Другим путем

Дальше ехали в полном порядке: я сам на лошади, мой дорожный товарищ — тоже, и невидимый сейчас дух-покровитель — как мы, но верхом на телеге.

— Мне надоело занимать седло, — пояснил Хетьяр немногим ранее. — Вроде и память предков, и дорожная сноровка… Надоело.

— Как поступим? — спросил я из вежества.

— Как и прежде, — предложил сын Сигурда, — но иначе. Вот телега: привяжем же к ней оставшихся лошадей — вместе с той, что взяли в недавнем бою!

Так и поступили.

Сонур, сын Эрика, не вмешался — верно, решение мое и наше счел уместным.

Ольд, сын Брауи, не возразил — не мог, пребывал в беспамятстве.

Других мнений не слушали: кто в здравом уме всерьез спрашивает лошадей?

Прибыли к развилке: одной из многих, привычных в этих теплых краях.

— Слишком часто ветвится полуденный путь, — обратился я к тому из спутников, что был жив и пребывал в полном сознании. — Отчего так?

— Спроси ты об этом луну назад, — охотно откликнулся Сонур, — я бы ответил: так заведено. Теперь же полагаю иначе.

Мне стало интересно. Прислушался и тот, кто был прозван при жизни Строителем, и даже лошадь, ставшая добычей пира воронов, как-то по-особенному сложила уши.

— Это бездумие, Амлет, — продолжил сын Эрика. — Неумение подумать наперед, да и нежелание так поступать! Скажи, вот в родных краях — твоих и моего отца — не принято же бить рядом несколько трактов?

— Никогда такого не было, — согласился я. — Может, будет после, но не при нашей жизни. Всего один тракт ведет от Рейкьявика к Исафьордюру — я ходил тем несколько раз.

— Хороша ли дорога? Есть ли на ней развилки? — вопросил второй ульфхеднар нашего войска. — Как поступают жители, если им надо попасть в местность, лежащую в стороне от торного пути?

— Вдоль единого тракта есть дороги поуже и покороче, — немного нехотя признал я. — Они и ведут к малым поселкам, деревням и даже хуторам. Сказать по правде, переходя с дороги на дорогу можно добраться с самого полудня Ледяного острова на самую его полночь. Долго, петляя, теряясь в пути, но — можно. А! Еще за проезд по тем тропам никто не возьмет с путника ни денег, ни других ценных вещей!

— А тракт? — не на шутку заинтересовался Сонур. — Надо ли платить за путь по нему?

— Да, пусть деньги и небольшие, — кивнул я. — Не серебро, достанет и меди, если караван твой не слишком велик. Но на ту медь зарывают ямы, отводят дождевую воду, а у самих городов даже чистят снег!

— Снег, — мечтательно проговорил сын Эрика. — Я видел снег. Два, нет, три раза — за целую жизнь.

— Вернемся домой, — посулил я, — увидишь и снег, и лед. Вволю увидишь, сколько захочется.

— А мы вернемся? — обеспокоился мой спутник. — Ты это наверное знаешь?

— Если будет на то воля Высоких, — немного туманно ответил я.

Дальше было просто, и Сонур пояснил то образом понятным.

Сначала — местный житель не умеет думать наперед, о чем Эрикссон уже сказал.

Из неумения думать рождается лень ума — будто мышца, которую ты давно не утруждал работой, теряет силу и становится заместо того дряблой.

Лень ума ведет к тому, что всякую работу приходится делать несколько раз.

Местные — из тех, кто поумнее — называют такое обезьяньей сноровкой. Дескать, глупый зверь, многим схожий с человеком, только и будет, что переделывать уже выполненное — не умея сразу сделать хорошо.

От того дороги и ветвятся — даже и тракты.

— Это и вправду глупо, — согласился я. — Больше работы — совсем дурной. Зря занята земля, на которой можно было бы вместо того растить хлеб, виноград или репу.

— Земли, — возразил мне Сонур, — здесь много, и родит она хорошо…

Тут вмешался Хетьяр: ему надоело ехать без дела.

— О том, как родит местная земля, — сказал он в своей всегдашней ехидной манере, — расскажи пахарям, одетым в лохмотья и не каждый день едящим досыта. О том, как много той земли — владетелям, затевающим безобразные свары ради каждого клочка последней. Еще лучше — никому ничего не говори — сойдешь за умного.

