Душа болот

Речной перекат журчит водой и гонит ее дальше к глубокому плесу. Течение так и норовит выхватить их рук Дарьки нательную рубашку, но девочка не собирается уступать одежду реке. От ледяной воды пальцы еле слушаются, но она лишь усерднее полощет сероватую ткань. Мать уже развесила на кустах все порты братьев, а она никак не ототрет это вонючее пятно!

Сквозь журчание реки пробивается бессвязный шепот. Они с матерью в один миг поднимают головы, не разгибаясь. Всматриваются в заросли рогоза и камыша на том берегу. Мать хмурится.

— Выдуваха бы нам… Пятый день уж копошится там что-то.

Дарька щурит глаза, но куда там — ничего не видно.

— Лоскотуха, что ль, мам?

— Не… Мавки небось. Полно, не копайся там в песке.

Натруженные руки встряхивают отцовский плащ, и брызги холодят лицо, открытые руки и ноги. Дарька следует примеру, вскидывая рубашку.

— Пусти посмотреть, мам!

— Куда это? — кривится мать, даже не повернув головы. В ее руках — вторая корзина с бельем, уже от младшеньких.

— Да на мавку! — Дарька поднимает с берега куклу-оберег и кладет за поясок. — Мигом сбегаю и приду. Ну мама!

Уперев руки в боки, мать выпрямляется и могуче возвышается над дочерью. Одного бы взгляда хватило, чтобы обратиться в песок от испуга. Но Дарька не просто так ее дочь: тоже стоит и смотрит, выдерживая всю тяжесть этого испытания.

— Не поминай мне тут нечистых, — переходит к словам мать, видя, что Дарька не то, что не пугается, — взгляд не опускает. — Стирай да помалкивай. Сейчас как приманишь ее, дурная девка!

Фыркнув, Дарька хватается за следующую тряпку. В словесных перепалках ей пока участвовать не положено. Ну ничего, пройдет годика два…

Тут повеяло холодом. Мягким, будто из ниоткуда. Дарька замирает, сердце пропускает удар. Она поднимает голову, покрепче сжимая белье в руках.

Визг вырывается сам собой.

Перед ней стоит чудище.

Ноги отступают назад, поскальзываются, всплеск — и Дарька уже визжит в ледяной воде, не помня себя от ужаса. Сквозь свой же голос слышно перепуганный крик матери.

Давно уже поговаривают у них в деревне о мавке, что крадется за болотной колдуньей и людей лягушачьими глазами пугает. Дарька всегда посмеивается, мол, ничего там страшного нет. А на деле — ужас, пронизывающий посильнее холода бегущей реки. Глаза жабьи, кожа белая, волосы — точно трава и мох. От одного взгляда делается страшно.

Пока Дарька визжит, мать уже машет на мелкую нечисть мокрой тряпкой, будто отгоняет нашалившую кошку.

— Вон, вон пошла! Глаза чтоб не видели!

Смолкая, Дарька замечает что-то вроде любопытства на лице маленького чудища. А потом понимает: это она на кукол так смотрит, разглядывает. И не боится ведь!

Раздается еще голос — спокойный и зовущий.

— Тенька! Тенька, не убегай далеко.

Из кустов показывается колдунья. Дарька поеживается, а вот чудище бесшумно и резво бежит к ведьминской юбке. Хватается перепончатыми руками, прячется за спиной, пока колдунья приветственно кивает им с матерью. Заботливая рука набрасывает на голову чудища плащ — укрыть от взоров и слепящего солнца.

— Она не тронет. Не пугайтесь.

Затем она разворачивается и неспешно направляется к деревне, ведя мелкую мавку за руку, будто свое дитя. Дарька, потеряв дар речи, подбирает выпавшую куклу-оберег.

— Вот накликала! — шипит мать, собирая разбросанное белье. — Вот тебе и мавки! А ну стирай давай, и чтоб помалкивала! Не хватало нам тут еще этих… Тьфу!

