Дух мой, Луис

Старинные часы отбили семнадцать раз, и одноглазая кукушка выпрыгнула из крохотного скворечника срочно оповестить домочадцев о приближении вечера.

— Ку-кук! — Церемониально возгласила она. — Ку-кук? — Мол, эдакие вы торопливые простофили да ротозеи, неужто не слышите, что исход дня близок, при самых дверях.

А, может, и лета вашей жизни. Ведь мы, кукушки, не простые пернатые, мы кукуем года. Иначе зачем же вы, люди, все время нас спрашиваете, сколько, кукушка, мне жить осталось?

— Мама? Почему у Маргариты только один глазик?

Да, эту старую кукушонку здесь звали Маргарита, и было ей ни много ни мало — 106 лет.

— Детка, милая, это часы твоего дедушки, они очень древние, и нашей Маргаритке давно пора на покой, а она еще служит нам, — рассмеялась мама, заталкивая назад в домик застрявшую на полпути птичку.

— Спасибо, мисс, мы все уже поняли. А ну-ка, смотри, Нина, петлю не той стороной провязала, во втором ряду, придется несколько рядков распустить.

В печи ароматно набухал яблочный пирог с корицей, и белый жирный кот Мурлок начинал изрядно нервничать. То он косился на обеденный стол с какой-то маниакальной решимостью, то опасливо поглядывал на мамин дворовый веник и большой рваный тапок в углу.

— Смотри, — с бесконечным терпением учила мама, — Вот здесь нужно две петли вместе провязать, да, вот так, ты умница, — и умело накидывала петли в зелёный строй держащихся за спицы дужек.

— У меня не получается…

На дубовой полке жались друг к дружке желтобрюхие глиняные чашки и напоминали сонных сбившихся цыплят, яркие и пузатые.

Нине так и чудилось, как те жалобно пищат «тиф-тиф» и юркают под крылышко такого же желтого заварника.

Папа сделал их своими руками, потому мама особенно гордилась ими и только в них разливала свой фирменный травяной чай с сушеной вербеной и мятой.

— Опять петли упали! — потеряла терпение Нина. Хилая вязанина превратилось в лапшичные кудри, — Я так никогда не свяжу свитер для папы!

Мама со знанием дела сняла очки. В Нине они всегда вызывали неутомимое детское любопытство. Еще бы!

Они ведь были волшебные. Когда мама надевала их, ее по-весеннему зеленые глаза увеличивались вдвое и видели самые тайники твоего сердца.

Зрение у мамы было неважное, а если честно — его почти не было. Потому, когда она оставалась без очков, ее ласковые глаза будто бы уменьшались, но нисколько не уходил из них обыкновенный любящий прищур.

— Везде нужно усердие и время. Не получится ведь с первой ступеньки перепрыгнуть на двадцать пятую, нужно идти потихоньку, — успокоила мама и принялась сматывать обслюнявленную Мурлоком пряжу.

— Мама, а люди умеют летать?

Мама даже удивилась.

— Умеют. Только не сами собой, а на летных машинах.

— А я сегодня видела очень высокую девочку, она такая красивая, и у нее волосы плавали в воздухе! Совсем, как у меня в ванне!

— Наверное, ветер был встречный. Волосы развивает ветер, они развиваются, а не плавают, детка.

— Нет, мама! Ты же не видела её, — Нина надулась.

Как же всё-таки обидно, когда твоя чистая детская правда разбивается о какие-то взрослые бредни.

— Она была очень высокая, выше папы, и волосы у нее плавали в воздухе, длиннющие такие и светлые, как луна. А еще у нее на пижаме золотые завязочки были, вот такие, как эта пряжа, — и Нина ткнула пальцем на золотистую пряжу, которую наглый кот уже успел вытянуть из короба и растаскать по полу, — На рубашке сверху, а на штанах у самых ног. Я тоже хочу такую! Сошьешь мне?

— Где же ты видела такую девочку? — мама еле сдерживала очередную порцию хихиканья и удивления, дети умеют поражать немыслимыми фантазиями.

— Она вчера вечером сидела под зимней яблоней.

— Как же это? Девочка в мужской пижаме еще и зимой, ей, стало быть, очень холодно?

Малышка задумчиво погрустнела, — Холодно… — и сочувственно оглядела вешалку с польтами.

Снова раздалось кукуканье, и это говорило о том, что с минуты на минуту должен вернуться отец семейства.

