Дукк

Папуля припарковался возле закусочной «Красная стрела», опустил стекло и закурил. Лохматая собака, лежащая в пятне солнечного света, посмотрела на него и снова уронила голову на лапы. Сумрак был подмешан даже в утренний свет, прозрачные облака летели быстро, тёплая сухая осень готовилась отдать концы. Папуля любил это время года – от Дня Труда и до первых затяжных дождей. Он полагал, что в один из осенних дней и заканчивается настоящий год, природный, а не навязанный календарём. Самое время для подсчёта папулиных прибылей и недоимок. Автодом Придурков, цвета ванильного мороженого, стоял на противоположной стороне парковки в тени развесистого дуба. Папуля докурил, тщательно погасил окурок в пепельнице и вышел из машины, прихватив плащ.

В «Красной стреле» завтракали водители лесовозов, остановившиеся тут по пути из Миннесоты в Монтану. Двое Придурков расположились за столом в самом конце заведения. Папуля заказал пирог с курицей и какао, сел к ним за стол и негромко спросил:

– Где Красавчик?

Они быстро переглянулись, и Папуля понял, что случилось что-то скверное, что-то, чего никто не ожидал.

– Остывает Красавчик, – сказал Слайм, потянув носом.

Он сидел в шерстяной шапочке, натянутой по самые брови.

– Выглядишь как сраный хобо, – ответил Папуля. – Совсем остывает?

– Она его ткнула шилом, – сказал Голли. – Сотню раз, а то и две сотни. Быстрая, что твоя швейная машинка. А Слайму откусила ухо.

– Только жалобить меня не надо, – сказал Папуля, посмотрев на шапочку Слайма. – Вы – не школьницы, а я вас предупреждал.

– Мы тебя не жалобим, Папуля, – сказал Голли. – А просто дельце вышло дерьмовое, в задницу этих цыган, больше никогда.

– В задницу, – согласился Слайм.

Официантка принесла пирог и какао, подлила Придуркам кофе и молча отошла. Папуля принялся за еду, пирог в «Красной стреле» готовили отменный, а вот в какао сыпали чересчур много сахара. Он доел, промокнул губы салфеткой и скомкав бросил её на тарелку.

– Девчонка в кемпере?

– Точно, – сказал Голли. – Полюбуешься? Слайм, посиди тут, пока мы не вернёмся.

– Не вопрос, Голли – ответил Слайм и вдруг сморщился. – У меня ухо опять кровит, вроде.

*

В кемпере скверно пахло. Папуля задержал дыхание и закрыл лицо платком.

– Что за скотобойня? – спросил он.

– Красавчик в толчке, – ответил Голли.

– Спятили?!

– А куда мы его денем? Ночью остановимся у речки и ага. Цыганка тоже смердит как мусорная куча.

На клетчатом диванчике, укрытая одеялом с мохнатыми подсолнухами, лежала юная девушка. Чёрные волосы торчали во все стороны, как у куклы, вынутой из помойки. Под левым глазом набух бордовый синяк. Из уголка рта на подушку свисала нитка слюны. Зелёное платье в белый горошек было застёгнуто под самой шеей. Лет шестнадцать на вид. Впрочем – кто их там разберёт. Кевин Поллак по кличке Книжник, который на пару с Папулей обтяпывал делишки со шнягой, говорил, что предки этой девушки жили в Месопотамии – шумеры, или что-то типа того. Папуля склонился над девушкой, осторожно собрал волосы в хвост и посмотрел на затылок – татуировка была на месте, нечто вроде грибочка, лежащего на боку. Папуля провёл по ней пальцем и понял, что это даже не татуировка, а тавро, с татуировкой набитой поверх шрама. От девушки, даже сквозь платок, пахло потом, пылью и какими-то заплесневевшими специями.

– Она не цыганка, – сказал Папуля. – Они называют себя «тосцы».

– Хрен различишь, – ответил Голли. – Живут в сраном таборе с собаками и козами, носят сраные юбки и сраные бусы. Я не различаю.

Тосцы постоянно перемещались по всей стране, от Орегона до Луизианы, бог весть что заставляло их кочевать, может быть какой-то древний инстинкт, внутренний компас с прихотливо крутящейся стрелкой. Остатки древнего народа, обладатели шняги, чурающиеся социальных служб, официальной работы, документов и переписей населения. И только двое тосцев жили в большом городе. Первый держал там магазин, посещал дорогого дантиста и ужинал в ресторане «Розовая Дверь». Папуля так и не понял, считать ли этого тосца правителем – никем он особо не правил, разве что вторым городским тосцем, который был при нём слугой. Скорее всего он был живым богом, кем-то вроде тосцского Далай-ламы. Звали его Урак и его младшая дочь лежала на диване в автодоме Придурков, укрытая одеялом с подсолнухами.