— Так и поступлю, — насупился сын Эрика: не пожелал зря спорить с духом давно умершего человека.

Путь за беседой проходит скорее: вскоре пред нами предстала развилка дорог.

— Здесь можно пойти направо, но тогда мы отправимся прежней дорогой, — напомнил Хетьяр, припомнив, верно, рисунок этих земель. — Или прямо, но тогда мы выйдем к морю.

— Взяв левее, — догадался я, — мы встанем на тот самый путь, что ты назвал «другим»?

— Вспомни, Амлет, — невпопад, как это часто с ним бывает, вопросил прозванный при жизни Строителем, — ведь Снорри Ульварссон учил тебя менять пути!

— Конечно! — догадался я почти что сам. — Недаром моего наставника зовут Белым Лисом: он изрядно поднаторел в деле путания следов… Научил чему-то и меня. Едем прямо!

Встали ночевать, разожгли костер, приготовили пищу.

Мыть котел выпало Ольду Браерссону — не по пленному его положению, а просто по очереди: пищу варили на всех, не считая Хетьяра, в еде нужды не имеющего.

Ольд не возражал — взял котел, спустился к реке.

Сопровождать недавнего противника выпало Сонуру, и тот пошел, хотя мог бы не ходить — по почтенным летам своим.

Всяк труд торного пути да лежит на плечах юных… К примеру, моих.

Добр тот, кого прежде звали Бонаволунтас, добр и нравом похож на меня самого.

Сонур кроток и незлобив — даже врага бьет насмерть без единого злого слова, сказанного в сердцах. Случись же зряшная обида, ульфхеднар полудня может даже извиниться — после того, как противник надежно испустит дух.

Тяготы дороги Сонур делит поровну: вот, как сейчас.

— Поговорим? — Хетьяр, сын Сигурда, прозванный при жизни Строителем, мой дух-покровитель и лучший друг, развеялся в воздухе. Это он нарочно — зачем показываться вьяви тому, кто и так постоянно тебя слышит и ощущает почти так же верно, как себя самого?

— Мысль твоя, начинать — тебе, — согласился я.

— Хорошо, — решил незримый, начал же со своего: пойди пойми, о чем и как думает тот, кто уже умер. — Это мы правильно сделали, что обменяли тяжести на заемное письмо. Сейчас нам пригодится вся ловкость лошадиных ног, и телега может стать помехой. Предлагаю ее продать!

— Свернем сначала с торного пути, — предложил я, подумав. — По тому, что из имущества мы продадим в дороге… Путь наш так станет виден куда вернее, чем по глупым сказкам случайных видоков.

— Деть бы еще куда-нибудь пленного, — напомнил Хетьяр. — Пусть он и выглядит хорошим человеком, да и кажется — таким же, но нет у меня к нему полного доверия. Не хочу, чтобы он знал, куда мы свернули с тракта.

Дух прав: в самом деле, не делить же тяготы пути с тем, кто во всякий момент имеет на тебя умысел — что острый нож! Или не имеет, но может иметь.

— Давай поступим по-доброму, — предложил я. — Убью сына Брауи одним ударом копья!

— А что, можно еще и по-злому? — несколько опешил сын Сигурда: будто и не знает полуночной меры добра и зла.

— Можно, — согласился я, — но я так не хочу. Резать глотку спящему, да тебе доверяющему…

— Возможность «не убивать совсем» ты не рассматриваешь? — немного глупо спросил дух, верно, имея в виду продать пленника в трэлли.

Знать бы заранее, о чем на самом деле помыслил тот, кого при жизни прозвали Строителем…

Спали спокойно: на ночь пленному связали и руки, и ноги.

— Ты в своем праве, Амлет, сын Улава, — сказал на то ирландец. — Я не могу дать тебе честного слова в том, что не сбегу среди ночи. Ты бы и сам так не поступил!

— Вот и хорошо, — решил я. — Но утром нас ждет разговор.

Стало светать: это вепрь Гуллинбурсти полез на небесный свод.

Мы все проснулись и встали — не считая Хетьяра, который никогда не дремлет, да лошадей, что спят стоя.

Ночью бывает так: ты ворочаешься с боку на бок, не умея уснуть, думая мысль — единую, но очень для тебя важную.

Потом засыпаешь, но мысль никуда от тебя не уходит: будто Вили, ас, что наречен Творцом Разума, не дает той ускользнуть из твоей головы. Так и спишь с этой мыслью, и видишь о ней сны.

