Дубина и здравый смысл

Ни для кого не секрет, что подавляющее большинство подростков не вникает в смысл художественных текстов, изучаемых в рамках школьного курса литературы. В лучшем случае книгу классика честно прочтут. А то и вовсе найдут в интернете краткий пересказ — чтобы ответить на уроке «что имел в виду автор» этого вполне достаточно.

Тем интереснее перечитать, казалось бы, знакомое произведение в зрелом возрасте. Незашоренный взгляд неожиданно обнаруживает нелепости и несуразности, которые в школьном детстве прошли незамеченными.

Возьмём известный отрывок из 4-го тома «Войны и мира», на который обращают особое внимание на уроках литературы. Ведь именно из него выводится знаменитый образ «дубины народной войны»:

«Представим себе двух людей, вышедших на поединок с шпагами по всем правилам фехтовального искусства: фехтование продолжалось довольно долгое время; вдруг один из противников, почувствовав себя раненым — поняв, что дело это не шутка, а касается его жизни, бросил свою шпагу и, взяв первую попавшуюся дубину, начал ворочать ею. Но представим себе, что противник, так разумно употребивший лучшее и простейшее средство для достижения цели, вместе с тем воодушевлённый преданиями рыцарства, захотел бы скрыть сущность дела и настаивал бы на том, что он по всем правилам искусства победил на шпагах. Можно себе представить, какая путаница и неясность произошла бы от такого описания происшедшего поединка.

Фехтовальщик, требовавший борьбы по правилам искусства, были французы; его противник, бросивший шпагу и поднявший дубину, были русские; люди, старающиеся объяснить все по правилам фехтования, — историки, которые писали об этом событии».

Прочитав эти строки, нынешний я, честно говоря, офигел. Лев Николаевич, Вы это всерьёз? Всерьёз считаете, что дубина лучше шпаги и что в критической ситуации фехтовальщику для спасения жизни следует отбросить шпагу, взяв в руки «первую попавшуюся дубину»?

Своё недоумение я вынес на один из военно-исторических форумов. Разумеется, у его сиятельства и классической русской литературы немедленно отыскалось множество защитников.

Первое возражение, высказанное сразу несколькими оппонентами: Лев Николаевич якобы пишет о мужике, не умеющем обращаться со шпагой, который в критический момент взял в руки то, что ему удобнее и привычнее.

Да нет же! Читайте толстовский текст внимательней:

«Представим себе двух людей, вышедших на поединок с шпагами по всем правилам фехтовального искусства: фехтование продолжалось довольно долгое время».

Мужик, взявший в руки шпагу, но не умеющий с ней обращаться, будет убит в первые же секунды боя. В данном случае этого не произошло, поединок продолжался «довольно долгое время», причём «по всем правилам фехтовального искусства». Будущий «дубинщик» умеет фехтовать. И сменил шпагу на дубину потому, что дубина якобы лучше шпаги — «лучшее и простейшее средство для достижения цели».

Так ли это?

Средневековые воины сражались самым разным оружием — рубящим, колющим, дробящим.

Однако затем всё это разнообразное великолепие ушло в прошлое. Почему? Да потому, что в сражении с бездоспешным противником именно шпага оказалась наиболее эффективной. Именно в этом кроется причина популярности данного вида оружия, а вовсе не в «преданиях рыцарства» — средневековые рыцари ничуть не стеснялись брать в руки дубину или её улучшенные аналоги.

Когда речь идёт о защите собственной жизни, тут не до выпендрёжа. Будь дубина и вправду «лучшим и простейшим средством» — дворяне наполеоновского времени ходили бы с дубинами. Придумав этому какое-нибудь куртуазное объяснение: мол, подражаем Гераклу.

Так что ахинею несёт его сиятельство. И то, что никто не обращает внимание на нелепость и абсурдность толстовских умствований, можно объяснить лишь косностью мышления. Миллион леммингов училок литературы не может ошибаться.

В качестве более серьёзного контраргумента мне привели отрывок из произведения старшего родственника автора «Войны и мира» — Алексея Константиновича Толстого. Который в романе «Князь Серебряный» подробно описывает поединок «дубина против сабли»:

«Вскоре в самом деле явилась в руках Митьки тяжёлая оглобля, которую опричники вывернули насмех из стоявшего на базаре воза.

— Что, эта годится? — спросил царь.

