Дуэль калибров

Дуэль калибров.

Жара стояла такая, что воздух над асфальтом дрожал, искажая горизонт, словно мир рассматривали через дно бутылки. Солнце на Кубани давно перестало быть тем ласковым блинчиком, о котором писали в довоенных хрестоматиях. После «Вспышки» и смещения климатических поясов оно превратилось в злой, радиоактивный глаз. Белое, яростное светило выжигало сетчатку за секунды и превращало мозги в кисель, если ты был дураком и забывал головной убор.

Степь изменилась. Вместо золотистой пшеницы теперь здесь царствовал мутировавший борщевик, «Триффид», как его называли местные умники. Жесткие, покрытые ядовитым ворсом стебли вымахивали под три метра, сплетаясь в непроходимые джунгли. В их тени водилось такое, что даже крысы старались обходить заросли стороной. Асфальт трассы пошел волнами, вспучился, пророс жестким кустарником, но все еще держал вес машин.

Мужчина сплюнул в открытое окно «УАЗа». Густая, тягучая слюна испарилась, едва коснувшись раскаленного металла двери. В салоне пахло старым дерматином, оружейным маслом, потом и той особенной, сладковатой гарью, которая всегда висит в воздухе Пустошей.

Его «Хантер» был не просто машиной. Это был передвижной дот. Когда-то темно-зеленый кузов теперь представлял собой слоеный пирог из ржавчины, наваренных стальных листов и керамических пластин, снятых с подбитых инкассаторских броневиков. Вместо стёкол, узкие бойницы, забранные двойной решеткой от кроватных сеток, дешево и держит крупную картечь. На капоте, поверх бампера, сваренного из швеллера «двадцатки», белел коровий череп. Один рог обломан. Над пустой глазницей застряла пуля 5.45. Гвоздь не верил в мистику, но верил в приметы. Пока череп скалится, мотор крутится.

А мотор был капризный. Перебранный трижды ЗМЗ-409 рычал, захлебываясь дрянным бензином, который бодяжили ослиной мочой и газовым конденсатом на точках обмена. Гвоздь слушал этот ритм, как врач слушает сердце аритмика. Ттук-тук-хрр-тук. Четвертый цилиндр снова пропускает. Надо бы свечи поменять, да где их взять, настоящие, иридиевые? Сейчас за комплект свечей можно купить рабыню на неделю или пол-литра антибиотиков.

Гвоздь поправил разгрузку. Ремень старого, потертого до блеска АК-103 впивался в плечо. Рядом сидевший Щуплый вцепился в лямки рюкзака так, что костяшки пальцев побелели. Пацану было от силы двадцать, но Пустошь старит быстро. Седая прядь в грязных волосах, нервный тик под левым глазом и руки, измазанные мазутом. Парень выглядел как старик, запертый в теле юноши. Правда, он являлся техником, «золотые руки», каких мало. Умел перебрать генератор с закрытыми глазами, но боялся собственной тени.

Гвоздь выцепил его несколько дней назад в Новороссийске. Бывший город теперь напоминал гнилой зуб во рту покойника. Чёрное море отступило на километры, оставив после себя солончаковую пустыню, покрытую ядовитой, фосфоресцирующей тиной. Ветер там гонял пыль по пустым зданиям, в окнах которых выли сквозняки. Город был мертв, если не считать стай одичавших собак и редких стервятников, копающихся в руинах порта.

Парень сидел в подвале разграбленного магазина электроники в центре города и пытался спаять из двух сгоревших раций одну рабочую, чтобы поймать сигнал. Гвоздь тогда не стал его убивать. Ему требовался тот, кто отличит карбюратор от инжектора, а пацан смотрел на «Хантер» с таким благоговением, с каким верующие смотрят на иконы. Так он и прибился, за еду, воду и призрачный шанс не сдохнуть в одиночестве.

— Температура ползет, Гвоздь, — просипел Щуплый, косясь на приборы. — Девяносто пять уже. Если закипим…

— Не каркай, — Буркнул наёмник. — Термостат я выкинул еще в Краснодаре. Пока едем, обдувает.

— А если станем?

— А если станем, то температура двигателя будет твоей последней проблемой.

Щуплый громко сглотнул. Кадык заметно дернулся.

— Я слышал, на частотах «Волков» вчера активность была. Они ищут кого-то.

— Они всегда ищут, кого бы сожрать или обобрать. Работа у них такая. Социальная функция, мать их. Санитары леса.

— Гвоздь, а правда, что Паштет… ну… людей ест?

— Врут.

Гвоздь переключил передачу, объезжая давнишнюю воронку.

— Он гурман. Ест только лучших. Остальных пускает на биотопливо и удобрения. Паштет — он, сука, хозяйственный. Эффективный менеджер нового мира.

Мужчина покосился на пассажира. Парнишка дрожал. Не от холода, так как в кабине было плюс сорок, а от того животного ужаса, который накрывает гражданских за Периметром.

— Расслабь булки, салага. Мы везем груз. Пока у нас груз, мы священны. Ну, почти.

— Помпа… — прошептал Щуплый. — Такая ценность. Мы из-за нее едем медленно, как черепахи. Чтобы не повредить?

— Мы едем медленно, потому что я берегу подвеску. Помпа — это наш билет. В Староминской за нее дадут цинк патронов и солярку. А если повезет, еще и сала. Ты сало когда последний раз ел?

— В детстве… — мечтательно протянул пацан.

— Вот. Думай о сале. Страх сжигает калории, а сало их возвращает. Баланс.

Дорога петляла между полей, заросших гигантским, жестким, как проволока, борщевиком. Где-то здесь, в районе бывшей станицы Кущевской, была новая территория «Волков».

— Слышь, — дернулся пассажир. — Впереди.

— Вижу.

— Да вон там!

— Без сопливых вижу!

Посреди дороги, перегораживая путь, стоял остов комбайна «Дон-1500». Ржавый левиафан, брюхо которого давно выпотрошили мародеры. Классика.

Гвоздь не стал тормозить. Инстинкт, выработанный годами перегонов, сработал быстрее мозга. Комбайн стоял слишком картинно. Колеса спущены, но не сгнили. Жатки нет. И главное, птицы. Над лесополосой слева, метрах в трехстах, кружило воронье. Птицы не кружат просто так. Их кто-то спугнул.

