Дурак ты, ведьмак

Дурак ты, ведьмак

— Жила-была в лесной избушке Марфа: кудель пряла, зверье лесное привечала. Хорошо жила.

— Как ты, бабушка?

— Да нет, не так. Я ж чего? Просто живу. А вот Марфа была настоящей ведьмой.

— Бабой Ягой? А почему тогда ее Марфа звали?

— Бабой-то бабой, а вот насчет Яги не ведаю. Яга — это ж не имя, а прозвание… типа чина генеральского али маршальского, только не по армейской части. Генерал может самого себя в чин произвести?

— Может, хи-хи. Но только в дискрейме… то есть в «о себе» в социальной сети. И будет всем говорить, что генерал, хотя в армии не служил и вообще дальше дивана не был.

— И санитары за ним не приедут?

— Увы. В стране принудительная психиатрия отменена — папа о том время от времени сильно сокрушается. У нас, бабушка, в городе вообще дурдом, а в нашем доме — тем более. На седьмом этаже соседка живет ненормальная, так она из окон посуду выкидывает, когда Юпитер в восьмой дом заходит.

— Кто-кто? Перун?

— Да нет, это по астрологии: модная такая наука, которую академики и депутаты все никак лженаукой не признают.

— Молодая, чай?

— Не-а. Не одну тысячу лет существует.

— Раз существует столько лет, значит, людям нужна. Про академиков энтих никто не вспомнит, как и о горлопанах зады в креслах протирающих, а свою судьбу человек пытал, пытает и пытать будет. Вон… глянь, клубочек лежит. Ты его возьми да спрячь за пазуху: наступит час — пригодится.

— Спасибо, бабушка. А где эта пазуха находится?

— В кармашек положи. И не боись: ни потерять, ни забыть ты его уже не сможешь, коли я дала.

— Спасибо.

— Ты сказку-то дослушивать будешь?

— Конечно!

— Ну, слушай. А в конце я тебе загадку загадаю. Ты загадки любишь?

— Не знаю. В загадках, мама говорит, двоичный код заложен. В них два ответа кроится: мистический и человеческий. Первый мы утеряли за столько лет, а второй не отгадать, если не знать заранее. Вот, например… про без окон, без дверей полна попа огурцов — все знают… Ой!..

— Это про семки, внучка, которые внутри самого огурца зреют: коли в правильное время вынуть их, в крынку с водой всыпать, плотно тряпицей закрыть, да время от времени взбалтывать, а на третий день застоявшуюся воду слить вместе с теми семками, какие по поверхности плавать будут, а что на дне просушить и до поры убрать, и, как время настанет, в землю посадить — вырастит растеньице. И даст много-много огурчиков.

— Да?.. Я б и не подумала. Я ж случайно загадку и шутку перепутала, бабушка.

— А то и неважно оказалось.

— Сорок одежек и все без застежек!

— Хоть лук, если про слезу упомянешь, хоть капуста. Но то действительно все знают. Как видишь, и человеческих отгадок может быть всяко больше одной. Вот… мировое дерево стояло-стояло, да и упало. Так теперь растет-живет. Что это?

— Эм… Не знаю.

— Дорога-аа!!!

— А ты, Борька, помолчи! Я ж не тебе сказки-былички сказываю.

— Дорога?.. Хм… Ну растет, это понятно: дороги ж продолжают. А живет? Вероятно, теми, кто по ней ходит-едет… Не-а! Не дорога, а река!

— И это тоже верно. Вот видишь. И ты отгадку сыщешь, не может быть иначе: свою.

***

— Кот бежит, земля дрожит… — пробормотал Митька сквозь дрему и сам себе удивился: — Стоп. Почему кот? Конь же.

Сидящая за столом Василиса тихо хихикнула.

— Коней не держим, — отозвался из-за печки Прокопыч. — Ну разве только энтих… тыгыдынских.

В этот момент дверь открылась и в комнате возник Тимофей. Вбежал он с такой резвостью, что никто и не заметил как. И тотчас, вертясь посреди комнаты, словно был мелким несмышленым котенком, охотящимся за собственным хвостом, возопил:

— Бяда!..

— Что еще стряслось? — спросила Василиса.

— БЯДА!.. — возопил Тимофей громче прежнего и принялся скороговоркой рассказывать: — Аленка, что из города приехала шестого числа с Борькой рыжим подружилась!