Железный замок знакомо щелкнул, и столпившийся за дверьми морозец рванул в дом. Хитрющий Мурлок застыл с пряжей в зубах, и видок у его ушлой кошачьей морды был какой-то пришибленный и виноватый.

Наконец-то топнули заснеженные сапоги, и Нина с радостью вцепилась в папин свитер, который пах то ли морозной сыростью, то ли запахом спешащего домой человека.

— Агаааа! — прохрипел простывший бас, — Кто тут у нас такой?! — и горячие папины руки подкинули Нину чуть ли не до потолка. Раз, и другой, и третий, папины бородатые щеки то отдалялись, то приближались к ней.

— Гель Росш! Лучший чесальчик в городе!

Папа разразился в смехе и потер обледеневшую седую бороду.

— Эльгейм Росш, первый часовщик в городе, так вроде лучше звучит, — и холодной от стужи второй рукой притянул к себе подоспевшую маму, — Оливия, я дома.

Мама важно подбоченилась. Бабушка всегда говорила, что мужа надо встречать с улыбкой (и не только в день получки), но отсутствие шапки на голове супруга интересовало не куда больше.

— Ух ты! — рявкнул Эльгейм, — Оливия, милая! Да у нас сегодня суп с котом! Со времен службы не ел тушеной кошатины!

Мама обреченно выдохнула. Мурлок замер в двух пальцах от папиной кружки с чаем, но почуяв на себе грозный взгляд мамы, а потом и ее грозный рваный тапок, чудесным образом телепортировался на чердак, в компанию таких же жирных и ленивых мышей, которые в этом доме умирали только своей смертью.

Богатая борода с проседью, такая же просидевшая охапка волос, собранных в хвост, глубокие улыбчивые морщинки и мозолистые рабочие руки, которые никогда не болтались без дела.

— Эльгейм?

Все семейство с аппетитом принялось за трапезу.

— Не переживай так, Нина, кто у нас вяжет лучше Оливии, она тебя так научит, целый сапог свяжешь и коту намордник. Да, Оливия, что там?

— Мистеру Шуберу понравились твои часы?

— Еще бы! Там же его имя золотыми буквами! — присвистнул Эльгейм, разглаживая усищи.

— Папа! А правда, что твои часы никогда не останавливаются? — заблестели глаза у маленькой Нины.

— Ну да, — нагнал волшебства Эльгейм, — они же волшебные! — и громко прихлебнул еще дымящийся мятный чай, на который кот Мурлок возлагал такие надежды.

Очки на цепочке с толстыми потертыми линзами в золотой оправе, проворные худые руки, старый кухонный фартук и сотни незаметных повседневных подвигов, от которых возвращаться хотелось только домой и никуда больше.

Эльгейм и Оливия Росш, и утешение их старости — семилетняя Нина. Ах, да и конечно, хитрющий и своенравный кот Мурлок, — его породистое усатое величество, — толстый, белый и вечно оголодалый.

Часы стукнули восемь.

— Ладно… Я наверх пойду… — протянул Эльгейм, — много было работы, — и приговорив добрый кусок яблочного пирога, с причмоком облизал палец.

— Устал? — в голос посочувствовали Оливия и Нина.

— Устал, да и сердце опять барахлит.

Ступеньки одна за одной прогнулись под папиным медвежьим шагом, дверь отцовского кабинета жалобно скрипнула.

Это значило, что Эльгейм засел в своем межвежьем углу глубоко и надолго, по меньшей мере, до следующего утра, а то и совсем до весны, как в спячке.

— Луис, простота не воспитанная, а, снова сидишь на моем рабочем столе, еще и с ногами, — вознегодовал он на мальчишку.

Кабинет Эльгейма больше напоминал музей старинных часов. Куда бы не глянул бедный вошедший сюда, всюду натыкался на шагающие стрелки. Спать, разумеется, здесь под мерное тиканье механизмов не было невмоготу.

Если только напрочь глухим и совершенно уравновешенным личностям. Правая стена держала почти сотню часов, сотню вздрагивающих усатых циферблатов.

— Луис, смотри, — снял очки Эльгейм и направился к тяжелым напольным часам в углу, что уже надрывно хрипели и бурчали от старости.

Под ногами пылилось целое кладбище крошечных шестеренок, шурупчиков, стрелочек, невозможно было просто зайти в эту храмину времени и не растоптать, как выражался сам Эльгейм, очень нужные механизмы, которые вообще-то тут и должны лежать.

