Duncandle

* * *

Итак. Весна, Ирландия, Дансендл —

и легкие, как жжение, уколы:

сезонное — или звонок из бездны?..

А может, иглы золотого снега,

что мне приснились прошлой ночью,

да снегирей пронзительные трели,

наполнившие лес от тени синий?..

Дожди и ветер — туч калейдоскоп:

от черно-палевой до снежно-золотой —

летит на Англию и дальше, дальше — ближе …

Какая странная любовь к последним числам

и радость, что не ведаешь тоски

хотя бы миг…Она ж глядит из каждого куста

и ловит взгляд мой — и крадет…

Поэтому глаза мои без взгляда.

Так много зелени и неба, то есть — туч.

Мох, плющ и ильмы — буки, ильмы…

Пройтись под ильмами, растаять в их толпе —

хотя бы час не быть самим собой.

И почему-то здесь, среди чужих деревьев,

вдруг отступает на мгновенье сплин.

Болезнь английскую лечу английским лесом

да речкой, где форель недвижная живет

в буруне неподвижном, словно вздутом

из йодного стекла.

Движенья нет ни в чем,

движенье я примысливаю сам…

Но сколько стоит эта неподвижность:

стоять в стремнине — верить в вечность!

Как глупо быть форелью или человеком,

умнее быть плющом — или не быть…

Не возвращаться постоянно сердцем

К минуте бесконечной пустоты —

откуда начинается движенье…

Мудрость

Не останавливайся ни на чем,

особенно на том, что любишь.

Меняй друзей, привычки, мненья —

листай страницы жизни чаще,

чем она тебя листает.

И забывай прочитанное тут же

— если сможешь…

Иначе боль тебя настигнет,

и будешь ты придатком боли.

А то остановись, замри и слейся

со скалами и льдами,

чтобы она тебя не распознала.

Взирай с их высоты и упивайся

сознанием, что ты достиг пределов высших,

глубин невиданных — и равен богу.

Или живи, как все, —

бесхитростно, бесцельно,

соразмеряя ход часов и сердца.

Смотри вокруг и удивляйся:

как совершенен человек и как разумен!

Как все устроено нарочно для него —

и сколько мудрости в природе!

Детей расти, развратничай тайком,

и будешь ты вознагражден сполна…

Ты будешь так и так за все вознагражден:

не удовольствием, так чувством превосходства.

Не тем, так этим — не тоской, так скукой…

* * *

Смутная легкость и грусть

мне от девушки смуглой,

укравшей меня половину, остались.

Половиной другой я лежу

себе в ванне горячей

и, праздно мечтая, дремлю.

Как триера, полузатопнув,

у берега Трои на скалах.

Знаю: уже никогда

не повстречаюсь я с той,

что читала на пляже "Улисса"

и не лучшую, может быть, часть —

но мою, — скрыв под юбкой и блузкой,

с собой унесла навсегда.

Мне оставив сомненья и запах

лишь терпкий, неясный,

что с кожи своей не смываю.

Странно быть разделенным надвое

— и глупо. И к чему тогда тело,

коль в нем не осталось желанья?

Пусть вернет хоть его —

иль совсем заберет остальное.

Так лежу и мечтаю —

о рокочущем стуке келевста,

о душащем ветре, о зыбях,

что уже никогда

не помчат меня вспять

к островам Ионийским…

Стихотворение, сочиненное по дороге из Килталлы в Дансендл

Много животных встречает меня по дороге

— это ведь даже неплохо видеть их столько и сразу.

Умный осел, почему-то всегда одинокий.

Видимо, участь всех умных — быть одиноким на свете?

Глупых собак разношерстая стая —

мчатся, почуяв меня, с оглушительным лаем.

Всякая сволочь сбивается в стаи, заметил я, в жизни.

Этот закон непреложен, но есть исключенья из правил:

Витиеватый козел, что взобрался на кучу навоза…

Смотрит с вершины и судит неоспоримо:

что вы еще копошитесь там у подножья?