— Держись! — рявкнул он.

Гвоздь ударил по педали не сразу. Сначала он выжал сцепление, врубил пониженную передачу раздатки. Рычаг с хрустом вошел в паз и только потом утопил газ в пол. «Хантер» взревел раненым зверем, выбросил клуб черного дыма и прыгнул вправо, в поле.

Сухие стебли борщевика, жесткие как арматура, захлестали по кузову. Бампер сминал их, превращая в ядовитую кашу. Лобовая решетка мгновенно забилась растительной дрянью.

— Ты че творишь?! — взвизгнул Щуплый. — Мы же радиатор пробьем!

Его мотало по салону как горошину в банке, ударяя, то о боковое стекло, то головой о потолок.

— Завали пасть! Смотри на «три часа»! Сектор обстрела!

В этот момент мир раскололся.

Слева, из «мертвой зоны» за комбайном, вырвался огненный шар. Не РПГ, нет. Это была самодельная безоткатка, труба, начиненная порохом и болтами. Снаряд прошел по касательной, чиркнув по заднему крылу «УАЗа». Но, тем не менее, удар оказался такой силы, что двухтонную машину швырнуло в занос. Гвоздь вцепился в руль до хруста в суставах, работая им на опережение. Вправо. Газ. Влево. Сброс. Газ! Машина выровнялась, перепахивая поле.

— Они нас ждали! — орал Щуплый дурным голосом.

— Они всех ждут!

Мужчина яростно сплюнул под ноги.

Через полкилометра будет старая оросительная канава. Если перемахнуть, то есть шанс. Если нет, то мы трупы.

В зеркале заднего вида выросла стена пыли. Из нее, как демоны из преисподней, вынырнули «гончие». Техника «Волков» была произведением безумного искусства. Два багги, пространственные рамы, сваренные из водопроводных труб, с форсированными моторами от «Приор». Легкие, быстрые, смертоносные. На местах пассажиров сидели стрелки, пристегнутые пожарными рукавами.

Но главным безусловно являлся «Мастодонт». Трехосный «КамАЗ», превращенный в сухопутный крейсер. Его кабину покрывали листы котельного железа, на которых белой краской были нарисованы кресты. За каждого сбитого. Колеса защищены стальными юбками. А на крыше, в поворотном кольце, сидел пулеметчик с ПКМ.

— Дистанция двести! — крикнул Гвоздь. — Щуплый, «Кедр»!

— Я не попаду! Нас трясет!

— А ты не целься! Создай плотность огня! Пугай их! Заставь дергаться!

Пулемет на «КамАЗе» кашлянул. Трассеры, зеленые светлячки смерти, прочертили воздух над крышей «УАЗа». Гвоздь вильнул, уходя с линии огня. Пули взбили фонтаны земли там, где они были секунду назад. Калибр 7.62×54R — это не шутки. Он прошьет «Хантер» насквозь, вместе с двигателем и экипажем.

Один из багги, раскрашенный под акулу, рванул на перерез. Водитель, лысый тип в противогазе, пытался зайти с борта, чтобы его стрелок мог всадить заряд картечи в колесо.

— Хрен тебе, — прошипел Гвоздь.

Он дождался, пока неприятель поравняется с передним крылом. Сквозь решетку окна он видел безумные глаза водителя багги. Гвоздь резко, без предупреждения, ударил по тормозам.

«УАЗ» клюнул носом, а скорость упала на сорок километров. Багги пролетел вперед, подставив свой незащищенный бок. Наёмник тут же бросил сцепление и нажал газ, выворачивая руль влево. Усиленный швеллером бампер «Хантера» с чудовищным скрежетом врезался в заднюю ось легкой машинки.

Удар. Хруст металла. Багги крутануло. На скорости восемьдесят километров в час физика беспощадна. Легкая машина перевернулась, взмыла в воздух, рассыпая запчасти и людей, и рухнула в заросли, превращаясь в груду металлолома.

— Минус один! — выдохнул Гвоздь.

— Справа! Второй!

— Вижу!

Второй багги оказался умнее. Он держался на дистанции, поливая их огнем из автомата. Пули барабанили по задней двери, высекая искры. Одна пробила обшивку и со звоном срикошетила внутри салона, застряв в подголовнике сиденья Щуплого. Пацан взвизгнул, закрывая голову руками.

— Не ссы в штаны, щенок! — зло оскалился наёмник. — Прорвёмся!

Впереди показался элеватор. Серые, мрачные бетонные цилиндры, возвышающиеся над степью как надгробия старой эпохи. Впрочем, именно таким это здание и являлось.

— Держись, сейчас будет жестко!

Гвоздь направил машину прямо на остатки забора из сетки-рабицы, подпрыгивая на неровностях.

— Туда! — скомандовал сам себе мужчина.

В открытом поле против «КамАЗа» с пулеметом у них шансов не имелось. Нужно укрытие. Лабиринт, каким и являлось это место.

«УАЗ» влетел на территорию элеватора, сбив ржавые ворота. Гвоздь загнал машину в тень огромного зернохранилища и заглушил мотор.

— Выходи. Живо. Помпу оставь, она тяжелая. Бери БК.

Щуплый, трясясь, вывалился из машины. Наёмник уже проверял свой АК-103. Магазины смотаны изолентой по два, «валетом». В разгрузке, четыре гранаты РГД-5 и нож «Каратель». За поясом, на спине, старый, надежный ПМ.

— Слушай меня внимательно, — схватил парня за грудки мужчина. — Мы сейчас не жертвы. Мы, охотники. Понял?

— Н-но их больше…

— И что? Больше мишеней, меньше надо целиться.

Снаружи взревел мотор «КамАЗа». Грузовик также протаранил забор и остановился во дворе. Следом влетел второй багги.

Из кабины «КамАЗа» неспешно спустился человек, которого боялась половина региона. Паштет не походил на злодея. Это был высокий, поджарый мужчина лет пятидесяти, в чистом, идеально выглаженном камуфляже «мультикам» и разгрузке иностранного образца. Его лицо было гладко выбрито, седые волосы аккуратно подстрижены. Единственное, что выдавало в нем зверя, так это глаза. Совершенно пустые, водянистые глаза человека, который давно стер границу между добром и злом.

