки произошло с Наташкой. – А я тебе расскажу, расскажу! Она писала тебе письма. Все ждала, когда ты ответишь. Почти до самых родов ждала. Верила, что сын будет. Твоим именем хотела назвать, хотя из-за тебя и из-за ребенка этого ей жизни спокойной ну никак не давали. А она всё терпела. И ответа от тебя ждала. Вот так. А когда схватки подошли, она скорую вызвала, да не дождалась, и… и повесилась. – Он поднял голову, – молчишь? Молчи, молчи, да только очередь свою не пропускай, – и он кивнул в сторону стопок, – давай, выпей за любовь. – Одна из стопок взлетела в воздух, и уже в следующее мгновение резко вернулась на свое место. – Живой? Ну вот и славно. Теперь мой черед, дружище, мой черед, – он взял стопку, и ему вдруг почудилось, что во взгляде напротив он поймал какую-то злобу и презрение; этот взгляд обжог его так сильно, что он закричал, и шея от крика покрылась красными пятнами, и вены на ней, словно ударенные током кольцевые черви, вытянулись в струнку и сильно вздулись: – Ааааа!! Черт тебя дери! Чего ты вылупился, а? Есть что сказать, что ли? А, понимаю! Хочешь сказать, что вру я всё, и не так всё это было совсем, а? Ну что ж, давай, говори. Давай! Значит не было в твоей жизни никакой Наташки, а? И влюблен в нее ты не был тоже, выходит? А! Всё же был влюблен, но подойти к ней так и не решился? Ни тогда, ни позже. Понимаю. – Он резко встал из-за стола и от этого движения табурет испуганно, но быстро отполз в сторону, запнулся о торчавшую из пола, как черная клавиша между до и ре, истёртую дощечку паркета, и, жалко завывая, завалился на бок. – Понимаю, ты думаешь, что я сошел с ума. Но нет, не сошел! Знаю я, что ты не подошел, да только в том-то, дружище, и проблема, что ты тогда не подошел! Понимаешь! И в том, что уехал. Что один уехал! А теперь она без тебя прекрасно живет. Замужем, и сын у них, уже взрослый, просто по случайности твой тезка. Вот так! – и он от злости швырнул не выпитую стопку в зеркало. Стопка, оставив на зеркале трещины, медленно разлетелась повсюду, окропляя все вокруг водкой, как святой водой. На столе осталась еще одна, он посмотрел на нее, плутовски ухмыляясь, – а ты здорово поймал меня, дружище! Молодец! Ну что ж… мой черед пить, значит, и последняя стопка моя. – Он поднял ее высоко, внимательно разглядывая разбитое трещинами лицо собеседника, – не поминай лихом, диссидент, и до встречи в следующей жизни! – Он чокнулся с отражением, и выпил залпом.

Внутри все горело. Адски. Лёжа рядом с табуретом, он корчился так, что казалось хочет стать эмбрионом, и родиться обратно в мать или даже еще дальше – во тьму. И тьма не заставила себя ждать – в давно забытой квартире вскоре вновь наступила ночь. Навсегда.