Дурак дурака видит издалека

Этот февральский день выдался на удивление ярким. Солнце играло бликами на свежевыпавшем снегу — еще нетронутом, белоснежном, не успевшем превратиться в привычную московскую слякоть под тяжелым дыханием мегаполиса. Мороз, коловший лица всю прошлую неделю, наконец-то ослабил хватку и перестал обжигать легкие при каждом вдохе. Город словно с облегчением выдохнул, и москвичи, уставшие прятаться по теплым норам, массово высыпали на улицы — просто неспешно прогуляться.
Лавируя в этой оживленной, расслабленной толпе, трое парней пересекли просторный двор. Зябко пряча подбородки в воротники курток, они торопливо взлетели на невысокое крыльцо и шагнули внутрь внушительного промышленного здания сталинской постройки.
Когда‑то здесь был обычный завод. Десятилетиями под его крышей изготавливали вагонные тележки и колёсные пары — те самые, что потом несли по железным дорогам вагоны с грузом и пассажирами. В цехах всегда пахло мазутом, раскалённым металлом и чем‑то ещё — возможно, неуловимым духом напряжённого и честного труда, который не выветривался годами.
Но времена изменились. Завод встал и монументальное кирпичное здание выкупил очередной инвестор с избытком средств и тягой к современным трендам. Он резонно рассудил, что тяжелая промышленность столице больше ни к чему. Куда полезнее выскрести из цехов вековую копоть, залить полы гладким бетоном, покрыть ржавые несущие балки матовым лаком и открыть здесь арт-пространство. Так завод мутировал в модный лофт.
На смену суровым мужикам в промасленных робах сюда потянулась утонченная публика в дизайнерских нарядах, готовая с серьезными лицами искать глубокие смыслы и авторские скрытые посылы. Собственно, за приобщением к этой самой культуре троица приятелей сюда и явилась. Правда, интерес к экспонатам — картинам, скульптурам и прочему проявили только двое. Илья бы предпочел остаться дома. Там его ждали макароны по-флотски, книга и продавленный, но такой удобный диван. Здесь же его ждало... современное искусство во всем своем многообразии.

В Москву он переехал год назад из обычного сибирского городка, где люди называли вещи своими именами. Если на холсте была поставлена клякса, то ее так и называли: клякса. Там никто не надувал щеки и не пытался казаться сложнее, чем он есть. Искренность ценилась выше умения вовремя сделать глубокомысленное лицо. Илья ненавидел притворяться. Тут же, слушая перешёптывания восхищенных посетителей, Илья то и дело улавливал: "сосредоточение энергии в точке", "лаконизм формы", "глубина смысла". А речь шла все про тот же холст с кляксой посередине.

Но он терпел эти культурные вылазки по одной простой причине: одиночество. В огромном чужом городе его единственным кругом общения стали коллеги по офису. Они мнили себя «прогрессивной интеллигенцией», а Илья просто следовал за ними, дорожа даже этими, не слишком тёплыми отношениями между тремя молодыми мужчинами. Человек — существо социальное. Ему приходилось играть роль, которая сидела на нём, словно чужой, колючий свитер. Особенно в их тусовке выделялись двое. Максимилиан (именно так требовал себя величать Максим), который мог найти яростный социальный протест даже в ценнике на докторскую колбасу. И Жан. По паспорту, естественно, Женя. Женя позиционировал себя как утонченного переводчика современных европейских писателей. Был лишь один нюанс: в рабочих чатах этот светоч мысли стабильно писал «вообщем» и забывал запятые перед «что», словно правила пунктуации оскорбляли его творческую натуру.

— Ну, Илюх, что скажешь? — Максимилиан поправил очки в тонкой оправе и указал на центр зала.

Там, заботливо подсвеченная софитом, стояла старая, облупленная табуретка. На ней лежал обычный красный кирпич. Табличка на полу гласила: «Последний вздох». Илья тоскливо посмотрел на инсталляцию. Мозг лихорадочно заработал. Нужно было срочно выдать что-то умное, чтобы не обидеть товарища и в очередной раз сойти за своего.