Он держал в руках дорогую рацию.

— Друг.

Усиленный мегафоном на крыше грузовика, голос Паштета звучал спокойно, почти интеллигентно.

— Выключай двигатель. Побереги ресурс. Запчасти нынче дороги.

Гвоздь, прижавшись к бетонной опоре внутри ангара, жестом показал Щуплому: «Наверх, быстро!»

— Паштет, — крикнул наёмник, не высовываясь. — У нас контракт. Груз не мой.

— Я знаю, — ответил главарь «Волков». — Насос высокого давления, серия ЦНС. Для Староминской. Хорошая вещь. Нужная.

— Так иди своей дорогой.

— Не могу, друг. Ты нарушаешь баланс. Староминская — это мои вассалы. Они должны покупать воду у меня, а не качать свою. Независимость порождает бунт. А бунт вредит экономике.

Паштет говорил об убийстве и грабеже как о квартальном отчете.

— Отдай насос и мальчика, — продолжал Паштет. — Насос пойдет на дело. А мальчик… У меня на серных рудниках дефицит кадров. Техники там долго не живут, легкие выплевывают за полгода. Ему там самое место.

— А меня отпустишь?

— Конечно. Ты профессионал. Я уважаю профессионалов. Мы просто аннулируем твой контракт. Без неустоек.

— Точно?

— Конечно, друг. Мы ведь с тобой не первый год знакомы. Даю честное, благородное слово.

Пока он говорил, Гвоздь заметил движение теней. Штурмовая группа Паштета работала грамотнее, чем шпана на дорогах. Они обходили веером, молча, используя тактические знаки. Профессионалы. Паштет собрал армию, а не банду.

— Звучит заманчиво, — крикнул Гвоздь, проверяя магазин. — Но есть нюанс.

— Какой же?

— Я не люблю, когда меня увольняют задним числом.

Наёмник нырнул в темноту технического коридора. Элеватор был лабиринтом из бетона, ржавого железа и пыли. Зерновая пыль, довольно страшная штука. Она взрывоопасна, она забивает легкие, она скрывает шаги.

Первый боец «Волков» шел грамотно, «нарезал углы», контролируя сектор стволом короткого «AR-15». Откуда у них натовское оружие, оставалось только догадываться. Паштет явно нашел выход на старые склады ЧВК.

Гвоздь замер. Стрелять нельзя, так как вспышка выдаст, грохот оглушит. Тогда он нащупал на полу горсть стальных гаек. Швырнул одну в дальний угол, в пустой бункер. Дзынь. Боец дернулся, разворачивая корпус на звук. Этой секунды хватило. Мужчина вышел из тени, нанося удар ножом. Не в шею, так как там броневоротник, а под мышку, в щель бронежилета. Лезвие вошло в легкое. Боец захрипел, оседая. Гвоздь аккуратно уложил его, чтобы не шуметь амуницией.

«Минус один. Осталось пятеро и Паштет».

Сверху, с галерей, ударили очереди. Они засекли Щуплого. Пули высекали бетонную крошку, загоняя пацана все выше, под самую крышу, где температура доходила до шестьдесят градусов.

— Выкуривайте его! — раздался спокойный голос Паштета по рации убитого наемника. — Газом.

В окно влетели две гранаты с «черемухой». Белый едкий дым начал заполнять пространство.

— Твою мать, — выругался Гвоздь.

Противогаза у Щуплого конечно нет.

«Так, и что дальше?»

Гвоздь прижался спиной к холодному бетону, слыша осторожные шаги штурмовой группы. Он только на секунду прикрыл глаза.

Запах. Этот запах слежавшейся пыли и старого металла вдруг швырнул его на пять лет назад. В Ростов. В подвалы бывших винных складов на левом берегу Дона, где тогда базировалась банда Паштета. Гвоздь был моложе, злее и тогда еще верил, что сильная рука может навести порядок в этом хаосе. Он был лучшим «чистильщиком» в бригаде.

— Смотри сюда, Гвоздь.

Паштет разложил на ящике из-под снарядов карту региона. Его волосы еще не до конца поседели, но глаза уже тогда напоминали два осколка льда.

— Это не просто территория. Это ресурсная база.

Он небрежно обвел маркером несколько поселений.

— Мы не будем их просто грабить. Это неэффективно. Мы их оптимизируем. Введем налог. Трудовую повинность. Кто не может платить, работает на рудниках. Кто не может работать, становится удобрением. Безотходное производство. Мы строим новое государство. И ты будешь моим генералом.

Гвоздь смотрел на карту, а видел людей, которых они превращали в цифры в отчетах Паштета. Он являлся наёмником, он убивал за еду и патроны, но он никогда не хотел быть рабовладельцем. Ему требовалась свобода, пусть и голодная, а Паштет строил огромную, эффективную тюрьму.

— Нет, — сказал он тогда, глядя прямо в ледяные глаза главаря. — Я в генералы не нанимался. Моя война, она, знаешь ли, немного попроще.

Да и вдобавок, не хотелось говорить главе «Волков», что у него начались отношения с одной красоткой, которая, правда, умрёт через год от передоза. Но тогда этого мужчина ещё не знал. Ему казалось, вся жизнь перед ним. Они отправятся на земли бывшей Кубани, найдут дом в какой-нибудь станице и заживут… Не сложилось.

— Это твоё последнее слово?

— Последнее.

Паштет молчал минуту. В подвале повисла тишина, в которой можно было услышать, как другие бойцы потянулись к оружию. Но главарь лишь медленно кивнул. Он был прагматиком.

— Твой выбор. Ты хороший инструмент, Гвоздь, но слишком… своевольный. Такие ломают механизм. Уходи. Сейчас. И постарайся, чтобы наши дороги больше не пересекались. На второй раз я буду вынужден списать тебя в утиль.

Мужчина просто развернулся и вышел. Ему не выстрелили в спину. Это было странное, извращенное благородство Пустошей, уважение хищника к хищнику. Он покинул Ростов той же ночью и больше не оглядывался. До сегодняшнего дня.

Гвоздь открыл глаза. Реальность вернулась грохотом очередей наверху.