— И что же здесь такого? — удивилась Василиса.

Ей казалось несправедливым, что с рыжим веснушчатым мальчишкой, приезжающим в деревню на велосипеде за молоком и яйцами, водятся постольку-поскольку. Василиса объясняла это предубеждением местных по поводу пришлых. Положено же, вроде как, чужих не любить? Василиса по отношению к себе предубеждений не замечала, но на то ведь имелись особые основания. Прокопыч за один лишь косой взгляд в ее сторону мог бы со свету сжить, а Тимофей бросился как-то на Раису Ложкину, продавщицу в местном сельмаге и по совместительству первейшую сплетницу, готовую приврать красного словца ради. Ложкина, не будь дурой, мигом смекнула, что к чему, и о городских и пикнуть ничего не смела.

— Да кабы они на территории деревни играли, так и ничего, — заявил Тимофей, — однако ж Борька-рыжий Аленушку нашу сначала на лесопеди…

— Велосипеде, — поправил Прокопыч.

Васька на него только мрякнул по-кошачьи.

— Дурак-домовой, не время из себя душнилу строить! — Это Митька кота таким словам выучил, за что ему уже влетело и от домового, и от жены. — Будто сложно поправлять других меньше.

— Реже, — тотчас вставил Прокопыч.

— Тьфу на тебя, — буркнул Тимофей и продолжил: — Покатает-покатает, да и привезет не к нам, а к себе домой! А там бабка Лукерья Ильинична ведь.

— Ну и что? — зевнул Митька, все-таки решаясь присоединиться к разговору. — Видал я бабу Лукерью. Замечу, костяной ноги у нее нет, зубы все на месте и улыбка — хоть в рекламе зубной пасты снимай. Да и в остальном милая старушка. Внучком меня кликала, ягодами угощала.

— Ты, надеюсь, не брал? — насторожился кот, аж уши прижал.

— Я? Нет, конечно, — соврал Митька. — Ты ж предупреждал.

Домовой на миг вышел из воздуха за спиной Тимофея, пристально посмотрел на Митьку, погрозил пальцем да покачал головой.

— Фух… — с облегчением выдохнул не видевший его Тимофей.

Вообще-то, обижать старушку-божий одуванчик, миниатюрную, улыбчивую и всем видом напоминавшую добрую бабушку из детских книжек, Митька тогда не решился. А потому ягоды взял и даже съел, пока из лесу до деревни шел. А то, что потом ему сны снились прикольные да волшебные — то история иная, и коту с домовым о ней лучше не рассказывать. Пекутся о нем, словно о дитяти малом, все боятся, Митьке у них разонравится, и он в город махнет. Ага, пусть не надеются. Он не съехал бы теперь, даже если бы гнать стали. А если бы все же слабину дал, подался бы не в город точно, а вообще — в Сибирь. Потому как если и возможно было бы себе наставника найти, то там. Предшественник-то Митьке ни книг с заговорами и заклятиями, ни рецептов зелий, ни советов не передавал, а выучиться ведьмовскому искусству порой хотелось очень. Недаром же он Прокопыча видит и кота понимает? Хотя… Василиса тоже с ними общается и не усматривает в том ничегошеньки странного или хотя бы удивительного.

— Так и что же с Аленкой? — решила направить рассказ в прежнее русло Василиса. — Неужто Лукерья обидит девчонку?

— Да кабы не закат близящийся, не забидела бы, — сказал Прокопыч. — Она баба незлобивая обычно. Но вот как солнце на закат скатится, начнет она сказку рассказывать, а окончит загадкой. И коли не отгадает Аленка…

— Неужто съест? — перебил Митька.

— Да ну тебя! — Прокопыч сплюнул прямо на пол, тотчас ойкнул и с кряхтением принялся протирать пол.

— Не. А чего? — Митька рассмеялся. — Как в сказках: печь растопит, на лопату посадит… Али вы против традиционных ценностей?

— Тьфу ты… балабол.

Митьке с самого начала переполох, устроенный Тимофеем, показался каким-то невразумительным, а сейчас и вовсе — смешным.

— Все бы тебе хиханьки, — обиделся кот и, упав на бок, свернулся калачиком, сунув в пасть кончик хвоста.