Папуля сдвинул в раковину грязные тарелки и положил на стол газетный свёрток. Девушка всхрапнула и пошевелилась, одеяло сползло и стало видно, что руки её сведены за спиной и скованы полицейскими браслетами.

– Тут четыре, – сказал Папуля. – Будь там, где договорились, и будь на связи. За девчонкой следи.

– Не вопрос, Папуля. А остальное…

– А остальное будет после дела. Чем вы её накачали?

– Красавчик достал ампулы, у него корешок в дурке работает. Мы её иногда тычем шваброй – живая, аль нет, не волнуйся.

– Кстати о Красавчике. Разберитесь с ним.

Папуля вышел из кемпера, спрятал платок в карман и глубоко вдохнул, воздух пах хвоей и солнцем. Забравшись в свою машину, он положил на колени кожаную сумку, расстегнул её и достал сотовый телефон, похожий на чёрный пластмассовый кирпич. Он прикрутил прорезиненную антенну, включил аппарат и набрал по памяти длинный номер.

– Привет, Книжник, – сказал Папуля. – Книгу я забрал, она у меня.

– Я тебя понял, – ответил Книжник. – Сейчас навещу нашего покупателя, вечером тебе отзвонюсь.

Папуля выключил телефон и достал из кармана конверт с полароидными снимками, которые вручил ему Голли. Девушка на этих снимках была в сознании. Ненависть, кипящая в её глазах, пробивала навылет даже через фотографию. Ему вдруг представился Красавчик, упакованный в толчок кемпера. Парень в пижонской рубашке, до смерти истыканный шилом, который нынче утром заигрывал с официанткой в «Красной стреле», а ночью отправится на речное дно к сомам и ракам.

Папуля убрал снимки в конверт и осторожно достал из внутреннего кармана металлическую шариковую ручку с кнопкой. На её торце сохранилась полустёртая надпись «BiC», но Папуля точно знал – эту ручку никогда не собирали на фабрике, скорее всего её сделали в те времена, когда на месте Рима шумел лес и бегали по нему волки, а может и раньше, пока свежий цемент на пирамидах не схватился. Это была типичная шняга. Они с Книжником вымутили её пять лет назад и решили не перепродавать, а оставить себе. Шняга принимала вид предметов, плывущих рядом с ней по реке времени.

*

Первой шнягой, с которой познакомился Папуля, был никель, пятицентовик с изображением Джефферсона. Той осенью Папуля выкупил на муниципальном аукционе дом, на месте которого через год должны были возвести первую опору автомобильного моста – Папуля держал свои пальцы сразу в нескольких жирных пирогах. Пока большие люди двигали фишки по карте города, выяснилось, что в цокольном этаже дома остался жилец с правом собственности на свою жалкую комнатушку. Как про него забыли – сам чёрт не разберёт. Мелкая, но досадная неурядица, словно в темноте мизинцем об угол стукнуться.

Папуля отправился к этому жильцу вместе с Голли, который в те годы ещё не ушёл на вольные хлеба. В доме текло по стенам и пахло кошками. В комнате номер девять жил чернявый и худой старик с зубами огромными, будто костяшки домино. Давным-давно он работал бакенщиком и получил комнату от города. Старик в шерстяном шарфе сидел в продавленном кресле и смотрел на Папулю и Голли через толстенные очки. На угольной печурке грелся прямо в банке томатный суп.

– Отец, мы соцработники, – сказал Голли. – Дом этот под снос отправляется, так что собирайся, отвезём тебя в богадельню.

– Поцелуй меня в зад, – ответил старик и плюнул в Папулю, но, на своё счастье, не попал.

– Что же нам, полицию вызывать? – продолжил Голли. – Получишь двадцать суток, отец.

– Фараоны, – сказал старик. – Они меня тоже в зад поцелуют!

– Вас зовут Эдгар? – спросил Папуля. – Я видел ваши документы.

– Ну а видел – так поцелуй меня в задницу, – закруглил свою мысль старик и захихикал.

