Душа Аделины в залоге

Глава 1. Счет в три тысячи и «Сладкая тень»

Лекция по сопромату тянулась, как холодный осенний сироп — густо, медленно и

приторно. За окном октябрьская Москва плакала мелким противным дождем, превращая университетский двор в зеркальное болотце, в котором тонули огни

проезжающих машин. Аделина с трудом различала формулу на доске: буквы и цифры

плясали перед глазами, сливаясь в серую рябь.

Она кивнулась носом в конспект, едва не оставив на чистом листе кляксу от туши для

ресниц. Ресницы эти были тяжелыми, будто кто-то повесил на каждую по

микроскопической гирьке. В голове гудело, словно в старой стиральной машине на

отжиме. Виной всему — вчерашняя ночь, вернее, уже сегодняшнее утро. Три часа. До

трех утра она провела в душной подсобке кафе «Сладкая тень», где воздух был

наполнен запахом карамели, растопленным шоколадом и ее собственным отчаянием.

Сто двадцать капкейков. Ровно сто двадцать. С почти идеальными завитушками

ванильного крема и посыпкой в виде блестящих осенних листьев. Для корпоратива

какой-то успешной компании, сотрудники которой даже представить не могли, что их

сладкий ужин испекла девушка, борющаяся со сном и считающая каждую копейку.

«Просто не усни. Просто перетерпи», — сурово приказала она себе, незаметно

ущипнув за тонкую кожу на запястье. Боль, острая и ясная, ненадолго прогнала туман.

Рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, выбились из-под карандаша, которым

она их подкоротила, и прилипли к вискам. Веснушки на бледной коже казались сейчас

не милыми веснушками, а отметинами усталости.

В кармане потертой кожанки резко и требовательно завибрировал телефон.

Сердце Аделины сделало не просто скачок — оно, казалось, на мгновение замерло, а

потом забилось с такой силой, что в ушах отдалось гулким стуком. Мама писала редко, особенно днем, старалась не отвлекать от учебы. Аделина, сделав вид, что ищет ручку

под столом, сунула руку в карман и украдкой глянула на яркий экран.

Не звонок. Сообщение. Короткое, как удар ножом.

«Лекарства дороже, в аптеке сказали, нужно ещё 8000. Извини, что пишу. Не срочно, дня через три».

Время вокруг нее словно сжалось, загустело. Голос преподавателя, бормочущий что-то

о деформациях и напряжениях, превратился в далекое, невнятное жужжание. Стук

дождя по стеклу отступил. В ушах стояла оглушительная, позорная тишина, которую

разрывал только бешеный стук ее собственного сердца.

Восемь тысяч. Через три дня.

Пальцы, холодные и чуть дрожащие, сами нашли иконку банковского приложения. Она

открыла его, зажмурившись, как будто от этого сумма могла измениться. И открыла

глаза.

Цифры были безжалостны, четки и малы до неприличия: 3 245 ₽. Это со вчерашней

получки, с учетом той тысячи, которую она в конверте отложила для мамы на

продукты. Остальное — на проезд, на еду, на эту дурацкую тушь, которая все равно

постоянно размазывается. До стипендии, крохотной и всегда запаздывающей, еще две

недели.

Ее взгляд, будто ища спасения, скользнул к открытому рядом старенькому ноутбуку.

Экран, в сетке мелких царапин, светился в полутьме аудитории. На нем — чертеж. Не

просто чертеж. Мост. Ее мост. Дипломный проект, в который она вкладывала душу в те

редкие тихие часы, когда брат засыпал, а мама смотрела телевизор. Ажурная, смелая

конструкция, парящая над воображаемой широкой рекой. Он был символом всего, к

чему она шла через этот хаос: порядка, логики, прочности, красоты, которая не

подвластна времени. «Инженер Аделина Волкова». Звучало солидно. Эта мечта была

ее личным, сокровенным убежищем.

Но сейчас этот парящий мост казался жестокой насмешкой. Что он значил перед

простой, грубой цифрой в восемь тысяч рублей? Какой вес имела воздушная стальная

форма против одной баночки с жизненно важными таблетками?