— Тимош… — позвала Василиса, но тот и ухом не повел, принявшись остервенело вылизываться и ловить несуществующих блох.

— На обиженных, межпрочим, водяной воду возит, а русалки… я аж постесняюсь сказать, что делают, — проговорил Прокопыч, кряхтя, подошел к столу и неожиданно резво и ловко заскочил верхом на высокую спинку стула. Стул даже не пошатнулся, а домовой, устроившись, как на лошади, продолжил: — У нас ребятишки ушлые, много знающие. Да и средь них есть до десятка тех, кто испытание сказками Лукерьи не прошли. Куда ж городской загадку-то отгадать?

— А если не отгадает? — допытывалась Василиса.

— Коли не отгадает… — Прокопыч пожевал ус, изрядно отросший и опустившийся аккурат к уголку рта. — До печи, само собой, не дойдет: время сейчас иное, да и не злыдня Лукерья все же. То есть, — поправился он, — конечно еще та злыдня, злыдня она и есть, но ни разу, сколь себя помню, членовредительствами не забавлялась.

— А психика?! — взвыл дурнем Тимофей. — Психику ребенку, кто лечить станет?! У них же, городских, сплошь розовые единороги радугами какают!

Василиса хмыкнула. С предубеждениями этих двоих по поводу жизни в городе она пробовала спорить только в самом начале, быстро поняв — бесполезное то занятие. В конце концов, на чужих ворчат — зла от того никакого и никому, одна сплошная забавность. А своих, близких, берегут, в том числе приезжих из того же города.

— Психика выправится. У наших же дурней поправилась, только Рыжего десятой дорогой теперь обходят и в ночной час из дому не ногой, под конвоем разве только, — отмахнулся Прокопыч, подумал немного и заключил: — Но девчонку все-таки жаль и надо бы выручить. Ты это… Мить…

— Чего? — подскочил тот, уже было снова начавший задремывать, сел и руки на груди скрестил.

— Того, — на Митьку тотчас уставились две пары глаз: черных и зеленых. При этом горели они одинаково: мистическим завораживающим огнем. Такие еще на болотах встречаются и всяких дураков манят да блуждать заставляют. — Ведьмак ты аль нет?

— Нет! — тотчас ответил Митька.

— Дурак! — Тимофей аж спину выгнул.

— Куда я пойду на ночь глядя? — заартачился Митька.

— В лес, — охотливо подсказал домовой.

— Заблужусь, к болоту выйду, ноги впотьмах переломаю — сами локти себе кусать станете.

Василиса фыркнула.

— Кстати, Прокопыч, ты так и не сказал: с Борькой тем чего не так-то? — напомнила она.

— Нежилец он.

— В смысле? — не понял Митька.

— Лет пятьдесят назад какая-то дура малолетняя понесла да не донесла. Недоноска в лесу схоронила, причем не по правилам. Коль Лукерья не нашла, худо случилось: переродился бы младенчик в лихо аль еще пакость какую. Но на то и Лукерья в лесу, чтобы зла не допускать. Вот Борька и бродит там-сям, к людям тянется, конечно, но безобиднее мальчонки еще сыскать надо.

— Пятьдесят? — переспросила Василиса, брови ее самопроизвольно взметнулись на лоб, хотя не раз давала себе обещание не удивляться. Вот какой в том смысл? Разве мало того, что живет она в доме с домовым и котом говорящим. Еще и парень ее ведьмаком заделался.

— Ну… — Прокопыч пробарабанил пальцами по деревянной спинке. — Может, и девяносто минуло. Я в течении времени не понимаю ничего. Не слежу’с. Впрочем, мне и ни к чему’с. А были б вы, люди, поумнее и тоже не следили, то и не старились.

Василиса пожала плечами, затем перевела взгляд на Митю и коротко сказала:

— Поспеши.

***

— И вот однажды прознала Марфа, что в деревне за рекой поселилась Огнеда-красавица. Кто к ней в избушку ни забредал говорили не просто, что краше ее на всем белом свете нет, а что сама она краше света белого. Подумала Марфа, поразмышляла и решила Огнеду погубить.

— Но… Марфа ведь вроде хорошая?

— Где и когда я сказала об этом?

— Просто…

— Тебе историю-то сказывать?

— Сказывай, бабушка.