— Ну... — Илья нахмурился, пытаясь собрать из воздуха нужный набор модных слов. — Это, конечно, протест. Жесткий такой. Кирпич — это тяжесть системы. Догмы, которые давят на... э-э... хрупкую опору рабочего класса. И вот она сейчас хрустнет, издаст этот самый... последний вздох. Очень бескомпромиссный арт-объект.

Как только он это произнес, ему захотелось провалиться сквозь пол. Повисла тишина.

— Знаешь, Илья... — Максимилиан тяжело вздохнул и с жалостью похлопал его по плечу. — Тебе бы все-таки начать читать умные книжки. Современную европейскую мысль, например. Взял бы у Жана его переводы, полистал бы. Надо расширять кругозор, дружище. А то как-то совсем... плоско.

Илья покорно кивнул, изобразив на лице смирение.

«Ага, почитаю, — тоскливо подумал он про себя. — Только с таким количеством орфографических ошибок, которые выдает наш Жан, проще с нуля выучить английский и прочитать этих европейцев в оригинале. Дешевле для психики выйдет».

Жан с Максимилианом тем временем уже забыли про его неудачную реплику. Они сцепились в искусствоведческом экстазе, наперебой доказывая друг другу, насколько остросоциален лежащий перед ними стройматериал.
— Пойми, Жан, тут же явная деконструкция быта! — вещал Максимилиан, размахивая тонкими руками. — Этот кирпич — манифест против утилитарности!
Женя-Жан не отставал, поправляя сползающий с плеча кардиган:
— Согласен, коллега, но ты упускаешь экзистенциальную хрупкость самой табуретки. Это же очевидная аллюзия на шаткость нашего положения в эпоху постмодерна…
Илья перестал их слушать. Их голоса быстро слились в равномерный, убаюкивающий белый шум. Перед его глазами, совершенно внезапно (навеянный непонятно чем), выплыл из памяти другой, очень дорогой ему образ.

Его первая любовь. Ей было восемнадцать, и она смеялась. Постоянно, громко и так заразительно, что прохожие непременно оборачивались. С ней часто бывало неловко на людях — она могла запросто станцевать у автобусной остановки, если в ларьке играла хорошая песня, или начать громко передразнивать диктора в метро. Зато с ней никогда, ни единой секунды не было скучно.
Но Илья тогда был клиническим идиотом. Ему почему-то казалось, что рядом с такой яркой девчонкой нужно быть «каменной стеной». Солидным. Серьезным парнем с четкими планами на жизнь. Он начал напускать на себя важность, хмурить брови, снисходительно улыбаться ее выходкам и рассуждать о «взрослых вещах». Он изо всех сил пытался казаться, а не быть. Видимо, она это почувствовала. Искренние люди вообще быстро распознают фальшь, как собаки чуют запах страха. Она как-то резко, в один день, к нему охладела. В ее глазах пропал тот самый озорной огонек, когда она смотрела на него.
Илья пытался отмотать всё назад, отчаянно пытался вернуть её внимание — он ведь был влюблен по уши, до дрожи в коленках, хоть они и были просто друзьями. Но в ответ получал только вежливое и холодное: «Я сегодня занята, извини». И это после долгих месяцев, когда они гуляли каждый летний вечер напролет, стирая подошвы кед о щербатый асфальт сибирских улиц.
А потом она и вовсе уехала. Собрала вещи и упорхнула в областной центр — учиться на организатора детских праздников. Самая логичная профессия для человека, который наотрез отказывался надевать серую маску взрослого уныния.
Воспоминание больно кольнуло где-то под ребрами, вытеснив из головы и Москву, и лофт, и прогрессивных коллег.
Илья вздохнул.
Звук вышел громким, полным неподдельной душевной боли. Спор слева мгновенно стих. Илья моргнул, выныривая из прошлого обратно в стерильный свет галереи.
Жан и Максимилиан многозначительно переглянулись. Тяжелый, полный тоски вздох Ильи они приняли за акт глубокого эстетического сопереживания. Максимилиан даже поправил очки — мол, наш человек, проникается.
— Вот, — тихо и торжественно произнес Максимилиан, глядя на Илью. — Я же говорил. Настоящее искусство пробивает любую броню. Ты почувствовал этот надрыв, да? Настоящий катарсис!
Илья же в этот момент мечтал только об одном: чтобы этот парад духоты поскорее закончился.
Он попытался снова вникнуть в их треп. Жан вещал что-то про деконструкцию формы. Илья честно смотрел на кирпич. Но боковым зрением он уже зацепил другой, более интересный образ.
Она стояла по ту сторону инсталляции. Девушка в абсолютно нелепом для этого пафосного места объемном желтом шарфе. Сначала Илья сделал вид, что вообще её не замечает. Ну стоит и стоит, мало ли тут странной публики бродит.
Он заставил себя отвернуться. Свел брови, уставился на табуретку, честно попытался вслушаться в рассуждения Максимилиана о кризисе постмодерна. Не выходило. Слова коллег превратились в монотонный фоновый шум, а взгляд предательски полз обратно, к ярко-желтому пятну на фоне серых бетонных стен.
Девушка не делала сложное лицо. Она вообще не пыталась выглядеть загадочной или обремененной интеллектом. Она просто стояла, слегка покусывая губу, и как-то очень хитро щурилась на кирпич. Илья поймал себя на том, что уже внаглую пялится на нее, напрочь забыв про своих высокодуховных товарищей. Он просто не мог оторвать взгляд.