В горле встал горячий, кислый ком. Аделина резко, почти грубо, захлопнула крышку

ноутбука. Слез не было. Она запретила себе плакать давно, в тот день, когда отец

ушел, оставив их с больным малышом и растерянной матерью. Слезы были

непозволительной роскошью, слабостью, на которую сейчас не было права.

Вместо слез внутри закипело знакомое, едкое чувство. Гнев. Беспомощный, яростный

гнев на болезнь, на аптеки, на весь несправедливый мир. И холодная, тошная

беспомощность. Ей было всего двадцать, а она уже чувствовала себя загнанной в угол

зрелой женщиной, спину которой гнет неподъемный груз.

И в этот момент острой, режущей слабости ей дико, до боли захотелось… не просто

помощи. Не просто денег. Захотелось, чтобы кто-то сильный взял ее за руку и сказал:

«Стоп. Дыши. Я справлюсь». Чтобы кто-то увидел в ней не «ту самую рыжую, которая

и учится, и брата нянчит, и еще пирожки печет», а просто девушку. Девушку с глазами

цвета горького шоколада, которая боится грозы и смотрит старые записи фигурного

катания, потому что там есть недосягаемая легкость и красота. Чтобы кто-то согрел эту

вечную внутреннюю дрожь, которую не прогоняли ни теплый свитер, ни кружка

обжигающего чая.

Но романтика была для нее такой же абстракцией, как этот мост на экране.

Реальность была в другом: в счете на три тысячи двести сорок пять рублей и в цифре

восемь тысяч, маячащей на горизонте, как грозный темный утес.

Звонок с пары прозвучал, как избавление. Аделина механически сгребла вещи в

объемный рюкзак, давно потерявший форму, и вышла в шумный коридор. Она

пробилась сквозь толпу смеющихся студентов, которым не нужно было думать о

восьми тысячах, к окну в конце коридора. Прислонилась лбом к прохладному стеклу.

За ним, в сумеречном небе, клубились свинцовые тучи, предвещая, что дождь будет

лишь усиливаться.

Она достала телефон. Набрала номер. Дождалась гудков.

— Светлана Петровна, здравствуйте, это Аделина, — ее голос прозвучал хрипло, и она

сглотнула, пытаясь придать ему твердости. — Вы не могли бы… дать мне еще две

смены на этой неделе? Да, я понимаю, график плотный… Любые. Можно ночные. Да, я

справлюсь. Спасибо. Огромное вам спасибо.

Она опустила руку с телефоном. Готово. Еще две ночи у раскаленной духовки в

«Сладкой тени». Еще два дня на ногах. Но восемь тысяч будут. Лекарства — будут.

Значит, можно дышать. Значит, можно идти дальше.

И в этот момент где-то за тяжелыми тучами, в самых их грозных недрах, глухо и мощно

пророкотал гром. Первый раскат, далекий, но неумолимый. Аделина невольно

вздрогнула, прижав ладонь к холодному стеклу. Ее личный кошмар, детский, необъяснимый страх, напомнил о себе.

Она глубоко вздохнула, поправила неподъемный рюкзак на плече и направилась к

выходу. Ей нужно было спешить — через час начиналась ее смена. Она шла навстречу

моросящему дождю, навстречу знакомой усталости, навстречу долгу, который была

готова нести.

Она еще не знала, что в эту самую смену в «Сладкую тень» выйдет на пробу новый

бариста. Парень с волосами цвета спелой пшеницы, падающими мягкими локонами на

лоб, и с глазами такого пронзительного синего цвета, что в них, казалось, можно было

утонуть. Парень, который посмотрит на нее не как на уставшую сотрудницу, а с таким

интересом, от которого по спине пробегут мурашки. Парень, чья улыбка будет казаться

солнечной, а прикосновение к чашке с кофе — невероятно нежным.

Парень, который пришел в ее жизнь не просто так.

Document Outline

Глава 1. Счет в три тысячи и «Сладкая тень»