— Значит, не перебивай и внимательно слушай. От этого многое зависит, внученька.

— Я слушаю-слушаю, вся внимательно… тьфу, то есть вся обратилась во внимание, эм… ну и так понятно.

— Позвала Марфа мышку-норушку и попросила принесть из дому Огнеды кусочек ногтя. Скрылась мышка в подполе, подземными тропами до места добралась, весь дом обежала, но возвратилась ни с чем. Не завалялось меж половыми досками ни ноготка, ни жалкого его обрезка, словно и не отрастало у Огнеды ногтей и стричь их ей не требовалось.

На следующий день покликала Марфа пичуг тонкоголосых да мелких, попросила добыть ей кусок ногтя аль волос с головы Огнеды. Полетели птицы к дому тому, уселись на подоконнике, запели сладко. А потом один самый быстрый и смышленый воробей влетел в комнату. И по полу он скакал, и под потолком летал, но не обнаружил ни ногтя, ни волоса. Гребень и тот чистым оказался, будто только купленным, словно и волосы у Огнеды не росли и не обновлялись. Воротились и птицы не солоно хлебавши.

Долго думала Марфа и решила последнее средство испробовать. Позвала Котофея Иваныча, молока в блюдце тому налила да принялась уговаривать, чтобы к дому Огнеды сходил. Ни волос, ни ногтей уж не надобно Марфе стало, а захотела она заполучить каплю крови.

Котофей ел да жмурился, вполуха слушал, вполглаза смотрел, ничего не молвил, уходя, и не обещал просьбу исполнить. Ждала его Марфа, ждала, да и уснула, а во сне пришло к ней понимание, что не сладить ей с Огнедой. А вот почему?..

***

Митька проклял все на свете, продираясь через очередной буерак. В болоте он уже дважды побывал, кроссовки изрядно вымочил и едва не попался на зуб особенно наглой плотоядной лягушке. Что, скажете, не бывает лягух плотоядных?.. Может, и не бывает, да только с чего бы у некоторых из них глаза в сумерках алым светятся?

В лесу под пологом деревьев во всю уже царствовали сумерки, хотя, судя по наручным часам, время до заката еще оставалось: немного, но ведь и идти недалеко. По крайней мере раньше Митьке так казалось.

— Нет уж, лучше подальше от таких держаться, — Митька и не заметил, что сказал это вслух.

— Зря ты так, Митя, — Тимофей рысцой бежал рядом, не испытывая ни малейших неудобств: даже не запыхался. Ни одной веточки в длинной шерсти не застряло. Да что там веточки. Даже травинки. На меховых лапках не было видно ни капли грязи.

— Не люблю жаб.

— А… кхм… — Тимофей зевнул. — Я думал, ты о Лукерье и ее найденыше.

— И об этих тоже.

Тимофей вдруг вильнул в сторону, Митька же запнулся о выступивший из земли корень и растянулся на земле во весь немалый рост.

— Эх, увалень. Шел бы лучше за мной, — покачал головой Тимофей. — Авось, целым и не изгваздавшимся домой воротишься.

Митька ничего не ответил. Ему хватило уже того, что, когда обернулся, корень вначале задрожал, словно в приступе хохота, а затем обратно в землю зарылся, оставив за собой ровную поверхность — будто бы его и не было.

— Вот же… — Митька в сердцах выругался.

Тимофей поглядел на него уважительно, пусть и ухмыляясь.

— Это был странный лес. Вначале я ходил за грибами. Потом они — за мной. И так три раза— проговорил Митька. — Может, хватит уже меня кругами водить?

— Кто? — опешил Тимофей. — Я? Да что б я еще хоть раз взялся дорогу показывать! Брошу тебя здесь, будешь знать. Вставай и пойдем, — вопреки собственной угрозе добавил он. — Чего расселся? Ишь… шибко умный выискался, вожу я его, видите ли. А если даже и вожу? Не лешего же напрягать, — и кот снова зарысил по невесть кем протоптанной тропинке. — Он же так заведет, что потом сам же и заблудится. А тебе надо общество старикана этого? Мне вот — нет. Совсем нет.

Кот удалялся. Вот уж и хвост-труба почти перестал выглядывать над травой, а Митька по-прежнему сидел на лесной тропинке. И чем дальше сидел, тем сильнее ему казалось, будто это просто опушка леса, брел же он наугад и кот — тоже.