— А для ча! — отвечал Митька, — пожалуй, годится. — И, схватив оглоблю за один конец, он для пробы махнул ею по воздуху так сильно, что ветер пронёсся кругом и пыль закружилась, как от налетевшего вихря.

— Вишь, черт! — промолвили, переглянувшись, опричники.

Царь обратился к Хомяку.

— Становись! — сказал он повелительно и прибавил с усмешкой: — Погляжу я, как ты увернёшься от мужицкого ослопа!

Митька между тем засучил рукава, плюнул в обе руки и, сжавши ими оглоблю, потряхивал ею, глядя на Хомяка. Застенчивость его исчезла.

— Ну, ты! становись, што ли! — произнёс он с решимостью. — Я те научу нявест красть!

Положение Хомяка, ввиду непривычного оружия и необыкновенной силы Митьки, было довольно затруднительно, а зрители, очевидно, принимали сторону парня и уже начинали посмеиваться над Хомяком.

Замешательство стремянного веселило царя. Он уже смотрел на предстоящий бой с тем самым любопытством, какое возбуждали в нём представления скоморохов или медвежья травля.

— Зачинайте бой! — сказал он, видя, что Хомяк колеблется.

Тогда Митька поднял над головою оглоблю и начал кружить её, подступая к Хомяку скоком.

Тщетно Хомяк старался улучить мгновение, чтобы достать Митьку саблей. Ему оставалось только поспешно сторониться или увёртываться от оглобли, которая описывала огромные круги около Митьки и делала его недосягаемым.

К великой радости зрителей и к немалой потехе царя, Хомяк стал отступать, думая только о своём спасении; но Митька с медвежьею ловкостью продолжал к нему подскакивать, и оглобля, как буря, гудела над его головою.

— Я те научу нявест красть! — говорил он, входя постепенно в ярость и стараясь задеть Хомяка по голове, по ногам и по чем ни попало.

Участие зрителей к Митьке проявлялось одобрительными восклицаниями и наконец дошло до восторга.

— Так! Так! — кричал народ, забывая присутствие царя. — Хорошенько его! Ай да парень! Отстаивай Морозова, стой за правое дело!

Но Митька думал не о Морозове.

— Я те научу нявест красть! — приговаривал он, кружа над собою оглоблю и преследуя Хомяка, который увивался от него во все стороны.

Несколько раз опричникам, стоявшим вдоль цепи, пришлось присесть к земле, чтоб избегнуть неминуемой смерти, когда оглобля, завывая, проносилась над их головами.

Вдруг раздался глухой удар, и Хомяк, поражённый в бок, отлетел на несколько сажен и грянулся оземь, раскинувши руки».

Здесь ситуация немного другая, чем у Льва Николаевича. Митька не умеет с саблей и поэтому сразу взял то оружие, которое ему сподручней.

Тем не менее, этот Толстой несёт такую же пургу, как и его младший родственник.

Начнём с того, что поединок Митьки и Хомяка не имеет прообраза в виде реального события. Это полностью авторский вымысел. И победил Митька авторским произволом.

Смоделируем, как бы развивался такой поединок на самом деле? И чтобы не заниматься умозрительными спекуляциями, попытаемся измерить гармонию алгеброй.

Для начала выясним, как Митька использует оглоблю? По сути, оглобля — тот же длинный шест, которым можно фехтовать. Однако Митька этого не делает.

«И, схватив оглоблю за один конец, он для пробы махнул ею по воздуху».

«Тогда Митька поднял над головою оглоблю и начал кружить её, подступая к Хомяку скоком».

«Ему оставалось только поспешно сторониться или увёртываться от оглобли, которая описывала огромные круги около Митьки и делала его недосягаемым».

То есть, держа оглоблю за один конец, положительный герой раскручивает её вокруг себя, «описывая огромные круги», да так быстро, что опричник не может к нему подступиться.

С какой же скоростью он это делает? Соревнований по раскручиванию оглобли не проводится. В качестве аналога можно взять метание молота. Прежде чем метнуть, спортсмен раскручивает тяжёлый снаряд вокруг себя.

https://elib.psu.by/bitstream/123456789/1553/1/Ahmad_2013-15-p150.pdf

«В четырёхциклической структуре оборотов молота наиболее продолжительным является первый оборот, совершаемый в среднем за 0,78 с. Размах временных характеристик выполнения этой части метания молота составляет 0,31 с, с минимальным временем первого оборота молота, равным 0,69 с, и с максимальным результатом 0,90 с. Второй оборот молота выполняется значительно быстрее, чем первый. Время полного оборота молота для группы в среднем составляет 0,52 с. Диапазон вариаций времени оборота молота равен 0,13 с, с минимальным значением 0,50 с и с максимальной величиной 0,63 с. По сравнению с первым оборотом молота происходит сужение воронки вариативности колебаний времени полного оборота у отдельных исполнителей. Отмечается также достоверное отличие по времени выполнения первого и второго оборотов молота (t = 11,98).