— Ты построил свое государство, Паштет, — прошептал он в темноту. — А я остался сам по себе. Посмотрим, чья философия крепче.

Следовало срочно менять правила игры. Наёмник сорвал с разгрузки убитого бойца две гранаты. Связал кольца проволокой. Он прекрасно знал акустику этого зала.

— Эй, Паштет! — заорал он, выдавая свою позицию. — Ты забыл про технику безопасности!

— Что? — раздался голос главаря совсем близко.

— На! Лови фашист гранату!

Гвоздь швырнул связку гранат не в людей. Он швырнул их в опору огромного, проржавевшего накопительного бункера, висевшего над центром зала. Внутри него оставались тонны слежавшегося, окаменевшего зерна, пыли и голубинного дерьма.

Взрыв перебил изъеденные коррозией балки. Металлический стон, похожий на крик кита, заполнил элеватор. Огромная воронка накренилась и рухнула вниз, проломив перекрытия. Лавина гнилого зерна, смешанного с бетоном, накрыла центр зала, где группировались штурмовики. Поднялось облако пыли такой плотности, что не стало видно даже собственной руки.

— Вот теперь потанцуем, — натянул на лицо воротник-арафатку Гвоздь.

В этом сером, удушливом хаосе Гвоздь перестал быть просто человеком с автоматом. Он превратился в хищника, вернулся к базовым инстинктам выживания, отточенным годами в Пустошах. Видимость упала до вытянутой руки. Зрение здесь становилось плохим помощником. Оно только обманывало, рисуя фантомы в клубах мучной взвеси.

Он закрыл глаза на секунду, переключаясь на слух.

Справа надсадный кашель и лязг амуниции о металл. Кто-то из бойцов Паштета потерял ориентацию и в панике пытался нащупать опору. Гвоздь плавно, перекатом с пятки на носок, сместился за ржавый кожух конвейера.

Тень возникла из мутного марева в пяти шагах. Боец шел вслепую, выставив перед собой ствол «AR-15». Он не видел угрозы, пока дульный тормоз АК-103 не полыхнул оранжевой вспышкой, на мгновение разорвавшей серую пелену.

Две короткие, сухие очереди. Бам-бам. Бам-бам.

Тень дернулась и беззвучно опала обратно в пыль. Гвоздь не стал ждать ответного огня. Он знал, что вспышка демаскирует. Он тут же упал на бок и перекатился по жесткому решетчатому настилу, игнорируя боль в ребрах.

Вовремя. Место, где он стоял секунду назад, прошила длинная очередь. Пули со злобным визгом рикошетили от бетонной колонны, высекая искры, которые тут же гасли в плотном воздухе. Враги стреляли на звук, паниковали, тратили боекомплект впустую.

Гвоздь замер за бетонным основанием силосной башни. Дышать было тяжело. Импровизированный респиратор быстро забивался, во рту стоял вкус мела и крови. Он снова прислушался. Эхо в огромном ангаре играло злые шутки, многократно отражая звуки выстрелов, создавая иллюзию, будто бы стреляют отовсюду. Но наёмник умел выделять главное.

Слева, метрах в десяти. Шёпот и шаги двоих людей. Они пытались координироваться.

— Вижу движение на два часа! — крикнул один нервно.

— Не стреляй, идиот, это я! — отозвался другой.

Их голоса стали для Гвоздя целеуказанием. Он выглянул из-за укрытия ровно настолько, чтобы вывести ствол на линию огня. Пыль немного осела в том секторе, открывая смутные силуэты.

Он нажал на спуск, работая «двойками», экономно и точно. Автомат привычно толкнул в плечо. Силуэты исчезли в новой порции пыли, поднятой пулями, ударившими в пол и стены. Ответного огня не последовало.

Выстрел, и сразу смена позиции. Очередь, уход в тень. Это был смертельный ритм, танец, в котором Гвоздь вел партию, используя архитектуру элеватора как свое преимущество. Он находился здесь дома, в своей стихии, а они были лишь растерянными гостями, заблудившимися в тумане войны.

Наёмник столкнулся с Паштетом на третьем ярусе. Главарь не потерял самообладания. Он стоял, прикрываясь толстой стальной колонной, и вел прицельный огонь из револьверного гранатомета, трёхзарядного самопала.

Бум! Секция перил рядом с Гвоздем испарилась.

Бум! Осколки посекли щеку.

— Ты умрешь, Гвоздь! — крикнул Паштет.

Он перезаряжал барабан с пугающей скоростью.

Мужчина понимал, патроны на исходе. В лобовой он проиграет.

— Щуплый! — заорал он во всё горло. — Верхние люки! Открывай фонари!

— Они заржавели!

— Бей противовесы! Срубай тросы к чертовой матери! Создай тягу!

Паштет тем временем защелкнул барабан. Щелчок показался громче выстрела.

— Тебе некуда бежать, крыса, — усмехнулся главарь, поднимая ствол.

Где-то под самой крышей, в полумраке, Щуплый, кашляя от пыли, нашел массивный блок с натянутыми стальными канатами, которые удерживали тяжелые вентиляционные створки закрытыми. Крутить штурвал бесполезно, так как механизм сросся в монолит ржавчины. Парень схватил валявшуюся рядом арматурину и со всей дури, вкладывая в удар весь свой страх, обрушил его на натянутый, как струна, этот самый трос.

Дзынь! Лопнувшая стальная нить хлестнула по металлу, высекая искры. Огромные, тяжелые створки вытяжных окон под собственным весом с грохотом рухнули наружу, распахивая крышу настежь.

Сработал закон физики. Раскаленный до шестидесяти градусов воздух, скопившийся под куполом, получил выход и с ревом устремился в дыру. Эффект гигантской печной трубы мгновенно создал чудовищную тягу.

Висящее в воздухе облако зерновой муки и бетонной пыли, которое начало было оседать, вдруг закрутилось в бешеный вихрь и рвануло вертикально вверх, увлекаемое воздушным потоком. В зале поднялся настоящий смерч.

Ветер ударил Паштету в лицо, забивая глаза мусором и пылью, которую тяга поднимала с пола. Главарь инстинктивно зажмурился и прикрыл лицо ладонью, теряя драгоценные доли секунды.