— Вот же, — повторил он и поглядел на небо. — Ни звезды. Впрочем, оно и понятно.

Вот ночь придет, высыпают звезды роями, примутся друг с дружкой хороводы водить. Даже знай Митька карту звездного неба — нипочем дороги не найдет. И плевать, чего там точные науки с отдельными академиками бают. В их окрестностях звезды жили так, как только им самим заблагорассудится.

— И дались вам, обалдуям, эти испытания, — добавил Митька. — Вот же втемяшили в головы…

Он и сам не мог в толк взять, с чего Тимофей и Прокопыч решили, будто он — именно ведьмак. Ну увидал старика-домового в поезде, и что? Ну разговаривает Тимофей. Так его не только Митька, но и Василиса слышит. Она получается… тоже, не при ней будь сказано, ведьма?

Они ж городские оба. Наверное, оттого и поселились здесь, что город надоел хуже горькой редьки — пусть Митька ни разу такую не ел, но верил: гадость, наверняка, порядочная. Или наоборот, непорядочная. Есть такие выражения, которые и с наличием и с отсутствием отрицания означают одно и то же. Вот к примеру, урод: что моральный, что аморальный — один хрен, человек неприятный. Это так сам же Прокопыч о бывшем председателе отзывался, и Митька, имевший с этим типом знакомство, когда получал по завещанию теперь уже точно свой дом, с ним согласился.

— И вот ведь, я тоже хорош: принял за правду эти кривляния с бедой… То есть «бя-дой» — точно не то же самое означает, что первый литературный вариант. Да чтобы Тимофей так орал? Наверняка ж сказку про бабу Ягу выдумали, лишь бы в лес на ночь глядя заманить, — сказал Митька, и сам себе не поверил. Повторил — и не поверил снова. Будто колокольчик над ухом зазвенел.

— Не понял… То есть, баба Яга есть? И бя-да тоже?

Сами собой вспомнились те несколько человек, которые, по словам кота и Прокопыча, неверно отыскали разгадку. Не сказать будто они какими-нибудь ненормальными или больными были, однако не то что поддерживать знакомство, а рядом стоять с ними и то не хотелось. И не только Митьке. Многие деревенские тоже их сторонились, а кто не сторонился, с тем обязательно случалась какая-нибудь неприятность. Причем словно бы и по вине их, а вроде и нет. Иван, которого одна такая окликнула, споткнулся на ровном месте и ногу сломал. Вроде и случайность, а осадочек-то в памяти остался. Или баба Дуся: она и не заговаривала, мимо проходила, несла полные ведра только что надоенного молока. Кто-то из отмеченных (Митька решил звать их именно так) Ягой… то есть Лукерьей, глянул косо, и дужки у обоих ведер сломались. Случайность? Слишком много налила, вот и ведра не выдержали? Может, и так. А все равно на мысли наводит.

— И вот гадай теперь, — продолжил говорить вслух Митька. — Это Лукерья их дурным глазом прокляла или, наоборот, избавила от чего-нибудь похуже, оставив на донышке. В конце концов, ноги и ведра пережить можно, вот если дом сгорит или тормоза в машине откажут — во много крат хуже будет.

Никто ему не ответил, только ветер в кронах поднялся: зашелестел, заскрипел ветвями. И какого, спрашивается, рожна он здесь расселся, если действительно спешить нужно?

Митька с кряхтением поднялся, огляделся. Лес словно бы другим сделался: более привычным и знакомым. По крайней мере, Митька как-то сразу и ясно понял, куда ему нужно идти, хотя где находится избушка Лукерьи знал только по очень смутным и не факт, что правдивым объяснениям Тимофея.

***

Дом Лукерьи ничем не напоминал выдуманную фольклорными сказителями избушку Бабы Яги. Невысокий штакетник, по периметру обегавший небольшой участок соток в пять, не украшали черепа крупного-рогатого скота с горящими глазницами, посаженные на жерди, колья, шесты или куда там еще требуется для устрашения, а скорее хозяйского удобства. Двор в темное время суток освещали два столба вполне современного железобетонного вида с фонарями, в которых уже теплился желтый свет.

«И откуда здесь электричество?», — подумал Митька.