— Вот эти отстают, не порядок, — продолжил мастер, и притормозил уставший гонять пыль часовой маятник, — Вот так, немного потянем гири за цепочки. Молодец, старина, ты ещё ого-го, славный малый, а? — Эльгейм бережно поголубил скрипящий часовой памятник.

Дом разразил оглушающий звон девятого часа.

Мало кого жаловал Эльгейм в свои покои, но все, кому выпадала участь быть здесь, замирали во внимании к живому потолку этого места.

Часы.

Это были огромные потолочные часы с небесным циферблатом и пятью хрустальными стрелками.

К каждой крепилась серебряная цепб, и в очередной шаг времени пойманная в круг солнечная система изменяла свою траекторию.

Самая солидная стрелка возглашала полдень и полночь, и золотое солнце на серебряной цепочке послушно следовало за ней.

Чуть поменьше — слуга луны, отсчитывала всю дюжину часов, увлекая бледноликую луну мерно двигаться по кругу.

Минутная и секундная стрелочки держали целую горсть хрустальных звездочек. Самая же младшая стрелка — полусекундная — не задерживалась никогда, плавно и неустанно обращалась вокруг себя, чтобы голубой крошка- ангелок дважды успевал обогнать хрустальные звездочки.

Система всегда жила, Его Неумолимость Время безостановочно гнало её.

Вообще-то, с точки зрения науки, это было ошибочно. В центре системы должно было быть Солнце, вокруг же вращаться звезды, иные планеты. Но мастер этих часов постановил иначе, и в самом сердце этой вселенной по ночам северным сиянием оживала восьмиконечная Вифлеемская звезда.

Убедившись, что напольные часы ничуть не отстают от его карманных, Эльгейм довольно потер усы. Наконец-то можно было засесть за работу и согнать со стола улыбающегося во все зубы Луиса. Ох, уж этот бесплотный шустрый юнец. Вечность не научила-таки его хорошим манерам.

Со стола небрежно рухнули бумаги, и уже через пару мгновений любимая отвертка Эльгейма привычно закручивала шурупчики. Луис с интересом завис по правое плечо над мастером с кипой чертежей в руках.

— Они снова преследовали меня, — начал Эльгейм, — и их стало больше, сегодня четверо.

— Не бойся. Они уже ничего не могут тебе сделать, только пугают издалека. Ты шурупчик пропустил, — заметил Луис.

— Верно. Сейчас, — согласился мастер и, посчитав все отвертки в наборе, сменил свою любимую на восьмую по счету.

— Я оставил это темное дело. Почему они не оставляют меня?

— Эльгейм, — вздохнул Луис, взглянул на него с бесконечным терпением, как мать, что вынуждена толковать непоседливому чаду простые избитые истины, — Ты был с ними за одно, даже не осознавая, ты подчинял свою волю и свою душу — им. Ты был их законной добычей, и теперь, когда мы, наконец, вырвали у них твою душу, они неистовствуют. Хотят, чтобы ты вернулся на старое. И снова служил им.

— Этому не бывать! — стукнул Эльгейма кулаком об стол. И шестеренки испуганно звякнули, — Я больше не открою эту книгу. Никогда. Ни под каким предлогом.

— Шестеренка не та, — снова вмешался Луис, — нужна меньшего размера.

— Меньшего закончились, — вздохнул Эльгейм, — придется ехать в столицу за новыми.

Однако Луис так не считал, и с особенной ухмылкой дважды хлопнул в ладоши. Захороненные на полу слои часовых деталек закружили по комнате, все быстрее и быстрее, обрастая вокруг мастера и Луиса настоящим шестереночным ураганом.

Эльгейм напряженно закашлял, полугодовая пушистая пыль давала о себе знать. Луис уверенно поднял вверх указательный палец.

— Нашел!

Набравшая обороты пыльная куча рухнула обратно на ковры за исключением одной лишь искомой шестеренки «нужного» размера. К круговоротам хламья в природе не могли привыкнуть здесь разве что тараканы, Эльгейм еще с детства смирился с методами Луиса искать одну пропавшую вещь, переворачивая все другие вокруг.

— Эльгейм, ради всего святого, ты что, опять? Все в порядке? — как-то обыденно протянула Оливия, видимо, зная ответ.

— Да, милая! — отозвался он.

Мастер и Луис вновь принялись собирать механизм.

— Апчхи! Апчхи! — отошел Эльгейм. Ох уж эта летучая пыль. И придвинул поближе настольную лупу, — Луис, ты ведь знаешь, как бы я не сожалел о содеянном, мои руки все еще остаются черными до локтей. Все в нашем роду, начиная с прапрадеда, имеют предрасположенность. И я — не исключение. Сколько душ пострадали от моих поисков, сколько могли попасть навсегда в их лапы.