– Этого дома скоро не будет, – сказал Папуля, окидывая взглядам какие-то семейные фотографии, висящие на стенах и пыльные стопки журналов, сложенные вдоль стен. – Я предлагаю вам перебраться в хорошее место, где о вас будут заботиться, годы ведь немолодые. Вам будут выплачивать пенсию, Эдгар.

– Так вы, значит, соцработники, а? – спросил старик.

– Всё верно. Служащие муниципалитета, – ответил Папуля.

– У шныря-то твоего рожа вовсе не государственная. Больше на мазурика смахивает.

– Ты, дед, тоже не Гэри Купер, – сказал Голли.

– Боюсь я, мальчики, что вместо богадельни отправлюсь в реку с мешком цемента на ногах. Я утопленников на службе насмотрелся до задницы. Так что чёрта лысого я отсюда с вами выйду.

Старый Эдгар вёл себя нагло, и Папуля понял, что маленькая проблема может стать большой, достаточно какому-нибудь репортёришке унюхать запах жареного. Решать вопросы надо было сразу, быстро, потому что скоро-скоро закончатся тёплые осенние деньки, и проблема с этим домом переберётся в следующий год. Он со значением посмотрел на Голли и старик поймал эту переглядку. Банка томатного супа плюнула на печку красной густотой. Старик выудил из кармана блестящую монетку, положил на ноготь большого пальца

– Гляньте, мальчики, чего покажу, – сказал он. – Если выпадет орёл, то я ухожу, чёрт бы с вами. Если выпадет решка – вы меня целуете в зад!

Папуля и Голли уставились на монету, а старик подбросил её вверх, как это делает судья перед матчем. Такого, пожалуй, не испытывали даже астронавты на своих центрифугах. Его подбросило в воздух и закрутило точно так, как крутило этот никель. В глазах стало черным-черно, только сиял солнечный блик на ребре пятицентовика. Папуля выдержал, наверное, пару секунд. Сквозь муть он услышал откуда-то искоса и сверху радостный крик: «Решка!», а потом немедленно вырубился.

К счастью для Папули, их с Голли крики услышал водитель, выбравшийся из машины, чтобы поссать в подъезде. Он поднялся наверх и утихомирил старика кастетом. Когда Папуля пришёл в себя, он догадался забрать никель себе. Голли, у которого под оба глаза натекло по синяку, примотал старика к стулу изолентой и плеснул ему в лицо холодной заваркой из чайника.

– Как ты это сделал? – спросил Папуля, но Эдгар только ухмыльнулся.

Голли затолкал ему в рот шерстяной шарф, подобрал с пола карандаш и с хрустом засунул его старику в ухо. Через час старый бакинщик всё им рассказал. Резкий бросок монеты переворачивал людей, которые на эту монету смотрели. Не взаправду переворачивал, понятное дело, такого ни один человек бы не пережил – в мозгу. Папуля дал Голли сто баксов и повторил опыт.

Через месяц, когда началось строительство моста, Папуля познакомился с Книжником, который многое ему рассказал о шняге и о тайном рынке её сбыта. Они неплохо сработались, Папуля был человеком действия, Книжнику этого не хватало. Никель продали за очень хорошие деньги и Книжник получил тридцать процентов от сделки, а Папуля обзавёлся новым, весьма прибыльным хобби.

Старый Эдгар сгорел в собственной комнате. Вероятно, выскочил уголёк из печки и попал на груду сухих журналов, от которых занялась деревянная стена и привет. Его похоронили за счёт города, да там и хоронить-то было особо нечего.

*

Урак не был похож на цыгана. Папуля решил, что он больше похож на престарелого, но молодящегося педераста. Тосц был одет в синюю шёлковую рубашку, чёрные волосы, уложенные в бабскую причёску кудельками, серьга из красного золота в правом ухе. Он прилетел утренним рейсом, и Папуля мог поклясться, что совсем недавно Урак плакал. Слуга подал хозяину конверт с полароидными снимками и что-то прошептал на ухо.

– Вы преступник, – сказал Урак тонким голосом. – Если я пойду в полицию, вы сядете на сто пожизненных.

– Бросайте уже это дерьмо, – ответил Папуля. – У вас конверт с фотографиями, а не ухо, или палец.

– Мастер Поллак в вашей банде, а?

– Нет никакой банды, дорогой Урак. Если начистоту, так это ваша дочь убила одного моего человека и покалечила другого.

