Дурачок и жестянка

Приём, приём! Слышит меня кто? Как слышно? Кто меня слышит, слушайте! Это важно! Говорит Ятис Крынка из города Прибрежного, брат Мювса. Нужна помощь! Все из города ушли на берег, к Мювсу, город пустой! А из других городов ещё люди идут, понимаете? Ох, нет, лучше я всё по-порядку расскажу. Дело в том, что когда Мювс впервые обошёл город со своей колотушкой, я был с ним: тащился следом. Потому что, хоть он и старший, сколько себя помню, мне приходилось за ним приглядывать. Мювс ведь с самого детства не в себе. Потому его и на войну не взяли, хотя по годам уже было положено. Мать рассказывала, что когда Мювсу стукнуло пять лет и стало ясно, что нормальным он не сделается, она посадила его в лодку и уплыла так далеко, что берег скрылся из глаз. Там она выкинула Мювса за борт и поплыла обратно. Говорила, орал он, как сирена. Но мать даже ни разу не обернулась, всё гребла и гребла скорее, пока совсем не перестала слышать крики. Только вот через неделю Мювс появился у нас на пороге – сытый, потолстевший и с полным ртом отборного жемчуга. Рассказать он, ясное дело, ничего не смог. Он и тогда говорить не умел и сейчас не научился. Только орёт, если что не по его.

Когда отец вернулся на побывку с фронта, на деньги с этого жемчуга мы справили ему новые сапоги, починили крышу хаты и радио вот это самое купили, да ещё и передатчик к нему. И два леденца из жжёного сахара – один мне, один – Мювсу. Леденец я помню, а вот всего остального – не то чтобы. Может мать всё это выдумала, может, деньги как-то по-другому получила. Но только от Мювса она с тех пор избавиться не пыталась. И мне пришлось за ним присматривать. Точнее даже не за ним – если б Мювс случайно убился, мать, может, только рада была бы – а за тем, чтобы он соседям какой пакости не сделал по своей дуроголовости. А он мог, ещё как. Друзей-то у меня из-за него почти не было, никуда меня не позвать, ни мяч я погонять нормально не мог, ни поиграть с дворовыми, даже работать мне нельзя – потому что нужно же следить за Мювсом. А он-то может в любой момент бросить палку или уголь и попереться со двора, да и нагадить соседям. Пару раз мать меня отлупила после такого, так с тех пор уж я с него глаз не спускал.

Хотя большую часть времени Мювс не доставлял мне хлопот – сидел за домом и рисовал круги: углём на стене, палкой – на земле, на прибрежном песке, даже на воде. Изрисовал весь город этими кругами за свои восемнадцать лет. Не всем, конечно, нравилось, когда у них на стенах круги рисуют. Ну да с Мювса взятки гладки.

Только недавно он новое дело придумал – когда рисовал круги своей палкой на песке, случайно задел старую консервную банку. И ему понравился звук. Да так, что больше он уже ничем другим не занимался. Мне так было даже проще – я всегда слышал, что Мювс на берегу, и мог свои дела делать.И вот в конце нынешней весны сижу я дома, слушаю вот это вот радио, сводки с фронта. Всегда надеюсь, что, может быть, про отца что-то передадут. Мать, если меня за этим застаёт, ругается на чём свет стоит, а то и затрещину отвесит. Мало мне, говорит, одного дурака, так ещё ты такой же? Кто он такой, наш папка, чтоб про него по радио сообщали, пропал без вести, так сколько тысяч за войну пропало, чтоб я, говорит, больше тебя у радио не видела. Ну а я думаю, мало ли, всякое бывает. Иногда называют фамилии некоторых военнопленных, которые на обмен, или о новых братских могилах говорят. Да и просто мне нравится быть в курсе событий. А как ещё будешь, кроме радио? Деда Имога во дворе слушать? Этот расскажет, врёт больше. В общем, сидел я так – одно ухо на радио, а другое через окно на берег – как там Мювс по банке стучит. Вдруг слышу, стук стал перемещаться – вроде как Мювс додумался банку с собой взять.

Тут уж, конечно, хоть мне и не хотелось, я выскочил из дому, побежал на берег, на звук банки Мювса.