В деревне колдунью ждут. Староста с подручными уже стоит на окраине, будто преграда между домами и приближающейся ведьмой. Женщина останавливается в десяти шагах и уважительным поклоном приветствует главу. Ей отвечают тем же — кланяются, как важному человеку.

А сами нет-нет, да и пялятся на препротивную мавку.

— Как договаривались, — начинает колдунья, доставая из своей сумки небольшие свертки. — Дюжина кукол, дюжина переплетенных ниток, чтобы подвесить у дверей. Обязательно подожгите рядом полынь, дым усилит защиту.

Каждый из свертков бережно ощупывается, но не раскрывается — не положено. Обережные куклы должны первым делом увидеть дом, который им дано защищать, а уже потом — лица людей. Поэтому свертки забирают, а колдунье протягивают корзину с платой: хлеб, железо, пара монет и другие богатства. Все, о чем договаривались, кроме одного.

— Молоко.

Староста мотает головой.

— Ты не серчай, ведунья, но мы взамен положили тебе соли и меда. Вкуснее нигде в округе не найдешь.

Колдунья смотрит ему в глаза — и по телу главы пробегает холодок. Молоко — пища живых, не положено давать его нечисти. А кому, если не своей мелкой твари, просила колдунья этот жидкий белый хлеб? Напоишь нечисть — потом сгинет коза, а то и все ее стадо.

— Мне нужен кувшин молока. Как договорились, Ждабеш.

— Не серчай, — повторяет почти беспомощно староста, к нему подступает приятель — поддержать главу. — Но ведь…

Колдунья вскидывает подбородок, лицо ее становится зловещим.

— От чего уговор нарушаешь, глава? Нехорошо это, — тихий, почти шепчущий голос обманчиво мягок.

— Ольса, не надо, — вмешивается один из мужчин, что стоят за старостой. — Поверь, нет у нас молока. Сама знаешь, коз всех отдали эльвхам.

Горные жители каждое лето спускаются с каменистых верхушек, чтобы пробраться через леса и болота для краткой, быстрой, незаметной торговли. Обмен слишком ценен, чтобы можно было отказать: дивные каменья-обереги, снадобья, лечащие почти любую хворь, оружие, ткани… А плата всего одна: козы или коровы. За пузатую бутылочку зелья, которое поднимет на ноги всю деревню, можно отдать и целое стадо.

Козы потом наберутся в соседних деревнях или городах, это уже протоптанная дорожка. А вот снадобья горных эльвхов — удивительное сокровище.

Колдунья Ольса понимающе вздыхает.

— Обманул ты меня, Ждабеш, — произносит она задумчиво. Гладит голову Теньки. — Значит, куклы мои не оберегут.

— Как это? Не оберегут? — напрягаются мужики.

— Заберу силу их, — объясняет Ольса, пожимая плечами. Будто ничего страшного в этом нет. — И останутся у вас пустышки, которые ни от кого не защитят. Вы так хотите?

Старосте хватает несколько секунд на раздумья. Быстрый указывающий жест рукой — и вот его мужик уже спешит в дальний хлев. Горные эльвхы требуют всех коз и коров, только никто из них не пытается найти животных, спрятанных заранее. И ходить по соседним деревням приходится меньше. Поэтому найти немного молока для колдуньи легче, чем пытался показать это староста.

Ольса принимает плату с поклоном. Молоко держит в руках, словно самое ценное сокровище.

— Спасибо, глава. Уважил.

Вслед ей, уходящей, летят шепотки. Замолкают лишь тогда, когда пучеглазая мавка оборачивается и скалит зубы, острые, жуткие. Миг — и вновь идет вместе с ведьмой, держась за черную юбку, разглядывая что-то под своими ногами-ластами.