Двухэтажный, выкрашенный в веселый оранжевый цвет домик вовсе не пришлось бы звать повернуться передом, поскольку именно им он и стоял по отношению к калитке и приближающемуся к ней Митьке. Сидящий на завалинке Борька вперился в экран телефона, как самый обычный пацан двадцать первого века, и вовсе не казался неким неведомым нехом.

Тем не менее, Митьку он умудрился почуять (взгляда ведь от телефона не отрывал) и, не меняя позы, крикнул:

— Баб Лукя, гость пришел!

Дверь отворилась почти сразу. Из дома вышли и Лукерья, и Аленка. Было в них нечто… объединяющее — это Митька сразу рассмотрел. Словно родственницы, хотя ясно же, что нет. Ничего отталкивающего в девчонке он не увидел: обыкновенная… вроде.

— За тобой, — произнесла Лукерья, обращаясь к девочке. — Да и то понятно: ночь на порог.

— Вот-вот, — поддакнул Митька. — Родители этой малютки, авось, на ушах стоят.

Борька на эти его слова только кхекнул и прибил на щеке крупного комара.

«А нежить разве эти насекомые кусать могут?» — задался очередным вопросом Митька.

— Не нежить, — поправила Лукерья, — а найденыш. То ж разное — понимать надо.

«Это другое, ага-ага», — подумал Митька и уставился на старушку.

— Да не читаю я твоих мыслей, — махнула рукой та, — на лице все написано, а туда ж: меня подозревать в неведомо чем. Учить тебя не переучить.

«Ну хоть под ноги не плюнула — уже радость», — решил Митька, а еще подумал о том, как бы его, чего доброго, отец девочки не поколотил, когда он Аленку домой отводить будет. Местные не были замороченными на родительской заботе в жутком ее проявлении, превращавшем нормальных адекватных женщин в яжматерей, а мужчин — в яжотцов и заставлявшем видеть в любом ином взрослом человеке, посмотревшем или подошедшем к их чадам, извращенцев и уродов. В городе мозги выворачивало наизнанку только так — это Митька по себе знал.

— Нашел о чем тревожиться, — покачала головой (весьма, надо бы сказать, по взрослому) Аленка. — Обо мне никто еще не хватился и не хватятся, вообще не поймут, будто со двора уходила.

— Не хватятся точно. К чему людей баламутить по чем зря? — покивала Лукерья. — Но вы все ж поспешайте.

Митька им тогда не особенно поверил, но и перечить не стал. Он вообще не мог из себя лишнее слово вымолвить. Губы слиплись. Да и о чем им говорить? Ну не обвинять же, в самом деле ему Бабу Ягу и ее прикормыша в похищении ребенка — смех один. А говорить им, вроде как, и не о чем. Уж насколько Митька считал себя никчемным недоведьмаком, а сумел понять: ничему Лукерья его научить неспособна, даже если бы и захотела. И вовсе не в его тупости дело, и не в заморочках гендерного плана, как подумали бы какие-нибудь замороченные на половых сношениях альтернативно одаренные борцуны за равноправие и обезличенность. Просто пропасть между ними лежала огромная, многотысячелетняя. Когда как между той же Лукерьей и Аленкой ее не было совсем: общались они на равных и прекрасно понимали друг друга. Недаром говорят: старый да малый. А вот Митька был больно взрослым да с мозгами, захламленными такой гадостью, что никакой Бабе Яге ее не вымести помелом.

— Не обижайся, дядь, — говорила ему Аленка, когда обратно шли по хорошей утоптанной даже не тропинке, а дорожке, на которой ни одного корня не выпирало.

Тимофей рысил впереди, словно постоянно находился рядом.

— И не думал, — проговорил Митька, глянув на кота не то, чтобы не добро, но точно неодобрительно.

Все же тот Митьку в лесу бросил, а до этого водил по тому до темноты…

Темноты, к слову, не наблюдалось. Небо, казалось, наоборот, посветлело, а солнце — пусть такого быть не могло — приподнялось над горизонтом, удлинив день и замедлив наступление вечера.

— Да не бросал я тебя! — не выдержал наконец Тимофей. — Есть двери в которые одних пропускают, а других нет.

— Только тебя пропустили, — согласилась с котом Аленка.

— Эм… — Митька почесал затылок. Не просто же так сказочные добро-молодцы так делали, если чего не понимали. Вот только никаких путных мыслей в голову не пришло. — Ты тоже его слышишь, да?