Выбежал – только успел заметить его рваную рубаху у крайнего дома, ну я следом, догнал его, схватил за руку, мол, пойдём, домой, дурак, куда ты. Мювс-то обычно смирный, хоть и здоровый – на две головы меня выше, а тут разозлился прямо, руку выдернул, да и пихнул меня в грудь. Ну я на задницу упал, а он дальше пошёл по городу – со стуком. А я что, поднялся и потащился следом, силой-то я его домой не отволоку.

В общем, город-то у нас маленький, за полчаса можно обойти кругом. Только Мювс не просто кругом его обошёл, он прошёл по всем улицам, мимо каждого дома, и всю дорогу стучал и стучал, так что под конец у меня уже голова заболела. Ясное дело, за ним увязалась детвора, которая помладше, к работе не прилажена. Ну так, горстка ребятишек. Мы когда мимо поля шли, да меня знакомые парни и девчонки видели, так от хохота и загибались, пальцем тыкали, мол, о, Ятик-дурачковый братик в свите у короля-дурня идёт, да ещё с придворными, которые от горшка два вершка. Ох и злой я стал на Мювса. А только что с ним сделать? Даже если его колотить, и он сдачи не даст, мои удары ему, что муха потоптала. В общем, пропетлял Мювс через весь город и вышли мы снова на берег – подошёл он к самой воде, обернулся, смотрит на меня да малышей, которые вдруг перестали визжать и смеяться. Смотрит, а лицо у него такое стало, как будто он чего потерял, как будто не хватает ему чего. Ну, мне даже показалось, может, он звал кого в городе, а тот не пришёл – только я да малышня вот. Хотя кого ему звать-то, дураку? Сел он на корточки на песок и давай снова стучать по банке. Ну мелкота обрадовалась, по берегу рассыпалась и тоже давай стучать – кто что нашёл, кто по бочке, кто по другой банке, кто ещё по какой железке.

В общем, тут уж я плюнул на это дело и ушёл домой к радио. И мне уж было всё равно, куда ещё Мювс пойдёт и нагадит ли он соседям. Ну в тот день он не пошёл никуда. А на другой день повторил свой поход, в то же время – будто часы у него были, да если бы и были, Мювс сроду бы не мог разобраться, который час они показывают. Совсем ведь он дурачок. А вот поди ж ты, только я к радио подсел, опять слышу, пошёл стучать по городу. Ну мне что делать – пошёл и я. В этот раз уже взрослые выглядывать из окон стали. Ну как взрослые, старики да женщины: мужчины и парни постарше давно все на войну ушли. Были ещё инвалиды у нас – кого с фронта навсегда выслали, таких немного: глава у нас контуженый, городовые – смех один, кто без рук, кто без ног. Дед Имог в тот раз из дома вышел и немного со мной прохромал, мол, чегой-то, Ятик, брат твой делает? Созывает чтоль куда? Собрание чтоль какое? Ну я только плечами пожал, мол, да кто ж его знает, дурака-то.

А дед-то тогда и скажи:

“Он ведь у вас не просто дурак, он же из моря живым вернулся, э. И богатым к тому же”.

А я ему, мол, да это ж мать наша так говорит, кто его знает, что там было-то.

Ну дед Имог что-то в бороду себе пробубнил, вроде как “Неспроста, неспроста”. Я тогда на это внимания и не обратил, а сейчас думаю, может зря?

В общем, с тех пор стал Мювс каждый день ходить по улицам и стучать в свою банку. Сперва за ним мелкота только таскалась, тоже стучала кто в кастрюли, кто в банки, кто во что. Взрослые-то только выскакивали из домов ругались на них, шуму больно много стало, а как-то раз, может через неделю, смотрю я, тётка Октаса, которая в прошлом году последнего сына похоронила, тоже за ним тащится и в миску жестяную спицей стучит. Вечером я матери рассказал, она только отмахнулась, мол, с братом твоим давно всё ясно, а Октаса, понятное дело, тоже рехнулась. Шутка ли, пять могил оплакать. Эти рехнутые, мол, вместе держатся. Только потом то ли у нас в Прибрежном так много рехнутых оказалось, то ли Мювс с ума сводил их своим стуком, но свита его с каждым днём всё росла и росла. И каждый раз он доходил до самой воды, оборачивался и делал скорбное лицо – всё ему людей не хватало. А ведь месяц спустя за ним уже полгорода ходило.