Девушка быстро оглянулась по сторонам. Убедилась, что охранник смотрит в другую сторону, а остальные посетители заняты поиском глубоких смыслов рядом с другими объектами высокого искусства. Щелкнула замком сумочки. Покопалась внутри и достала пластикового тираннозавра — зеленого, зубастого. Из тех, что пачками валяются на кассах в супермаркетах.
Она сделала быстрый шаг к инсталляции. Аккуратно, чтобы не цокать ботинками, наклонилась и водрузила динозавра прямо на центр красного кирпича. Сделала шаг назад. Достала смартфон, сфотографировала композицию со вспышкой и тихо, абсолютно искренне хихикнула в ладошку.
Илья замер. В этой дурацкой, детской выходке было столько нормальной, живой энергии, что у него на секунду перехватило дыхание. Было видно, что девушка просто развлекалась в этом храме надутых щек, ломая всю его абсурдную псевдоэлитарность куском дешевого пластика.
В голове снова всплыла рыжая девчонка из прошлого и то мерзкое чувство упущенной возможности из-за собственной напускной серьезности.
«Ну уж нет, — подумал Илья. — Не в этот раз».
Он сунул руку в карман джинсов, нащупал там забытую шоколадную конфету в шуршащей обертке и, оставив Макса с Женей бубнить о судьбах искусства, решительно шагнул к табуретке.