Вот я: сочиняю саги, и лучшие из песенных концовок приходят мне в таких сновидениях!

На этот раз речь была не о песне — хотя когда-нибудь я и сложу сагу о том, как Ольд, сын Брауи, не был увлечен на другой путь.

Мысль о разговоре с пленником захватила меня с силой необычайной: я не выдержал и времени, что требуется на дорожный завтрак.

— Вот о чем я хотел сказать тебе, Ольд, — начал я, едва продрав глаза. — Мы не можем взять тебя с собой… Путь наш — не тот, которому нужно следовать иным свободным людям.

— Об одном прошу, — ответил Браерссон. — Убей меня, но не позорь! Не брей головы, не отнимай хорошей одежды…

— Амлет, — сгустился тот, что был прозван при жизни Строителем. — Скажи, а ты взаправду решился на то, чтобы убить пленника?

— Ой, кто это? — испугался Ольд.

Я не виню храбреца: не знай я о добром и веселом нраве сына Сигурда — тоже пришел бы в ужас. Духи, как известно всякому человеку, обычно злокозненны!

— Ничего не решился, — проворчал я. — Хорошо. Что ты предлагаешь?

— Отпусти его сейчас, — посоветовал дух. — Верни ему лошадь и оружие. Пусть едет своей дорогой.

— Сын Брауи должен мне виру, — ответил я. — За бессудное нападение! Не в обычае честных людей прощать подобное.

— Вира, вира, — сын Сигурда мнимо прошелся вперед и назад — будто мысль, пришедшая в призрачную голову, давалась особенно туго. — А! Возьми службой! Скажи мне, ирландец, — это он уже Ольду Браерссону, — есть ли в ваших краях такой обычай?

— Как не быть, — обрадовался тот. — Мне и самому приходилось отпускать пленных под честное слово и обещание службы. Верно, и мне самому Ллуд отплатит той же монетой!

— Ллуд — это тот, у которого котел? — немного подозрительно спросил я.

— Он! — заверил меня пленный. — Могу принести клятву…

— Сначала — попроси, — вдруг вошел в наш круг Сонур Эрикссон. — Так, как у вас это принято, на Зеленом острове, или откуда ты сам?

— Да, я десси! — горделиво подбоченился сын Брауи.

— Если бы мне это что-то о чем-нибудь говорило, — как бы в сторону произнес Хетьяр. — Но пусть. Проси!

— Отпусти меня из плена, Амлет Улавссон, — вежливо сказал ирландец. — В скором времени я тебе пригожусь!

— Нормально, — решил Хетьяр. — Амлет, отпускай его. Он говорит искренне — по крайности, сам в то верит неотступно.

— Что же, мне и нож возвернут? — Ольд удивился и обрадовался разом — сам-то он ждал совсем иного.

— И даже топор… — я подумал немного, да и отменил слово, сказанное не до конца. — Нет, не топор. Меч.

Странно посмотрел на меня Браерссон, странно и испытующе, слова же иного не сказал, и меч — бывший свой же — принял с благодарностью: поцеловав губами перекрестие, вот как.

— Имущества с тебя не возьму, — решил я.

В самом деле: глупо считаться медяками, имея сотни золота, пусть и в счете ценной бумаги. — Сохрани все в память о даденом слове и моем добром отношении. Теперь же ступай, Ольд, сын Брауи: сим я, знатный скальд Амлет Улавссон, нарекаю тебе прозвище: отныне ты Ольд Две Свободы, под таким именем о тебе да поют!

— Надо увериться в том, что он взаправду уехал, — за едущим ирландцем я следил с высокого холма — тот очень удачно случился поблизости. Видно было далеко, да еще и я спел особую Песнь: ту, что делает глаз зорким и острым. Иной раз — и оба глаза, вот каков я искусник!

— Не сомневайся, — ответил мне Хетьяр.

Дух появился на холме сам собой — так, как он умеет и любит делать. Смотрел вдаль вместе со мной, прозревал же иное — может, прошлое, может, грядущее, может — просто так, поле до горизонта.

— Ну что, тронулись? — предложил я.

И весь наш фунд живых и мертвых согласился, что сказано верно и вовремя.

Телегу продали по дороге — нарочно свернув на закат и проехав так некоторое время. Пропустили две деревни, остановились в третьей, покупателя нашли сразу: несложно же продать дорогую и хорошую вещь по цене дешевой и негодящей!