Гвоздь вышел из укрытия. Дистанция десять метров. Автомат пуст. Он выхватил ПМ.

— Экономика должна быть экономной, — пробормотал наёмник и выстрелил.

Первая пуля попала Паштету в плечо, разворачивая его. Вторая в колено. Главарь рухнул, но все еще пытался поднять гранатомет. Гвоздь подошел вплотную и выбил оружие ногой.

Противник лежал на решетчатом настиле, глядя в небо через дыру в крыше.

— Хороший ход, — прохрипел он, не выказывая боли. — Использовать инфраструктуру. Я недооценил твой инженерный подход.

— Ты много чего недооценил.

— Добей. Только не трать патрон зря. В голову.

— Нет, — убрал пистолет Гвоздь. — Ты же любишь баланс ресурсов?

Он наклонился и срезал с разгрузки Паштета подсумок с аптечкой и флягу с водой, после чего перерезал сухожилия бандиту, забрав себе хорошие армейские ботинки главаря.

— Я оставлю тебя здесь. С простреленным коленом. Воды нет. Еды нет. Вокруг крысы и твои мертвые псы. Посмотрим, насколько эффективным менеджером ты будешь, когда начнешь переваривать сам себя.

Мужчина повернулся и пошел к лестнице.

— Гвоздь! — заорал Паштет ему в спину.

Впервые в голосе прорезался страх.

— Это нерационально! Убей меня!

Гвоздь даже не обернулся.

— Ты как? — спустился Щуплый, бледный как смерть, но живой.

— Нормально. Дырки нет, кровь не течет — значит, рабочий. Грузись. Надо валить.

Они подошли к «УАЗу». Машина пострадала, но радиатор был цел, а колеса, хоть и посеченные осколками, держали давление. Внутри была не камера, а пористая резина, «гусматик». Жестко, зато надежно.

— А помпа? — спросил Щуплый.

— На месте помпа. В багажнике.

Гвоздь направился к «Мастодонту». Оставлять такой жирный кусок без внимания стало бы преступлением против здравого смысла. Наёмник подтянулся на подножке и рывком распахнул тяжелую, бронированную дверь кабины.

Внутри пахло кондиционированной прохладой, дорогой кожей и хорошим табаком, запахами другого, потерянного мира. Паштет любил комфорт.

Гвоздь действовал быстро и методично, как хирург на вскрытии. Сначала он выдернул из креплений за сиденьем укороченный помповик «Benelli», отличная машинка для ближнего боя, чистая, смазанная. Пойдет на продажу или как запасной ствол.

Затем он открыл «бардачок». Бинго. Два блока сигарет «Camel» в целлофане, настоящая валюта, тверже золота. Рядом лежала коробка армейских сухпайков, не местных, кустарных, а довоенных, офицерских. Наёмник сгреб всё это в найденный тут же вещмешок. Под пассажирским сиденьем обнаружился ящик с инструментом, новенький набор ключей из хром-ванадия. В Пустошах за такой можно выменять бочку бензина. Да и само топливо следовало слить. Не оставлять ведь марадёрам.

— Ладно, поехали, — махнул мужчина Щуплому минут через тридцать. — Садись.

***

Паштет остался один. Тишина навалилась на него тяжелой, душной плитой.

Он попытался приподняться на локтях, но перерезанные сухожилия и раздробленное колено отозвалось такой вспышкой боли, что в глазах потемнело. Мужчина с хрипом откинулся назад, на холодную решетку. Его рука машинально потянулась к разгрузке в поиске шприц-тюбика с промедолом, но пальцы схватили лишь пустоту. Гвоздь забрал всё.

— Дебит с кредитом не сошелся… — прошептал он сухими губами, глядя в дыру в потолке, где уже проступали первые звезды.

В углу, там, где раньше лежали мешки с гнилым зерном, послышался шорох. Сначала тихий, осторожный. Потом смелее. Цок-цок-цок. Коготки по бетону.

Паштет скосил глаза. Из тени вышла крыса. Огромная, плешивая тварь размером с кошку, с розовым, дергающимся носом. Она не боялась. Звери в Пустоши давно перестали бояться человека, если от того пахло кровью, а не порохом.

Крыса встала на задние лапы, принюхиваясь. За ней, из темноты коридоров, загорелись еще две пары бусинок-глаз.

Главарь «Волков», человек, который скармливал должников собакам и рассуждал о биомассе, почувствовал, как по спине ползет липкий, холодный пот. Он всегда был на вершине пищевой цепи. Он был заказчиком. Потребителем.

Крыса сделала пробный шаг вперед.

Паштет нащупал рядом с собой кусок арматуры. Замахнуться сил уже не было.

— Пошли вон! — рявкнул он, но голос сорвался на жалкий хрип. — Я здесь власть! Я!

Эхо насмешливо отразило его крик от пустых бетонных стен. Крыса не шелохнулась. Она знала, добыча никуда не денется. Нужно просто подождать. Час. Может, два.

Паштет закрыл глаза, чтобы не видеть эти бусинки. В его идеально выстроенном мире эффективного менеджмента только что произошла процедура банкротства. И ликвидационная комиссия уже прибыла.

***

Колеса «Хантера» месили серую пыль, поднимая за собой шлейф, похожий на хвост кометы. Элеватор остался позади, темный, молчаливый исполин, ставший могилой для банды Паштета.

В салоне стояла тишина, нарушаемая только надрывным воем раздатки и стуком камней по днищу. Адреналин, кипевший в крови во время боя, начал отступать, сменяясь тупой, ватной усталостью. Гвоздь вел машину механически. Глаза изучали горизонт, разбитый на сектора, но мысли текли вяло, как гудрон.

Щуплый сидел, прижав колени к груди, и смотрел в боковое стекло. Сетка-рабица на окне дробила пейзаж на сотни маленьких ромбов. Ландшафт тянулся однообразный. Выжженная степь, скелеты лесопосадок, редкие остовы брошенных машин, похожие на обглоданные кости доисторических зверей.

— Гвоздь… — дрогнул голос парня, нарушая монотонный гул мотора.

— Чего тебе?

Мужчина не повернул головы. Он закурил одну из трофейных сигарет Паштета, наслаждаясь терпким вкусом настоящего табака.