Мать ворчала, что работать некому, рук не хватает рыбу разделывать, в поля общественные никто не выходит, куда только глава смотрит, не понятно. Городовые-то уже давно следом за Мювсом ходили, сначала вроде как порядок поддерживать пытались в этом митинге, а потом в каску стучать принялись – тот, что с одной рукой держит, а тот, что на костылях – стучит. Я теперь за Мювсом не ходил – мне там и места не было. Провожал его с берега и встречал потом их всех на берегу, кого он собирал. А потом люди вообще перестали уходить с берега – переночуют ночь, с утра стучат кто во что, потом в один и тот же час собираются и идут за Мювсом по городу – он у них стал навроде авангардного барабанщика со своей консервой. Но это ж разве нормально, когда все ходят и стучат в жестянки просто так?

Однажды я не выдержал, выбежал перед ним, пальцы в рот заложил, да как засвищу. Ну Мювс на секундочку только остановился, посмотрел на меня и опять – бам, бам, бам. А дед Имог заругался на меня, мол, чего мешаю. Я говорю, да чему я мешаю-то, вы б лучше на работу вышли, там мать уже одна рыбу разделывает, почта не работает, фельдшерский пункт не работает, вы чего, дядь Имог? Да ты, дурак, не понимаешь, говорит он, а к нему и остальные кивают, ты, говорят, лучше бери кастрюлю и давай с нами, сразу всё поймёшь.

В общем, Мювс и сам перестал с берега уходить, ему там какой-то шатёр соорудили, он там и спал. А потом ещё и носилки сделали, так что уже ходить ногами по городу он тоже перестал – его парни моих лет на носилках таскали. И такой грохот в городе наступил, что жить стало невозможно, они уже и ночью стали стучать – одни стучат, другие спят. Хотя как там спать можно было, я не знаю, мы с матерью забивали уши ватой, и то звук всем телом ощущался.

Я мать-то пытался просить, мол, послушается он тебя, отбери ты у него эту консерву. Но мне кажется, мать, его боялась. Топила-не топила, а верно пыталась она в детстве от него избавиться и сейчас думала, что он всё помнит, злобу затаил – а народу-то вон за ним теперь сколько. “И чем они там все питаются, – бормотала мать и щурилась в окно из-за занавески”. Ну мне тоже интересно стало, я однажды с самого утра по берегу ходил – и увидел, клянусь победой, увидел, как море прямо на берег само рыб выкидывало и всякую живность – люди только собирали и ели прямо сырьём. Я матери рассказал, она не поверила. Однажды, ну может под конец лета я просыпаюсь – потому что что-то не то. И мать проснулась, смотрим друг на друга, осоловевшие, а потом до меня дошло – стука нет! Тихо стало. Ну мы с ней бегом на берег, что случилось. И видим такую картину – люди выстроились в две шеренги, Мювс идёт вдоль этих шеренг к морю, в руках у него палка эта его любимая, на палке – драная тельняшка примотана, развевается, как знамя, а следом за ним гуськом человек двадцать – там и тётка Октаса и кто-то из мелких, городовой один, почтальон наш. Идут следом. Ну я думал, сейчас он дойдёт до моря, как обычно, обернётся посмотрит этим своим опечаленным взглядом и снова стучать примется, а он, понимаете, не остановился – пошёл прямо в море и все за ним следом – у кого в руках таз, у кого кружка, у кого банка – все идут. Вот уже Мювс по пояс в море – я бы уже поплыл, а он идёт по дну – вот уже по плечи – а мелкие, кто там были в этом ряду уже с головой скрылись, ну я сначала крикнул, а эти в шеренгах – никакого внимания, тут уж я сам кинулся, утонут же мелкие-то! И вот тогда шеренга зашевелилась, меня схватили, в море не пустили, ну я орал, пытался им объяснить – всё им по боку, сами как Мювс стали, только что песок и камни не жрут, это он тоже любил. В общем, ещё минут пять прошло – и вся эта очередь скрылась под водой. И Мювс тоже. Эти, кто на берегу остался, подержали меня ещё немного и отпустили и сами разошлись, разобрали свои инструменты и давай стучать с прежней силой. Мать меня за руку взяла и повела домой, как маленького. На работу она в тот день не пошла, достала из-за плиты бутылку с мутным, плеснула и себе, и мне. Выпили, помянули Мювса, немного всплакнули по нему даже, всё-таки хоть и портил он нам жизнь, но не чужой же человек.