Благо, парочка сцепились в искусствоведческом экстазе так плотно, что окончательно выпали из реальности. Они яростно шептались, размахивая руками, и совершенно не замечали ничего вокруг. Спорить о высоком им было явно интереснее, чем на это высокое смотреть.
Илья воспользовался моментом и, оставив коллег препарировать кризис постмодерна, направился прямиком к табуретке.
Девушка в желтом шарфе, заметив его приближение, инстинктивно сделала шаг назад. Видимо, на секунду решила, что Илья — тоже местный охранник, который сейчас начнет штрафовать за несанкционированное внедрение динозавров в искусство. Но, быстро окинув взглядом его помятую рубашку и лицо человека, отчаянно скучающего на этом празднике жизни, она поняла, что ошиблась. Девушка расслабилась, поправила свой объемный шарф и уставилась на Илью с нескрываемым, веселым интересом.
Илья остановился у инсталляции. Сунул руку в карман, достал конфету и аккуратно, стараясь не сдвинуть тираннозавра, положил ее рядом, на красный кирпич.
— Зря, — шепотом, но абсолютно серьезно сказала девушка, глядя на композицию. — У тираннозавров от шоколада жуткий кариес.
— Ничего страшного, — так же невозмутимо ответил Илья. — Почистит зубы после еды. Зато углеводы и сахар поднимут ему настроение.
Он повернулся к ней.
— Илья.
Девушка вздернула подбородок, словно готовясь к выходу на сцену, и произнесла с легкой, неестественной надменностью:
— Натаниэлла Великославская.
У Ильи внутри всё ухнуло вниз. Как обухом по голове. Весь его запал испарился в одну секунду. «Ну вот, — тоскливо подумал он. — Показалось. Очередная псевдоинтеллигенция. Сейчас выяснится, что этот динозавр — мета-ироничный перформанс о хрупкости патриархата, а я просто влез в чужой арт-объект».
Он уже собирался вежливо кивнуть и уйти обратно к своим душным товарищам, как вдруг «Натаниэлла» звонко и абсолютно искренне рассмеялась.
— Шучу! — она протянула ему руку, и в ее глазах снова заплясали нормальные, человеческие смешинки. — Вера я. Просто проверяла твою реакцию. У тебя лицо стало такое, будто тебя лимоном накормили.
Илья выдохнул с таким облегчением, что чуть не сдул динозавра с кирпича. Он пожал ее руку — крепко и по-настоящему.
— Слава богу, — признался он. — Я уж думал, тут эпидемия. Скажи честно, Вера, как эксперт... Как бы стоило поступить с данным шедевром?
Они снова посмотрели на табуретку.
— Я считаю, — задумчиво протянула Вера, скрестив руки на груди, — что кирпич нужно выкрасить в белый цвет и торжественно утопить в ближайшем озере. Ради искусства, конечно.
— Согласен, — кивнул Илья. — А табуретку надо конфисковать и отдать вон тому несчастному охраннику у входа. Дедок третий час на ногах, ходит туда-сюда. Пусть посидит человек, ноги же гудят. Хоть какая-то польза от экспозиции будет.
Они посмотрели друг на друга и снова рассмеялись. Смеяться здесь, среди бетонных стен и людей с лицами профессиональных плакальщиков, было почти физически приятно.
— Слушай, как же хорошо, что хоть кто-то в этом зале оказался не снобом, — сказала Вера, вытирая выступившую от смеха слезинку. — А то я уже начала задыхаться от пафоса. Моя подруга, с которой мы сюда притащились, сейчас стоит где-то в другом конце зала. Знаешь, что она там делает? С максимально глубокомысленным видом пялится на лужу разлитого по полу майонеза.
— Майонеза? — переспросил Илья.
— Ага. Экспозиция называется «Прощение». Она там стоит и, кажется, реально пытается кого-то простить.
Илья усмехнулся.
— О, поверь, я тебя понимаю. У меня тут тоже есть парочка уникальных экземпляров. Вон там, сзади...
Он развернулся, собираясь указать на Максимилиана и Жана, ожидая увидеть, как они всё еще машут руками в искусствоведческом припадке.
Но слова застряли у него в горле.
Прямо за его спиной, буквально в метре, стоял высокий мужчина, облаченный в тотальный, глухой черный цвет от ботинок до водолазки. А по обе стороны от него стояли Максимилиан и Жан.
Они молча, с пугающе-серьезным видом смотрели на Илью, на Веру, на кирпич и на шоколадную конфету перед пластиковым динозавром.