— А ты помнишь… ну, как раньше было? До всего?

Гвоздь выдохнул струю дыма в приоткрытую бойницу.

— Помню. Скучно было. Пробки, ипотека, офис с кондиционером. Тебе не понравилось бы.

— А мне кажется, понравилось бы, — тихо вздохнул Щуплый. — Я мелкий был, когда началось. Пять лет всего. Но я помню запахи. У нас дача была под Краснодаром. Там вишня росла. Огромная такая, старая. Мать варенье варила прямо во дворе, в тазу латунном. Пенки мне снимала на блюдце…

Парень замолчал, сглотнув комок в горле. Он смотрел на свои руки, грязные, с въевшимся под ногти мазутом.

— А потом отец приехал, — продолжил он, глядя в пустоту. — На «Форде». Он тогда менеджером был каким-то, галстуки носил. Приехал бледный, руки трясутся. Скомандовал маме собирать вещи. Сказал: «Началось, Лена. По телевизору передали, что карантин». Мы тогда еще не знали, что это не просто грипп.

Гвоздь молчал. Он знал эту историю. У каждого в Пустоши имелась в багаже такая история. Менялись только марки машин и имена родственников. Суть была одна. Мир рухнул не в одночасье. Вначале он гнил заживо.

— Гвоздь, скажи, — повернулся к водителю парень.

В его глазах стояли слезы, а нижняя губа мелко подрагивала.

— Ну почему так? Из-за чего? Мой дед говорил, что это Бог нас наказал за грехи. За интернет, за разврат… А другие говорят, что это американцы вирус выпустили. Или наши. Кто прав-то?

Наёмник скривил губы. Философия. Ненавистная тема.

— Никто не прав, салага. И Бога тут нет. Бог свалил отсюда первым рейсом, когда увидел, что мы натворили.

— Но ведь кто-то нажал красную кнопку? Кто-то начал потом войну, выпустив ракеты после вируса?

— Войну? — усмехнулся Гвоздь, жестко и зло. — Это не война была. Война — это когда есть фронт, есть тыл, есть победа. А это… Это была агония. Сначала ресурсы кончились. Нефть, вода, литий. Все хотели жить красиво, а планета сказала: «Хватит». Потом климат поехал крышей. Засухи, наводнения. Люди побежали. Миллионы беженцев. Границы закрыли, начали стрелять.

Он небрежно стряхнул пепел на пол.

— А потом, когда стало совсем плохо, кто-то решил, что вирус — это отличный способ сократить поголовье едоков. «Чистка», мать ее. Только вирус мутировал. Он не разбирал, кто бедный, кто богатый, кто русский, кто китаец. Он просто жрал легкие и плавил мозги. А те, кто выжил после «Кашля», начали рвать друг друга за банку тушенки, выпустив перед этим ядерный заряд.

— Значит, мы сами виноваты? — прошептал Щуплый.

— Мы виноваты в том, что были идиотами, — отрезал Гвоздь. — Думали, что цивилизация — это навсегда. Что вода всегда будет течь из крана, а электричество жить в розетке. Мы стали мягкими. А мир всегда был жестоким. Он просто вернулся к заводским настройкам.

Машина подпрыгнула на колдобине. Помпа в багажнике лязгнула, ударившись о борт.

— Мои родители… — снова отвернулся к окну Щуплый. — Они не справились. Отец умер в первую зиму. Пневмония. Лекарств не было. А мама… Мама ушла искать еду и не вернулась. Я три дня ждал. Сидел в подвале, грыз сухари. Мне тогда семь было.

— Ты выжил. Это главное. Мертвым все равно, кто виноват. Живым надо думать, как не сдохнуть завтра.

Они проехали мимо ржавого указателя «Кущевская — 15 км». Знак прострелили в десятке мест. Краска облупилась, но название еще читалось.

— Тормози, — вдруг сказал Щуплый, ерзая на сиденье.

— Чего еще? — нахмурился мужчина.

— Поссать надо. Невмоготу уже. Трясет сильно.

Гвоздь посмотрел на зеркала. Степь вроде пуста. Солнце уже коснулось горизонта, заливая мир тревожным багровым светом. «Час волка», как говорили старики. Самое паршивое время. Дневные хищники еще не легли, а вот ночные уже проснулись.

— Ладно. Только быстро. И от машины далеко не отходи.

— Да я тут, за кустик…

Гвоздь свернул на обочину, к развалинам какой-то придорожной кафешки. От здания остались только две стены и кусок крыши, торчащий вверх, как сломанное крыло. Вокруг густо разрослись кусты дикой акации и тот самый борщевик, но здесь он был пониже, выжженный солнцем.

Наёмник заглушил мотор, но ключи оставил в замке. Привычка. Вышел, потягиваясь. Спина затекла немилосердно. Он положил руку на кобуру с трофейным «Смит-вессоном», тяжелая, приятная тяжесть. Автомат остался в салоне, на пассажирском сиденье.

— Хорошо как…

Воздух пах полынью и остывающим асфальтом. Тишина звенела в ушах.

— Я скоро!

Щуплый выскочил из машины и, пританцовывая, побежал за полуразрушенную кирпичную стену, где росли густые кусты терновника.

— Далеко не ходи! — крикнул ему в спину мужчина. — Тут змеи могут быть.

— Да я мигом! — донеслось из-за кустов.

Гвоздь достал флягу, сделав маленький глоток тёплого спирта. Обошел «УАЗ», пиная колеса. Левое переднее подспустило. «Гусматик» держал форму, но протектор был изжеван в лохмотья. Надо менять. В Тихорецке придется выложить круглую сумму…

Шорох. Звук оказался тихим, почти незаметным. Как будто сухая ветка чиркнула по камню. Но мужчина напрягся. В бывшей степи любой звук, которого не издаешь ты или твоя машина — это сигнал тревоги.

Он положил ладонь на рукоять револьвера. Повернул голову к руинам.

— Щуплый? Ты там уснул?

Тишина.

Потом странный звук. Низкое, вибрирующее ворчание. Не собачье. И не человечье. Звук, от которого волосы на загривке встают дыбом. Это был звук мокрых легких, втягивающих воздух через слишком много зубов.