А на следующий день, смотрю, процессия снова с берега двинулась, я думаю, ну и кого они теперь на носилках несут. А несут они – Мювса, живёхонького, я мать в огороде нашёл, кричу, Мювс-то жив, вон едет по городу опять. А мать не обрадовалась, лицо закрыла руками и в дом пошла – даже не стала проверять, не брешу ли я. Про то, что Мювс из моря опять вернулся, в тот день весь город узнал – вчера вечером узнали, что он утоп, а сегодня – пожалуйста. В общем, в тот день, его свита ещё больше стала. Только вот кроме Мювса из моря больше никто не вернулся, а вечером на закате опять повторилось вчерашнее – уже с другими людьми. Но всё так же с Мювсом во главе процессии.

Через день мать обошла город, вернулась, говорит мне, мол, всё, нет в городе больше ни единого человека, только мы с тобой, остальные на берегу. Ну и в море, получается.

А вечером она сварила уху, мы поели, смотрю, она кастрюлю со стены сняла и разглядывает. Я аж похолодел, не надо, говорю, ты чего, давай лучше из Прибрежного уйдём, пойдём добровольцами на фронт, может, отца отыщем. А она только фыркнула: всё-таки, ты у меня дурак ещё хуже Мювса, Ятис. Никуда, говорит, нам не уйти, лучше уж, говорит, сама на берег пойду, чего от людей отделяться. Я говорю, ты что, люди ж в других городах есть, вся страна есть, это только нашему городу вот так с Мювсом не повезло. А ты, говорит, сходи на дорогу из города и посмотри, что творится – люди по дороге к нашему городу идут, чужие люди, из других городов и бьют в банки, тарелки, кастрюли, вёдра. Идут и бьют, Ятик, бам-бам. Ох и жуть меня взяла. Мать всё-таки ушла с кастрюлей из дома на берег, больше не вернулась. А я всю ночь радио слушал, чтобы успокоиться. Ох как же я хотел, чтобы отец вернулся. Чтоб он оттаскал за уши Мювса, наорал на главу и остальных, матери по щекам надавал, чтоб в себя пришла. Чтоб все в себя пришли. Только не было тут отца. Был только Мювс. Я на следующий вечер вышел на берег с топориком в руке. Орал на них, топором размахивал, ну а им хоть бы хны – не испугались. Только в море мне войти опять не дали, отняли топор – их много, я один. Я тогда подумал, нужно ночью в шатёр пробраться и убить Мювса, вот так вот раз и всё, ножом заколоть. Нож я хлебный за пояс сунул, а вот к шатру мне пройти не дали, там вокруг шатра вповалку народ спал, я деда Имога ногой задел, а он как заорёт, все проснулись, кто спал, а не стучал дальше у моря. Ты чего, говорит, задумал, гадёныш, надежду нашу убить? Ну меня схватили, нож отняли. Какую, говорю, надежду, очнитесь, он вас топит просто. Не просто, говорят, он топит, он нам надежду дарит, он, говорят, пророк, знает, как жить. Сам-то, говорят, не видишь, уже семьдесят лет воюем-воюем, жить невозможно. Я говорю, так не воюйте, зачем топиться-то? Нет, говорят, нельзя не воевать, заставят, а вот, Мювс, говорят, он не воюет, он истину знает, как из моря живым возвращаться. Вот кто истину постиг, тот за ним следом войдёт и вернётся. А если не вернётся, так ещё лучше, будет жить в подводном мире, без войны, в богатстве и сытости. Да с чего вы это взяли, кричу, уж точно Мювс вам этого не рассказал, он говорить вообще не умеет. А вот, говорят, и рассказал, просто он сам из подводного мира, говорить только под водой может, так и рассказал нам. А ты, говорят, дурачок неразумный. Ну и отпинали меня по мягкому месту. Возвращайся, говорят, с кастрюлей или ведром, тогда всё поймёшь.

Я, знаете, на другой день попробовал выйти из города и не смог – огромные толпы людей идут в наш город. Я думал по морю уйти, но они все лодки утопили. Вот я и подумал, радио же у нас с передатчиком, ещё отец когда последний раз был, настроил, вот, если меня кто-то слышит, кто-то с фронта, пришлите подкрепление к нам в Прибрежный. Или наоборот отгородите его, чтоб люди больше не шли к Мювсу. Если так дальше пойдёт, он же всю страну перетопит, понимаете? Это не шутки… Приём… Приём…