Тосц откинулся на спинку кресла и горделиво посмотрел на Папулю. Слуга достал из сумки глиняную бутылочку и передал её хозяину. Урак сделал из бутылочки длинный глоток и сделал слуге знак оставить его.

Они занимали люкс гостиницы «Пятый Сезон». Гостиница принадлежала фирме, которая оказывала богатым людям услуги по скрытию собственников. Начни кто-нибудь разбираться, выяснил бы, что всем заправляют какие-то мутные греки, которых невозможно застать по телефону. На самом деле это была Папулина гостиница.

– Мастер Поллак сообщил вам о том, что я могу помочь в поисках вашей сбежавшей дочери. В обмен на это я хочу получить в собственность дукк.

– Вы нехороший, лживый человек, – сказал Урук. – Тосцы не сбегают от родителей, потому что как может сбежать сбегающий? Впрочем, вам не понять.

– Верно. Поэтому давайте сразу к делу. Вы мне отдаёте дукк, я наношу один звонок и возвращаю вам дочь.

– Что вы знаете о дукке, – спросил Урак, внимательно посмотрев на Папулю.

– Зеркальная шкатулка, – ответил Папуля. – Я кладу в неё слиток золота. Я вытаскиваю из неё два слитка золота.

Урак усмехнулся и трижды хлопнул в ладоши. В комнату явился слуга с потёртым кожаным кейсом в руке. Урак осторожно положил кейс на журнальный столик, извлёк из кармана длинную цепочку, снял с неё небольшой ключ и положил рядом с кейсом.

– Ваша правда. Один из смыслов слова «дукк» – удваивание. Попробуете?

– Минуточку, – сказал Папуля и помахал Голли, чтобы принёс телефон.

Книжник поднял трубку сразу, словно сидел перед телефоном в ожидании звонка, так оно, впрочем, и было.

– Привет, Папуля, – сказал Книжник. – Он у тебя?

– Точно.

– Зеленовато-серого цвета, чуть потёртый, примерно семнадцать дюймов в ширину и двенадцать в длину?

– Точно.

– Да, это он, – сказал Книжник. – Открой его ключом, внутри будет… То есть – скорее всего это будет обычный атташе-кейс, но дно у него вроде как из полированной меди.

– С кем это вы разговариваете? – поморщился Урак.

– Неважно, – сказал Папуля.

Он передал телефон Голли, вставил ключ в замочек и аккуратно повернул. Внутри это оказался обычный атташе-кейс с кармашками для бумаг и ручек. Дно его было сделано из тусклой полированной меди. Голли поднёс трубку к уху Папули.

– Так всё и есть, – сказал Папуля.

– Положи в него что-нибудь, закрой на ключ, а потом открой.

Папуля вытащил из кармана банкноту в два доллара, положил на дно кейса и закрыл его на ключ. Урак посмотрел на телефонную трубку и снова спросил:

– Кто вам подсказывает?

– Осведомлённый человек, – ответил Папуля.

Он вставил ключ в замок и открыл кейс. На дне лежали две двухдолларовые купюры. Папуля вытащил их обе и внимательно рассмотрел через лупу. Номера были одинаковые. Да и сами купюры, насколько он мог судить, были совершенными дубликатами.

– Всё работает, – сказал Папуля и в сердце его плеснула солнечная радость.

– Поздравляю, – ответил Книжник. – Ты получил дукк, а я получил кучу денег за свою консультацию.

Папуля улыбнулся Ураку. Тосц был страшно расстроен, что было неудивительно для человека, потерявшего чемодан, способный удваивать золото, бриллианты, оружие, наркотики, сердца для пересадки, оружейный плутоний и вообще всё что угодно. Папуля поднялся и подал Голли знак.

– Вас доставят в аэропорт, дорогой Урак, – сказал Папуля. – И я совсем не удивлюсь, если в аэропорту вы совершенно случайно встретите свою дочь. Не буду напоминать, что вам не стоит кому-то рассказывать о нашей взаимовыгодной сделке.

Урак поднялся и расправил складки на рубашке. Он посмотрел на Папулю, словно что-то прикидывая, потом сказал:

– Вы же не бедный человек, верно?

– Так и есть, – улыбнулся Папуля.

– Вы могли просто прийти ко мне, рассказать, что вы знаете про дукк. Я бы отдал вам его даром.

– Даром? – рассмеялся Папуля. – Ну конечно, даром!