— Щуплый, бегом к машине! — рявкнул Гвоздь, выхватывая револьвер.

Из-за стены раздался вопль. Тонкий, полный животного ужаса крик, который оборвался захлебывающимся хрипом.

— А-а-а! Гвоздь! Гво-о-о…

Наёмник не побежал. Он рванул, но не сломя голову, а контролируя каждый шаг. Он знал, что бежать сломя голову, самый верный способ споткнуться и стать ужином.

Мужчина обогнул угол стены и увидел их. Щуплый лежал на земле, пытаясь отползти назад, перебирая ногами по битому кирпичу. Его штанина была разодрана, на бедре расплывалось темное пятно.

А перед ним стояли твари. Их было четверо. Степные шакалы, но измененные радиацией и химией до неузнаваемости. Они были крупнее обычных волков, с непропорционально длинными передними лапами, из-за чего их силуэты напоминали гиен. Шерсть клочьями висела на воспаленной, покрытой язвами серой шкуре. Но самым страшным оказались головы. Челюсти раздваивались, нижняя губа отсутствовала, обнажая ряды острых, как иглы, зубов, растущих в два ряда.

Вожак стаи, огромная тварь с бельмом на глазу, уже приготовился к прыжку. Он припал к земле. Мышцы под больной кожей натянулись как канаты.

— Назад! — заорал Щуплый, швыряя в тварь кусок кирпича.

Камень отскочил от костистого черепа мутанта, не причинив вреда. Шакал только оскалился шире. Из пасти капала густая, желтая слюна.

Гвоздь вскинул «Магнум». Дистанция семь метров.

— Ложись! — гаркнул он.

Щуплый рухнул лицом в пыль, закрывая голову руками.

Вожак прыгнул. В полете он казался клубком ярости и когтей. Мужчина нажал на спуск.

БА-БАХ! Тяжелая пуля 44-го калибра ударила мутанта в грудь, прямо между передних лап. Эффект был страшным. Тварь словно наткнулась на невидимую стену. Ее отбросило назад, перевернуло в воздухе. Грудная клетка взорвалась фонтаном черной крови и ошметков легких.

Остальные трое не разбежались. Инстинкт самосохранения у мутантов был подавлен голодом. Они просто развернулись на новый источник угрозы.

Второй шакал, чуть меньше вожака, рванул к мужчине, двигаясь зигзагами с невероятной скоростью. Третий и четвертый пытались обойти с флангов. Умные, суки. Охотятся стаей.

Гвоздь выстрелил во второго. Промах! Тварь вильнула в последний момент, и пуля выбила крошку из кирпичной кладки.

Шакал находился уже в пяти метрах. Наёмник видел его безумные, желтые глаза.

— Жрать захотел, урод?

Он не стал стрелять снова. Времени на прицеливание не оказалось. Гвоздь сделал шаг навстречу и с размаху ударил тяжелым стволом револьвера наотмашь.

Удар пришелся твари по морде. Хрустнула кость. Шакал взвизгнул и покатился кубарем, скребя когтями асфальт. Гвоздь тут же развернулся вправо, где третий мутант уже заходил для броска на горло.

БА-БАХ! Выстрел в упор. Голову животного просто снесло. Тело по инерции пролетело еще метр и упало к ногам Гвоздя, дергаясь в агонии.

Оставался последний. Тот, что кружил возле Щуплого. Он понял, что добыча с пистолетом опасна, и решил добить того, кто слабее.

Тварь кинулась на лежащего парня, целясь зубами в шею.

— Нет!

Но Щуплый, движимый отчаянием, перевернулся на спину и выставил вперед ногу в тяжелом армейском ботинке.

Челюсти шакала сомкнулись на подошве. Тварь зарычала, мотая головой, пытаясь добраться до плоти.

— Стреляй! — заорал Щуплый, пытаясь второй ногой отпихнуть вонючую тушу.

Гвоздь прицелился. Но риск задеть парня был велик. Руки все-таки дрожали после рукопашной. Тем не менее, он выдохнул. Задержал дыхание. Поймал мушку на лопатке твари.

Плавный спуск. БА-БАХ! Пуля прошила мутанта насквозь, войдя в лопатку и выйдя через шею. Шакал обмяк, выпустив ботинок из пасти, и тяжелым мешком навалился на Щуплого.

Тишина вернулась так же внезапно, как и исчезла. Только в ушах звенело от выстрелов, да где-то в траве хрипел контуженный ударом второй шакал.

Гвоздь подошел к нему. Тварь пыталась встать, скребя лапами. Её нижняя челюсть болталась на лоскуте кожи.

— Не мучайся, — прицелился мужчина и сделал контрольный в ухо.

Затем он шагнул к Щуплому. Парень барахтался под тушей мертвого зверя, пытаясь выбраться. Он был весь в крови, своей и чужой.

— Живой? — протянул руку Гвоздь.

Щуплый схватился за нее липкой ладонью. Наёмник рывком поставил его на ноги. Парень трясся, как в лихорадке. Его зубы выбивали дробь.

— О-они… они т-там… я только п-присел… а они…

— Штаны не обгадил? — осмотрел его ногу мужчина. — Штанину задрали. Кровь есть. Укусили?

Щуплый посмотрел на бедро. Там были глубокие царапины от когтей, но укусы отсутствовали.

— В-вроде нет. Только поцарапали.

— Повезло тебе, дураку. Если бы укусили, пришлось бы ногу рубить. Или пристрелить тебя.

— Шутишь?

— У них слюна яд. Трупный яд и бешенство в одном флаконе.

Гвоздь достал из кармана разгрузки плоскую фляжку со спиртом.

— Снимай штаны. Лить буду.

Щуплый, морщась, спустил драные джинсы. Гвоздь, не жалея, плеснул спиртом на раны. Парень зашипел сквозь зубы, дернулся. На глазах выступили слезы боли.

— Терпи, казак. Лучше поорать сейчас, чем сгнить от гангрены потом.

Гвоздь достал бинт в упаковке и быстро, умело перевязал бедро.

— Жить будешь. До свадьбы заживет. Если найдешь, на ком жениться в этом дурдоме.

Он перезарядил револьвер, вытряхивая стреляные гильзы на бетон. Медь тускло блеснула в лучах заката.