Для третьего оборота молота требуется в среднем 0,47 с. Колебания длительности выполнения этой части метания молота составляют 0,42–0,50 с. Амплитуда колебаний не превышает 0,08 с, что позволяет сделать вывод о том, что одновременно с уменьшением времени выполнения третьего оборота уменьшается и вариативность временной структуры движения. Отмечается также достоверное отличие по времени выполнения первого и второго оборотов молота (t = 9,20). Четвёртый оборот молота, выполняемый на фоне набранной скорости в третьем обороте, ещё более минимизирован по времени выполнения и равен в среднем 0,44 с.»

Итак, метатель молота, максимально раскрутив снаряд, совершает один оборот за 0,44 секунды.

Один оборот оглобли совершается не быстрее. На самом деле гораздо дольше: в отличие от компактного и ухватистого молота, оглобля для раскручивания не предназначена. Опять же, спортсмен делает всего лишь четыре оборота, постепенно наращивая темп, чтобы максимально раскрутить снаряд перед броском, в то время как Митька должен крутить своё оружие долгое время.

А с какой скоростью делает выпады Хомяк?

https://vikidalka.ru/1-146738.html

«У тренированного фехтовальщика высокой квалификации быстрота двигательной реакции и скорость движений могут достигать значительных величин. Так, скорость защиты и ответа достигает 0,1 сек., а простая атака с выпадом у сильнейших спортсменов может выполняться в 0,11–0,13 сек.»

Вот и ответ, как бы протекал подобный поединок в реальности. Пока оглобля «описывает огромный круг», Хомяк успеет четыре раза сделать выпад саблей, поразив противника.

Конечно, заметив начавшуюся атаку, Митька может попытаться сменить направление удара. Для этого ему необходимо остановить раскрученную оглоблю. И тут сила инерции, позволяющая нанести сокрушительный удар, сработает против него. Скорее всего, он просто не сумеет вовремя остановить оглоблю. А если успеет остановить, то не успеет вновь размахнуться.

Разумеется, Митька мог бы использовать своё «оружие» куда более рационально, фехтуя оглоблей как шестом. Физической силы у него для этого хватает. Но как мы уже выяснили, он этого не делает. Потому что не умеет. В том и отличие мужика от профессионального воина.

Итак, как бы происходил этот поединок на самом деле?

Иван Васильевич командует «Зачинайте бой!»

Митька, раскручивая над головой оглоблю, подступает к Хомяку.

Опричник отскакивает, оглобля пролетает мимо.

Хомяк тут же бросается вперёд. Удар саблей. Всё.

Реальный поединок закончился бы за несколько секунд. Победой Хомяка.

Всё дело в том, что автор «Князя Серебряного» — типичный дворянин XIX века, цивилизованный и изнеженный. Будучи человеком прогрессивных взглядов, он симпатизирует «сермяжному мужику» и в то же время смотрит на него с опаской. А вдруг взбунтуется? Да как возьмёт в руки дубину! И что тогда делать? Без городового никак не обойтись.

А вот опричник Хомяк — дворянин XVI века. Для него «мужик бунтующий» — явление вполне обыденное и заурядное, с которым он запросто может разобраться собственными силами. То, что мужик здоров и силён, его ничуть не смущает. «Большой шкаф громче падает».

То же самое и со Львом Николаевичем. Оба литературных графа демонстрируют характерную для российской образованщины того времени гремучую смесь «народославия» и «народофобии». Образ мужика с дубиной в их творчестве воплощает дремлющую до поры до времени силу народного бунта. Подсознательный страх перед этой хтонической силой и побуждает авторов подыгрывать своим персонажам, делая их победителями.

Какой же вывод? Читая классиков, помните слова Козьмы Пруткова (кстати, А.К. Толстой был одним из соавторов этого коллективного псевдонима): «Взирая на солнце, прищурь глаза свои, и ты смело разглядишь в нём пятна».

Впрочем, это полезное правило касается не только произведений русской классической литературы.