Купец, что стал новым хозяином славной повозки, решил, верно, что два полуночных воителя попросту сбыли краденое…

— Стоило обидеться, — сказал я чуть позже. — Покупатель смотрел на нас так, будто задумал недоброе.

— Нам же лучше, — умудренно откликнулся Сонур Эрикссон. — Он, верно, подумал, будто мы живем с разбоя… Меньше станет о том болтать, да и сам скоро уверится: дал за телегу честную цену на соседнем торгу!

Сын Эрика прожил в этих краях всю свою жизнь — впятеро более долгую, чем моя. Он знает эти земли, понимает здешних людей и уверен в том, о чем говорит… Вот и я не стал спорить.

Лошадей же купцу не оставили — ни живых, ни волшебных.

Живые пригодятся самим, лошадемонов постановили держать в тайне и призвать по потребности — пока же отпустили тех пастись, что бы это ни означало.

— Расскажи нам, — потребовал я у сына Сигурда, — куда мы идем теперь?

Нам пришлось остановиться — сделать краткую передышку. Та требовалась не двоим живым хирдманам, но нашим лошадям: их следовало напоить и обиходить от жары. Хорошо хоть, хладное зелье, сваренное в колдовской деревне, дело свое делало: нам двоим было даже прохладно — невзирая ни на какую нашу мохнатость!

— Путь-то я проложил, — ответил мой дух-покровитель, — и он вполне хорош. Хотя и надо будет заглянуть к Ибису, посмотреть карты… Впрочем, то дела духовы, вам неинтересные.

— Ты в своем обычае, — засмеялся я. — Вроде сказал по делу, ни словом не солгал, но и ответа отнюдь не высказал! Куда идем-то?

— Много лет тому вперед тот град будет называться вот как: Бухарест, — начал прозванный при жизни Строителем. — Сейчас — не уверен. Дубовец? Дибунец?

— Если до того города — как от Средеца до Дануба, и столько же от Дануба до него, — сказал Сонур, — то второй град называется Дамбовицы.

— Дануб — это что? — вопросительно взглянул Хетьяр. Умеет же, когда надо, не строить из себя всезнайку!

— Река, — просто ответил сын Эрика. — Римляне называли ее Истр!

— А, Дунай! — обрадовался мой дух-покровитель. — Тогда да. Дамбовицы твои — это Бухарест, и мы идем именно туда!

Путь до большой реки — как бы эти двое ту не называли, суть не поменялась — оказался сухим. Так, мелкие речушки, даже ручейки, да большой пруд, нарочно устроенный в богатом селении — то осталось по левую руку.

Мне же хотелось моря… Или другой большой воды, пусть и было опасение встречи с недовольным Ньёрдом. Однако жителю полуночного края обитаемых земель холодный и сырой ветер привычнее теплого и сухого!

Ехали шесть дней — не считая того, первого, всего же вышло семь.

Семь дней, до удивления похожих один на другой: та же дорога, холмы, пригорки и леса, одинаковые деревни и дома, в них выстроенные, люди, в равной мере напуганные видом двоих суровых воителей…

В дороге мы охотились — не каждый день, чаще покупали еду у поселян. Мясо оказалось очень дорогим, рыба — еще дороже, хлеб же и сыр стоил дешевле денег.

Лошади щипали траву и хрустели овсом — тот мы тоже покупали за честную цену, и не стали, но меди.

Ночевать оставались, взобравшись на холм или уйдя поглубже в лес — селения представлялись столь неприглядными, что ночевать в них не имелось никакого желания: не ограбят по нищете, так заболеешь от грязи!

— Я думал, это в моих краях живут небогато, — сказал как-то Сонур Эрикссон на одном из привалов. — Здесь же… Да люди ли они вообще?

— Еще какие люди, — откликнулся Хетьяр. Сын Сигурда вообще был не дурак обсудить природу человека — только сворачивал все время на торную тропу грядущей мудрости. — Живут плохо, это да, но не сами в том виноваты. Устройство общества!

Больше же по дороге ничего не случилось — ни запомнить, ни воспеть!

К середине восьмого дня вышли на простор.

Встали, вдохнули полной грудью: перед нами текла широкая река.

Хетьяр явился: благо, никого, кроме нас двоих с Сонуром, поблизости не случилось.

— Вот он, — сын Сигурда широко повел призрачной своей рукой. — Дунай!