— Хороший ствол, — кивнул Гвоздь сам себе. — Убойный. Паштет толк знал.

— Гвоздь… — натягивал штаны парень, и его все еще колотило. — Спасибо. Ты… ты второй раз меня спас.

— Полно тебе, — буркнул наёмник, направляясь к машине.

Он сел за руль и завел двигатель.

Щуплый, хромая, забрался на пассажирское сиденье. Он был бледен. Глаза лихорадочно блестели.

— Поехали. Тут кровью воняет. Сейчас другие придут. На запах.

«УАЗ» тронулся с места, выезжая на трассу.

Некоторое время они ехали молча. Щуплый смотрел на свои руки, которые все еще дрожали.

— Ты прав был, — вдруг проговорил он тихо.

— Насчет чего?

— Насчет мира. Он не просто жестокий. Он… он голодный. Он хочет нас сожрать. Все время.

Гвоздь покосился на парня. В глазах Щуплого что-то изменилось. Там исчезла та детская наивность, которая раздражала мужчину всю дорогу. Теперь там поселился страх, но страх осознанный. Холодный.

— Добро пожаловать в реальность, — ответил Гвоздь, переключая передачу. — Главное правило: ты либо охотник, либо еда. Третьего не дано. Сегодня ты чуть не стал едой. Запомни этот урок.

— Запомню, — кивнул Щуплый.

Он потянулся назад, достал «Кедр» и положил его себе на колени. Проверил предохранитель.

— Гвоздь?

— Ну?

— А как стрелять из этой штуки прицельно? Ты говорил, я в небо палил. Покажи потом?

Гвоздь едва заметно усмехнулся уголком рта.

— Покажу, может быть. В Староминской патронов возьмем, и покажу. Только не целься мне в лицо.

Солнце окончательно провалилось за горизонт, и степь накрыла плотная, душная тьма. Впереди засветились редкие огоньки поселения. До конца пути оставалось всего ничего.

Они добрались до Староминской к закату. Небо окрасилось в багровые тона, будто кто-то пролил на горизонт ведро венозной крови.

Поселение представляло собой укрепленный форт на базе старой МТС (машинно-тракторной станции). Стены из бетонных блоков, вышки с прожекторами, рвы с кольями. На воротах их встретили угрюмые мужики с двустволками.

— Кто такие? — крикнул старший, седой казак с повязкой на глазу.

— Гвоздь. Привез заказ. Насос.

Ворота со скрипом отворились. «УАЗ» въехал внутрь. Люди выходили из домов, смотрели на машину с надеждой. Изможденные лица, сухая кожа, ввалившиеся глаза.

К ним вышел староста, Петрович. Он еле держался на ногах.

— Привез? — хрипло спросил он.

— Привез, — открыл багажник Наёмник.

Там лежал тяжелый, маслянистый агрегат. Люди вокруг ахнули. Кто-то заплакал, кто-то принялся креститься.

— Петрович, оплата, — сухо напомнил Гвоздь.

Староста утвердительно кивнул. Через несколько минут ему вынесли две канистры.

— Тут солярка. Чистая, из наших запасов. И еще…

Петрович протянул сверток.

— Сало. Настоящее. И патроны 5.45, цинк.

Гвоздь принял плату. Загрузил все в машину.

— Щуплого себе оставите? — поинтересовался он. — Пацан рукастый, с техникой дружит. Стрелять, правда, не умеет, но научится.

— Оставим, — кивнул Петрович. — Нам лишние руки нужны. Да и девку ему найдём подходящую.

Щуплый посмотрел на Гвоздя. В его глазах было что-то вроде благодарности.

— Спасибо, Гвоздь. Если бы не ты…

— Не сопливь. Это бизнес.

Наёмник сел за руль, оглядывая собравшуюся разномастную толпу. Бойцы с оружием, женщины и девушки, старики и дети. В глазах читалась надежда и радость. У них теперь имелся шанс на будущее. Паштет, скорее всего умрёт. Правда, его место займёт кто-то другой, но пока…

— Запускайте насос, — бросил он напоследок. — Вода — это жизнь.

Мужчина развернул «УАЗ» и поехал к воротам.

Гвоздь выехал за периметр и остановился на холме, в километре от поселения. Он заглушил мотор и вышел из машины. Ночная степь звенела цикадами. Где-то вдалеке выли шакалы.

Позади, в поселении, зажглись прожекторы. Доносился радостный гул толпы, лязг инструментов. Они монтировали помпу. Они верили в чудо.

Гвоздь достал пачку сигарет, найденную у Паштета. Настоящий табак, не самосад. Закурил, глубоко втягивая дым. Руки все еще слегка дрожали после боя.

Он знал то, чего не знали они. Этот насос он нашел не на складе. Он снял его с затопленной баржи в болоте под Азовом. Корпус выглядел целым, но внутри… Керамические уплотнители рассыпались в труху. Вал был поведен коррозией.

— Запускай! — донесся далёкий крик снизу, усиленный эхом.

Гвоздь закрыл глаза. Сейчас.

Послышался натужный гул электромотора. Потом характерный свист всасывания. А потом… звук текущей воды. Радостные вопли людей разорвали тишину ночи.

Гвоздь посмотрел на часы.

— Час, — тихо пробормотал он сам себе. — Может быть, два. Потом крыльчатку разорвет от вибрации, а сальники выдавит давлением. Они получат кубов десять воды. Напьются. Помоются. Наберут фляги.

А завтра насос умрет. Окончательно. Починить его в этих условиях невозможно. Был ли наёмник сволочью? Безусловно. Но он привез им надежду. Пусть и короткую. А в обмен забрал ресурсы, которые позволят ему прожить еще месяц.

— Совесть — это роскошь, — выдохнул Гвоздь дым в звездное небо. — А выживание — это работа.

Он щелчком отбросил окурок в темноту. Красная искра описала дугу и погасла.

Гвоздь завёл «УАЗ».

— Ну что, зверь, поехали. В Тихорецке, говорят, есть базар. Мне нужна новая девочка. А тебе новая подвеска.

Машина чихнула, завелась и медленно поползла по разбитой дороге, растворяясь в темноте огромного, мертвого мира, которому было плевать на драмы маленьких людей.