Витиеватость ему придают два увесистых рога.

Лошади. Эти всегда в стороне — и пугливы.

Напоминают гуингнгмов, но запрягают их еху.

Дальше — коровы: приятно внимание жвачных,

Думают тоже, наверно: приятно вниманье двуногих…

Ну и бараны… Глядят на меня неотрывно

и провожают глазами, пока я не скроюсь из виду.























Цветы

Медвяный аромат пурпурных роз

Напоминает запах трупов,

Что мы оставили под чередой уступов,

Перестреляв их, точно диких коз.

Будто цветов набухшие бутоны,

Они внизу лежат — враги короны.

То был веселый бой: мы их зажали

В ущелье узком с двух сторон,

Изжалив блики лат свинцом.

Из наших десять ранено едва ли.

Их кондотьер, безмозглая скотина,

Завел в ловушку сотен семь —

Пришел конец, конечно, всем.

Я сам свалил его из кулеврины.

Я голубей воды не видел и небес,

Чем горный тот поток и дали,

Пока их с алым не смешали, —

Когда стрелять вдруг начал лес.

Закончил бойню протазан.

Днем мародеры там сновали,

Всю ночь стервятники в теснине пировали

И ссорились из-за дебелых партизан.

С зарею расцвели бутоны тел на дне —

И розами там пахло, как нигде…

Напомнили еще мне роз охапки

Твоих кудрей и кожи аромат,

Прекраснейший Цветок, до коего так падки

И коннетабль, и молодой солдат.

Hous imitons, horreur! La toupe et le boule

Dans leur valse et leurs bonds…

Baudelaire *

Мне больно видеть стариков глаза.

Бедняги за детей цепляются занятно,

Когда тех прогоняют: спать пора! —

Как будто это жизнь уходит безвозвратно.

Руками мумий пестуют уродцев,

Упругих, толстых, как шары живые;

Что сталкивают в лузы их глухие —

Где бесконечность вместо солнца.

В преддверье ада в их глазах с индиго

Безумие мешается все чаще —

Но нянчат палачей, бессмысленно мычащих,

Прощаясь с явью странно-дикой…

Как это все невыносимо!

Игрок — бездарная скотина…

* фр. О ужас! Мы шарам катящимся подобны, крутящимся волчкам…

Бодлер

* * *

Вошла и села здесь, передо мной,

закинув ногу на ногу; взглянула

глазами, будто виноград зеленый,

напоминающий, по общему признанью,

глаз змеи. Приблизилась,

нацелясь сигаретой, —

и потонула в облаке волос,

духов и дыма комната моя.

Однако понял всё:

я предназначен в жертву

каким-то там богам ее подземным,

что разрывают трепетные души

пред тем, как их глотать.

А может, даже всем изгибам тела,

которое под платьем кажется прекрасным.

Не раз уж попадался на мякине ―

и был потом так близок к суициду

при виде странных форм и бедер,

словно изъеденных развратом,

со вмятинами сотен жадных пальцев.

Желтушные, сухие, как наждак,

их прелести меня ввергали в ужас:

я спал с ужаснейшими женщинами, был я

подобен скотоложцу ― леденел

в сладчайшие минуты и затем

хватался за голову и кричал без звука

средь смятых простыней, когда подружка

скачками убегала в нужник.

И сам я иногда сбегал средь ночи,

а дома прятал от себя ружье… Зачем?

И что меня толкало в их объятья?

Все то же жалкое упорство

в стремленье вечном к новизне?

Как любим обмирать мы, чтобы жить!

И повторять потом за Павлом,

который высадился в Перге –

или в Селевкии Приморской?..

При виде рощ из мирта и ежовых

деревьев, оплетенных хмелем,

прибрежных скал, а так же водопадов, ―

как если б там в миниатюре

соединились все красоты мира,

чтобы дать начало

п о д в и ж н и ч е с т в у ―

он же говорил Варнаве: «Брат Варнава,

как хорошо нам не касаться женщин».