— Но сейчас все эти души — Дома.

— Если бы ты не достучался до моего окаменевшего сердца, я бы уже был одним из них.

— Они пошли по этому пути до конца, не оборачиваясь, и уже никогда не смогут снова стать людьми. Темные духи и все, что с ними связано, — медленное и верное самоубийство.

Эльгейм пошарил по столу рукой, — Да где же он, — и отгреб-таки из-под завалов чертежей специальный гравер. Пришло время наносить гравировку.

— Что напишем, Луис? — завис он над открытыми карманными часами с причудливыми цветочными завитушками, которые уже какую неделю не мог закончить для дочери.

Возможно, это слишком взрослый подарок для маленькой Нины.

Гравий заныл мерзким звуком зубных кабинетов, и наконец, родилась первая буквица.

— А я думал, ты напишешь «Люблю навеки, твой папа»! — разочаровался Луис.

Сверло остановилось на полубукве. Мастер расслабил напряженную руку и восклонился к небесным часам на потолке.

— …Я думаю, что Нина обо мне знает. Точнее, она понимает, что я здесь присутствую, — встревоженно начал Луис.

— Почему ты так решил? Мы же общаемся на уровне мысли. Никто не слышит. А видеть она тебя не может, и Оливия тоже. В нашем роду духов видят и слышат только мужчины. Хотя… Ничего не исключено.

Луис покружился под небесными часами и в замер перед лицом Эльгейма вверх тормашками, не давая ему спрятать взгляд от своих по-детски приветливых глаз.

— Тебе нужен отдых, работаешь как… часы! А от такой натуги люди, знаешь ли, быстро старятся, у них порой лопаются поршни.

— Зато ты не меняешься, — закрыл глаза Эльгейм, — Все те же, довольные и ясно-зеленые, как в детстве. Могу поспорить я мог бы нарисовать тебя в мельчайших деталях. А потом рассказать всем, что я не обычный старый хмырь, а бывший чернокнижник, который с раннего детства говорит с духами и читает пустые книги. А в свободное от работы время скрывается от шайки злобных духов-мстителей. Ну а после всей этой душещипательной ахинеи меня под рев фанфара по красной дорожке уводят в лечебницу. Люди не должны видеть духов…ведь так?

— Нина понимает, что я здесь, — не унималя Луис, — Ты не заметил, что она всегда приносит две чашки чая тебе в кабинет. А с недавних пор заглядывает тебе за спину, когда ты возвращаешься домой?

— Вторую кружку она приносит себе. А за спиной ищет мешочек с конфетами.

— Она же не любит чай с мятой!

— Что ж, — вновь открыл глаза Эльгейм, — может, ты и прав. А если так, то и у нее есть предрасположенность. А, значит, она проявится в полной силе, рано или поздно. Но лучше бы…никогда. Это сильнее нас. Она вряд ли справится… — жужжащий гравий задрожал в руке Эльгейма, — А моего времени осталось так мало…

— Расскажи ей обо мне, — приободрился и как-то ожиывился дух, — Она сможет меня позвать, — и принялся отдирать от гравера скрученные в судороге пальцы мастера.

— Нет! Она еще так мала, и не видит тебя, она испугается, все это может заранее навредить ей. Нет, нет, тысячу раз нет!

Луис на всякий случай припрятал гравий себе, и, скрутив сверло, отложил его в сторону, подальше от страхов Эльгейма.

— Если она узнает, сможет ли не соблазниться перед этими знаниями? Луис, ты меня слушаешь?

Луис с завидным энтузиазмом кривил свою физиономию в зеркале, чем просто вынудил Эльгейма бросить тяжелые думы и заняться воспитательной работой.

Или как минимум оторвать от стула закостеневшее седалище и ползти в сторону зеркала. Старик сделал пару попыток состроить рожицу, и разочаровавшись в своих способностях, решил, что актерство это сугубо не его стихия.

— Я такой старый. Я похож на Санту, а?

— А я? Неужели меня взаправду можно принять за непричесанную девчонку в мужской пижаме?

Эльгейм схватился за живот.

— Ну если только из-за твоих ресниц! — и наградил Луиса утешительный похлопыванием по плечу.

— Луис, друг мой, ну что ты? Я же пошутил. Луис? Не пристало светлому духу строить такую темную гримассу. У тебя глаза красные и… Светятся?

— Я и не строю.