– Я не лгу, – замотал головой Урак. – С вещами демонов нельзя лгать. Верно ли я понимаю, что о природе дукка вам рассказал тот же человек, который надоумил похитить мою дочь…

– Какая вам к чёрту разница? Скоро обнимете свою дочь и всё будет хорошо.

Урак хотел ещё что-то сказать, но тут его слуга негромко поцокал языком. Тосц посмотрел на него, словно услышал длинное и сложное предложение, которое следовало обдумать. Папуле на мгновение показалось, что так оно и есть, что под видом простых звуков из рта слуги вылетел некий шифр.

– Я не желаю вам добра, злой человек, – сказал Урак. – Вы сделали сложно и больно, где можно было сделать просто и нежно. Зачем отмычка, если есть ключ? Ключ – вот что важнее всего.

Тосцы взяли вещи и покинули номер в сопровождении Голли. Папуля налил из графина полстакана виски и выпил его тремя длинными глотками. Он и не верил, что всё пройдёт так гладко.

*

«С вещами демонов нельзя играть» – смутно вспомнил Папуля слова Урака. Он задремал в кресле, сунув под голову маленькую жёсткую подушку – трое суток без сна выбили из седла. Папуле привиделась встреча с тосцами, но прошла она совсем иначе. Их было много в этом сне, но все как один похожие на Урака. И даже не на Урака – старый педераст с серьгой оказался туманным и уродливым отражением настоящего тосца. «Зеркальная комната» – подумал Папуля.

Дукк оказался здоровенным, так что в нём можно было выпекать не только золотые слитки, но и людей. «Радуются женщины Месопотамии – больше не нужно рожать» – радостно пропел кто-то под ухом Папули. Зеркальный чемодан распахнули и стали забрасывать туда лопатами жирную землю с обильно копошащимися в ней красными дождевыми червями. «Просто он работает на червях» – сказала телефонная трубка голосом Урака. Изнутри чемодана громко постучали, и Папуля проснулся.

– Папуля, тут пришёл какой-то кекс, говорит, что знает тебя, – сказал Голли, просунув голову в дверь.

– Кекс?

– Лысый такой. Рыжий, – непонятно объяснил Голли, но Папуля тут же понял о ком это он.

– Это же Книжник! Какого лешего? Да, пусть войдёт.

Книжник был таким же, как и всегда. Твидовый пиджак с заплатками на локтях, голова, выбрита под ноль, но с лёгким рыжим пушком, словно яйцо, присыпанное красным перцем. Он уселся в кресло, на котором не так давно сидел Урак, нацепил на нос золотые очки и улыбнулся Папуле.

– Не терпится увидеть нашу покупку, – сказал он, плеснув виски в стакан.

Папуля встал из кресла, пересёк номер, чувствуя, как неприятно похрустывает левое колено, открыл сейф, мельком посмотрел на лежащий в нём кольт, достал дукк и повернулся к Книжнику.

– Мы не договаривались, что ты прилетишь, – сказал Папуля.

– Прости, что лезу на твою территорию, – примирительно поднял руки Книжник. – Шняга ведь королевская на этот раз, скажешь нет?

– Это да, – согласился Папуля, положил дукк на журнальный столик перед Книжником, а сам уселся в кресло. – Не знал, что сюда есть вечерний рейс.

– Будь добр, дай мне ключ, – попросил Книжник.

Папуля потянулся было к жилетному карману, но вдруг остановил руку и вместо этого громко постучал в подлокотник, вызывая Голли.

– Ну что ещё? – удивился Книжник.

– Терпеть не могу всяких, знаешь, тузов в рукаве. Сюрпризов всяких, – сказал Папуля.

– Так и знал, что насторожишься, – улыбнулся Книжник.

Голли тихонько приотворил дверь и остановился у стены. Папуля не опасался Книжника, просто внезапность его появления и мутное состояние после дурацкого сна… Словом, с Голли было спокойней.

– Прилетел утренним рейсом, остановился в гостинице при аэропорте, – сказал Книжник. – Уже в самолёте понял, что глупость сморозил.

Папуля сунул руку в жилетный карман, ухватил двумя пальцами ключ и бросил Книжнику. Тот ловко его поймал и мигом открыл дукк.

- Он, - сказал Книжник. – Он, родимый.

- Продавать не станем, - на всякий случай уточнил Папуля.

- Да кто же его продаёт, - задумчиво сказал Книжник, роясь в кейсе. – Куда делся… Ага!