— Ага, — кивнула Аленка. — Теперь слышу.

А Тимофей посмотрел пристально и заключил:

— Дурак ты, ведьмак! Как есть.

— Дядь… — Аленка подергала Митьку за рукав. — Ничего, научишься. Давай я тебе лучше сказку расскажу?

И рассказала. А потом — и Василисе, которую Митька все же позвал провожать Аленку. Ну не верил он, будто исчезновения девочки никто не заметил. Не могло такого в их реальности быть.

А зря. Поскольку все случилось, как Лукерья говорила. На то, что они Аленку до дому проводили, никто внимания не обратил, хотя улочки пустынными не выглядели, а мать девочки занималась огородиком. Только голову подняла от грядок, когда калитка скрипнула, пожала плечами, и снова в помидоры уткнулась.

— Пока! — помахала им рукой Аленка и вприпрыжку побежала к двери.

— Я так понимаю, загадку она отгадала, — проговорил Митька, когда шли обратно, раскланиваясь и здоровкаясь со время от времени попадавшимися по дороге соседями и знакомыми.

— Было бы чего отгадывать, — отмахнулась от него Василиса.

Тимофей с мурчанием потерся о ее ноги, а Митьке показал кончик розового языка.

— Так и будешь дуться?

— Дурак ты, ведьмак, — заявил кот с явно читавшейся в интонациях усмешкой.

— Дурак, — согласился Митька, — поскольку ничего не понимаю.

— Ну вот сам подумай, — произнесла Василиса. — Огнеда ногтей не стрижет, поскольку те у нее не отрастают. Волосы у нее не выпадают, поскольку новых нет.

— Откуда выводы такие? — не понял Митька. — В сказке ни о чем таком не говорилось.

Тимофей фыркнул.

— Не все правда, о чем прямо сказывают, — заметил он.

— Ну допустим, — покивала Василиса. — Однако у нее к тому же и кровь не льется. Выводы?

— Нежить что ли?

Василиса не ответила.

— И потому Марфе сгубить ее не выйдет? Брр… — Митька поморщился. — Сказочка для какого-нибудь канала ужасов.

— И тем не менее, — произнесла Василиса, отворяя калитку их владений.

***

— И чего хотите, то и говорите, а я не верю, что ребенок двадцать первого века, еще и городской способен навыдумывать всяческих ужасов, — говорил Митька, прихлебывая чай из широкого блюдца. — Не, я конечно, помню, как о детском мультике про Машу крипипаста по инету ходила, и про колобка еще, я уж молчу про переделку песни про «Лесника» авторства КиШа на мотив Смешариков. Однако всем этим развлекаются уже люди всяко постарше Аленки.

— Ты чего завелся-то, Мить? — проговорил Прокопыч, наполняя полную чашку ароматного напитка из самого настоящего медного пузатого, как и положено, самовара. — Всякое случается. Да и однозначных отгадок не существует.

— Да меня… — начал Митька и замолчал.

— Что? Не по себе?

— Не бывают маленькие дети такими.

— А какими бывают? — поинтересовалась Василиса. — Ну?

Митька отвел взгляд.

— Представления современного человека покоя не дают, — заключил Тимофей. — Дурак ты, ведьмак.

— Хорошие ворожеи и в городе надобны, — сказал Прокопыч, отпивая чая. — Люди всякую ерунду мелят про потомственных ведьм. Врать не стану, кровь — не водица. Однако родство по духу всякого кровного сильнее. Так было, есть и будет.

На том и порешили. Правда Митька все равно не перестал ломать голову над разгадкой. Поскольку что же такого Лукерье ответила Аленка, что враз будущей ворожеей оказалась? Вот бы и ему так с каким другим ведьмаком побеседовать. Поговорили, и вдруг открылась перед ним великая мудрость, генная память активизировалась и вообще суперспособности повылазили.

«Не… прав Тимофей, как есть прав», — повздыхал Митька.

Повздыхал-повздыхал, поломал голову, да и бросил. Поскольку решил, что все в людях изначально заложено, а сказка — вроде как лакмусовой бумажки, когда как сама Лукерья — активатор. А решив так, успокоился до следующего раза, когда снова разбудил его Тимофей громким мявом. Но то уже другая история.