Мужчина был одет во всё черное — от глухой водолазки до начищенных ботинок.
Максимилиан и Жан стояли по бокам от него. Лица у обоих коллег были такие, словно им явилось божество.
— Я — Серж Второй, — замогильным, вибрирующим голосом произнес мужчина. — И вы сейчас буквально плюете в душу создателю этой инсталляции.
Он сделал паузу, как будто ожидая, что мы упадем на колени. Мы с Верой не выказали ни тени удивления. Серж Второй глубоко вдохнул, и его сдержанность начала стремительно улетучиваться.
— Пять месяцев! — его голос дрогнул и пополз вверх. — Пять долгих месяцев я вынашивал концепцию «Последнего вздоха»! Это не просто кирпич и табурет! Это алтарь экзистенциальной скорби! Вы хоть понимаете, что такое духовный поиск? Чтобы познать этот образ, я трижды поднимался на Эльбрус! Я погружался в ледяные воды Атлантики! Я дрессировал диких быков в Мексике, глядя смерти прямо в глаза!
Максимилиан и Жан ловили каждое его слово с открытыми ртами. Жан даже часто-часто закивал, словно тоже дрессировал мексиканских быков по выходным.
Вера слушала Сержа Второго очень внимательно. Ни тени насмешки на лице. Дождавшись, пока он сделает паузу, чтобы набрать в грудь побольше воздуха для следующей тирады, она совершенно будничным, спокойным тоном спросила:
— Это всё очень здорово и захватывающе! А кем вы работаете?
Повисла абсолютная, звенящая тишина. Вопрос был задан без всякой издевки, просто из чистого человеческого любопытства, но эффект от него превзошел все ожидания. Лицо Сержа Второго мгновенно залило красным. Глаза выкатились так, что стали видны белки.
— Я — ХУДОЖНИК! — завопил он так, что эхо ударилось о бетонный потолок лофта. — Моя работа — открывать слепцам глаза на истину! Охрана! Охрана, выведите этих мещан! Они оскверняют мою святыню!
Он начал размахивать длинными руками, задыхаясь от возмущения. Казалось, художника сейчас хватит удар прямо на месте. Максимилиан и Жан, желая выслужиться перед гением и спасти ситуацию, синхронно метнулись к табуретке. Жан брезгливо смахнул тираннозавра, а Макс смахнул конфету.
И тут случилась катастрофа. В пылу спасательной операции рука Максимилиана дрогнула, и он случайно зацепил кирпич. Тот с глухим скрежетом сдвинулся по дереву буквально на пару сантиметров.
Серж Второй замер. Его руки безвольно рухнули. Он посмотрел на табуретку взглядом человека, чью жизнь только что разрушили до основания.
— Вы... — просипел он, хватаясь за сердце. — Вы сместили угол. Я неделю... неделю без сна выверял его позицию относительно сторон света...
Он театрально, с надрывом ахнул, закатил глаза и рухнул на пол. Надо отдать ему должное — падал он красиво, технично, ничего себе не отбив.
— Серж! Маэстро! — Жан и Максимилиан с ужасом бросились к телу. Они склонились над ним, начали аккуратно трясти его за плечи и махать руками перед его лицом, создавая сквозняк.
Илья обернулся к Вере.
Она стояла всё на том же месте. В одной руке у нее была невесть откуда взявшаяся овсяная печенька, которую она сосредоточенно подтачивала зубами, а в другой — маленькая коробочка яблочного сока с трубочкой.
Поймав взгляд Ильи, она одним махом отправила печеньку в рот, запила соком и пожала плечами.
— Пятый курс Сеченовки, — спокойно сообщила она. — У него не обморок. Он притворяется.
Илья перевел взгляд на лежащего Сержа Второго. Присмотрелся. И действительно — правый глаз «маэстро» был приоткрыт на микроскопическую щелочку. Серж внимательно наблюдал за тем, какой эффект произвел его обморок.
Встретившись взглядом с Ильей, художник тут же захлопнул глаз обратно. Но и тут переиграл: он зажмурился настолько сильно, что у него на лице нервно задергалась круговая мышца глаза.
В этот момент к месту трагедии наконец-то подоспела охрана. Пожилой, интеллигентного вида дедушка в форме. Он подошел к лежащему телу, посмотрел на суетящихся Жана и Максимилиана, на подрагивающий глаз художника и очень тяжело, искренне вздохнул.
— Эх, — с сочувствием в голосе протянул дед. — Еще один творец не вынес мук искусства. Слабые нынче пошли. Пойдемте-ка, молодые люди, — обратился он к Илье и Вере. — Теперь вам тут находиться нельзя.
Дедушка произнес это с такой интонацией, будто сам бы с огромным удовольствием прямо сейчас бросил всё, покинул этот дурдом и уехал домой смотреть телевизор. Поправив форменную фуражку, он перевел сочувствующий взгляд с подергивающегося глаза «маэстро» на побледневших Максимилиана и Жана.