Эльгейм и Луис переглянулись. В отражении зеркала за спиной мастера надрывно фырчал пучеглазый мордоворот и явно имел к Эльгейму какие-то глубоко личные претензии.

Не успел Эльгейм перепугаться, как отскочила от глади отраженная молния, стрекатнула и впечатала непрошенного гостя глубоко в стену. А потом и вовсе загнала под плинтус и заставила в ужасе рассосаться в воздухе.

— За то, что я оставил их, они будут преследовать меня до последнего моего вдоха. Луис!

В комнате в полутьме настольной лампы повисла тяжелая минута молчания, горькая, исполненная сожаления, вины и раскаяния.

— Я же говорил тебе, Эльгейм, — не теряя духа, продолжил Луис, — Не бойся их, — и разогнал по рукам изломанные молнии, — Ты всегда можешь позвать меня на помощь, я всегда буду рядом с тобой и не позволю им приблизиться к тебе. Я приду столько раз, сколько ты будешь нуждаться во мне. Я на твоей стороне, мой друг.

Почувствовав, как отсхлынул страх под теплыми объятиями Луиса, Эльгейм послушно опустился на колени.

— К этим безумным клевретам невозможно привыкнуть, — и притянул ладонь Луиса к своему сердцу, — Слышишь? Чуть не умер от страха.

Он обругал себя за испуг.

— Луис, мой милый добрый друг Луис. Без тебя я бы не смог пережить эти годы. Я всегда доверял тебе. Мне так стыдно, что я все еще хочу эти знания, а значит, предрасположенность к этому худому делу так и не умирает во мне, хоть я и возненавидел его. Не хочу, чтобы Нина повторила мои поиски. Ее ждет тернистая дорога с ежеминутным выбором и болезненными ошибками. Да, ты в силах оградить ее, сколько это возможно, от книги моего отца, но свой выбор она сделает сама. И я боюсь за нее, потому что с каждым человеком наша наклонность к колдовству и ощущении духов растет, а воля слабеет.

— Но все равно, никто не отнимает у нее выбора и совести.

— Ты прав…

— Эльгейм? Ты слышишь это?

— Что? Что там еще? — переполошился Эльгейм, отпуская от себя руку Луиса, — Опять? — и на всякий случай назад оборачиваться не стал. Дух растянул довольную лыбу и засветился как вечерний светлячок в ожидании утра.

— Минута осталась… Гул времени!

Как и сказал Луис, ровно через минуту все стрелки в мастерской стали в полночь, и на дом обрушился перебойный гогот нескольких часов и разрозненное кукуканье пернатых, а ещё привычное причитание Оливии и Нины.

«Мой Добрый Друг Луис… Мой Вечный Светлый друг…», — будто прощался Эльгейм, в сердце сохраняя детские глаза Луиса и то самое чувство полной защищенности от всех поганых ветров ада под огненным покровом его рук.

Луис был духом. И был духом Света. Золотистые волосы, больше похожие на цепочки дорогой подвески, и раскосые глаза, яблочные и летние, когда дух носился за голубями, и обжигающе-солнечные при выпадах красноглазых мордоворотов, таскающихся за Эльгеймом.

Волос Луис никогда не заплетал, потому что не умел. И они свободно болтыхались в воздухе и благополучно цепляли предметы, когда дух забывался. Насчет пижамы Нина не ошиблась.

Если бы кто-то из смертных мог видеть Луиса, твердо бы решил — он пробившийся лучик солнца или солнечный зайчик.

Видимо, именно так несведущие могли созерцать бесплотного духа своими плотскими очами.

Длинная не подвязанная туника и широкие шаровары никогда не ищнашивались. Как никогда не вял и весенний венец у него на челе из листьев, почек и незабудок.

Только вот… больно высок для мальчишки.

Высокий солнечный мальчик с извечной улыбкой и одобряющим взглядом, всегда готовый развернуть свою спину, чтобы ты не остался забытым, беспомощным и… съеденным смердами, но об этом позже.

Луис видел все.

Всякого Эльгейма. И того Эльгейма, который утром гоготал над черными книгами, а вечером смывал кровь со своих рук, и того Эльгейма, который лил горячие слезы над каждой загубленной душой в том числе и своей.

И Луис — не осуждал. Его любовь была радостью, когда Эльгейм карабкался из пропасти, и болью — когда самовольно падал в нее. Кто бы из нас не хотел иметь преданного до конца друга детства из мира Света? Именно таким Эльгейм и запомнит своего хранителя Луиса.