Он вытащил из кейса ещё один ключ, на этот раз больше первого. Ключ был блестящим и красным, словно его окунули в лак для ногтей. Его цвет напомнил Папуле дождевых червей, которых он ненавидел с детства.

- Что это за ключ? – спросил Папуля.

- Дукк это по сути дела просто дверной проём, - сказал Книжник. – Главное – ключ.

- И что же он делает?

- Первое значение слова «дукк» - «удваивающая шкатулка», - сказал Книжник. – Второе значение – «чужой карман».

Он вставил красный ключ и открыл кейс. В лице у Книжника вдруг появилось странное, испугавшее Папулю выражение. Голли, тонко чувствовавший шефа, встрепенулся и сунул руку к кобуре. Книжник вытащил из дукка металлическую шариковую ручку «BiC», которая только что лежала во внутреннем кармане Папули. Книжник быстро щёлкнул кнопкой, и Папуля почувствовал, что его тело лишилось костей. Голова скатилась, ударилась о плечо, он расплылся в кресле как мешок фарша. Перед тем, как глаза его уставились на Книжника, Папуля увидел страшное падение Голли и услышал влажный хруст его шейных позвонков.

- Конечно я прилетел утром, - сказал Книжник. – Этот идиот запросто мог разболтать тебе лишнего, а сделка по принуждению – необходимый этап, без него у меня ничего не получится.

Книжник снова рылся в дукке, запуская в него руки по самые плечи. Он делал что-то, чего Папуля не видел из-за поднятой крышки. Словно собирал пулемёт, или, допустим, разделывал свинью. Наконец Книжник выпрямился, держа в руке третий ключ, чёрный, созданный будто бы из жидкого гудрона. Захлопнув кейс, Книжник сунул его под мышку и подошёл к Папуле. Из своего положения Папуля увидел только пряжку его ремня.

- Ты настоящая находка, Папуля, - сказал Книжник. – Такой деятельный и жадный человек! Без тебя я ни за что бы не выбрался!

Пряжка ремня исчезла из поля зрения Папули и остался только совершенно неинтересный журнальный стол с хрустальным графином виски. Он даже не мог закрыть глаза, а настольная лампа светила прямо в лицо, и Папуля испугался, что ко всем бедам сегодняшнего дня ещё и ослепнет. Но дверь за Книжником хлопнула и свет милосердно погас. Папуля провёл в темноте несколько мучительных часов.

*

Он смог пошевелить пальцами ног ближе к утру, когда за шторами появился слабенький свет и стало понятно, что тьма не безвидна. Чувствительность возвращалась, Папуля чувствовал, как неудобно он лежит. Он сполз на ковёр и едва не завыл от боли – каждый крошечный мускул его тела салютовал: «Я умер! Но я и воскрес!» Кое-как встав на четвереньки, Папуля добрался до столика, боднул и уронил графин, жадно принялся слизывать виски с холодного стекла столешницы. Через некоторое время тело осознало себя, и Папуля пошатываясь поднялся.

Из сейфа он достал пистолет, прекрасно понимая, что Книжник давным-давно сгинул. Но Папуля всегда был человеком обстоятельным, так что никуда этот сучий Книжник не денется. Он сунул пистолет в кобуру, влил в себя оставшийся в графине виски, переступил совершенно мёртвого Голли и повернул ключ в двери номера.

В коридоре было черным-черно, так что Папуля задумался есть ли в номере фонарик, и вспомнил, что нет. Он положил руку на стену и двинулся вперёд, в поисках выключателя. Но никакого выключателя не было, а потом исчезла и стена, так что Папуля оказался в совершенной темноте безо всяких ориентиров, разве что под ногами был пол, в пальцы правой руки сжимали ключ, которым он открыл номер.

Тут Папуля сообразил, что его номер открывается не ключом, а обыкновенной медной крутилкой, он не помнил, как она называется. Папуля посмотрел на свою руку, вернее не посмотрел, потому что в темноте смотреть нечем, а попросту направил взгляд и увидел тьму изначальную, сгустившуюся и принявшую форму ключа. «А ещё слово дукк можно писать с большой буквы, вот так – Дукк. Потому что это моё имя» - подумал Дукк. Он вздохнул и заполнил всё небольшое прямоугольное пространство, отпущенное ему для жизни. Было неплохо, разве что темно и скучно.

А потом кто-то открыл снаружи крышку и забросил внутрь лопату земли с дождевыми червями. Дукк понял, что пора и поработать, благо это он умел хорошо.