— И вас, молодые люди, я тоже попрошу на выход, — строго сказал он, указывая на дверь. — Вы же, получается, арт-объект нарушили. Вандализм. Вон, у человека из-за вас творческий коллапс. Идемте, идемте, нечего тут топтаться.
Спорить с охраной интеллектуальная элита не решилась. Вся четверка — Илья, Вера и два оскорбленных эстета — потянулась к выходу.
У самых дверей Илья не удержался и обернулся, чтобы бросить последний взгляд на место преступления.
Трагически почивший маэстро уже благополучно воскрес. Серж Второй деловито стоял на коленях перед своей облупленной табуреткой. Напрочь забыв про недавний обморок и сказки о «неделе непрерывных вычислений идеальной позиции», художник просто брал и двигал свой сакральный строительный мусор на глаз. Чуть левее, чуть правее. Отклонился назад, прищурился, оценивая композицию. Видимо, угол давления капиталистического гнета на общество наконец-то совпал с его внутренним фэн-шуем.
Удовлетворенно кивнув самому себе, Серж отряхнул пыль со своих брюк и совершенно спокойной, будничной походкой направился к кофейному аппарату в углу зала. Экзистенциальный кризис был успешно преодолен, настало время капучино.
Илья усмехнулся своим мыслям и шагнул за стеклянные двери лофта.
На улице их встретил тот же солнечный день, который мгновенно выветрил из головы остатки духоты выставочного зала.
На крыльце Максимилиан остановился, поправил свои круглые очки и смерил Илью взглядом, полным брезгливого, почти аристократического превосходства.
— Плебей, — выплюнул он, словно вынес окончательный и обжалованию не подлежащий диагноз.
Жан, шедший следом, решил добавить в эту сцену немного физического драматизма. Спускаясь по ступенькам, он намеренно вильнул в сторону и с вызовом бортанул Илью плечом. Движение было резким, угловатым и совершенно нелепым.
Илья даже не разозлился. Ему стало просто смешно. Он машинально, без всякой агрессии, а исключительно в воспитательных целях, отвесил утонченному переводчику легкий, отрезвляющий подзатыльник. Хлопок вышел негромким, но эффект произвел разорвавшейся бомбы.
Жан отскочил так, будто в него выстрелили из дробовика. В его глазах плескался первобытный ужас — как так, интеллигенцию бьют прямо на улице! Он судорожно толкнул Максимилиана в спину:
— Идем! Быстрее! Он неадекватен!
Они торопливо зашагали прочь по тротуару, то и дело оглядываясь. Отойдя на безопасное расстояние, Жан набрался смелости, резко обернулся и истерично, на всю улицу, крикнул:
— И хрен тебе, а не мои переводы современных европейских мыслителей! Ясно?!
После этого грозного заявления оба сорвались на легкую, паническую трусцу и вскоре скрылись за поворотом, хотя за ними гнался разве что холодный московский ветер.
Илья проводил их меланхоличным взглядом, сунул озябшие руки в карманы куртки, повернулся к Вере и пожал плечами.
— Да, в общем, не очень-то и хотелось, — честно признался он. — Если бы те писаки увидели, с какой отвратительной орфографией Женя переводит их тексты — они бы его поймали и избили. Не метафорически. С особым цинизмом.
Вера звонко рассмеялась. В белом свете зимней улицы ее желтый шарф казался единственным по-настоящему теплым и живым пятном. Она допила сок из тетрапака, метко выбросила коробочку в урну и улыбнулась.
— Пойдем, разрушитель инсталляций. Тут буквально через два дома одна чудесная бабулечка продает пирожки из фургончика. Домашние, с картошкой, с мясом. Горячие! И чаю нальет из термоса.
Она театрально вздохнула, закатила глаза и, идеально спародировав низкий, замогильный голос Сержа Второго, добавила:
— У нее там столик пластиковый стоит... Постоим в лучах солнечной радиации... Поразмыслим над бренностью бытия, вкушая углеводы экзистенциальной скорби...
Илья улыбнулся. Настоящей, нормальной улыбкой, от которой разгладились напряженные мышцы лица.
Они спустились с крыльца и зашагали вдоль по улице, непринужденно болтая обо всем на свете — о пирожках, о сибирских морозах и о том, как глупо "творец" изображал обморок. И впервые за этот долгий год в огромном чужом городе Илья не чувствовал себя одиноким.

Быть «дураком» (то есть быть собой, быть смешным, нелепым и настоящим) в мире, где все отчаянно притворяются серьезными и умными, — это высшая форма свободы. И найти человека, с которым можно разделить эту свободу, — большая удача.

***