Ручьи — точно холодные жилы, что разделяются от реки и прячутся в лесу. Местами вода словно пенится, ударяясь потоком о камни. Тенька перепрыгивает через ручьи, играя с течением, пока нагруженная Ольса торопливо следует домой. Молоко плещется в кувшине, укрытом тканью. Хочется сделать хотя бы маленький глоток — почувствовать, как белый дар обволакивает, оставляет легкую сладость на языке, насыщает силой. Но ни капли не прольется раньше времени.

Ручьи разбегаются, следуя кто куда по лесной чаще. Деревья словно перешептываются и сплетничают, пока ветер треплет их шелестящую крону. Солнечные лучи пробиваются сквозь молодую листву мягким рваным светом, и влажная земля жадно впитывает его.

Тенька, забрав у Ольсы корзинку с припасами, начинает перебегать от одной ели к другой: трогает их мшистые лапы, будто здороваясь, заглядывает под корни, ища какие-то сокровища, и щупает морщинистую кору. Тенька любит ели.

Как любила Нежа.

Ольса привычно следит за перебежками Теньки. Виляют тропы-обманки, но наметанный глаз видит скрытые проходы между валунами и зарослями. Все чаще встречаются костяные ивы и облаченные в лишайник ольхи — предвестники болот. К запахам леса примешивается знакомая влага — текучая, мягкая, сладковато-гнилая.

Поляна перед домом приветливо шелестит, хотя в этих местах нет ветра. Тенька — ростом Ольсе по пояс — прячется в траве, высокой и густой. Затем выскакивает и снова ныряет, словно в чистую озерную воду. Такая игра продолжится до тех пор, пока Ольса не ступит на порог своего домишка.

Но Ольса заходит не сразу. Сначала сидит у порога, взглядом блуждая по зеленой поляне. Где-то среди осоки выглядывает болотный колокольчик — бледный, вытянутый, но ароматный и сладкий. У самого крыльца сквозь сорняки пробивается незабудка. Вайи папоротника-кочедыжника окружают дом, устилая землю полосатыми перьями. Красиво, хоть и пусто.

Бесшумно подходит к ней Тенька. Ольса мягко улыбается маленькой спутнице, принимая обратно полную припасов корзину.

Ночью кажется, что стало только громче: вдали завывают ветра, разгуливая по владениям леса, а у воды трещат и зудят насекомые. Пробудившаяся нечисть блуждает по тропам-обманкам, оставляя после себя размытые облака холодного тумана. Чернота туч скрыла и звезды, и луну.

У Ольсы осталось немного теневых капель с недавней сделки: это средство дарует возможность видеть в темноте так же ясно, как днем. Но она капает лишь один глаз, желая сберечь алхимическое сокровище. Тенька возится в углу, перебирая старенькие, потерявшие цвет платки и ленты. В полумраке ее глаза горят, как у дикого зверя.

Захватив кувшин молока и тусклый светильник из горного кристалла и воска, Ольса выдвигается в путь. Едва уловимая тропинка ведет ее знакомым путем, и Тенька преданно следует рядом. Путь близок, но неприветлив. Ноги то и дело вступают в черные лужи, полные воды и грязи, а колючие кусты хватают за одежду, будто не желая пускать дальше.

Наконец Ольса выходит к своему тайнику. Кусты багульника и болотного мирта пропускают ее, сторонясь и образовывая по молчаливому велению узкий проход. Снаружи это место незаметно и выглядит как случайные пахучие заросли, но внутри видно, что растения ровным кругом огораживают тайник колдуньи. Могилу.

Тенька наблюдает из кустов. Ни грусти, ни интереса, ни нежности.

Ольса присаживается на болотистую почву. Именно здесь захоронена Нежа. Вместо кострища или холмика земли — лишь густой мох, как одеяло на земляной постели. Болото впитало ее, нежно обнимая холодными лапами, чтобы сберечь от всех опасностей мира. Теперь же туда, где ее тело встретило болото, Ольса кладет мисочку и наливает молока.

Взгляд ее цепляется за ковер мха, устилающий почву. Среди пробивающихся цветочных ростков не сразу, но все же заметен крошечный завиток зародившегося папоротника. Светлый побег почти что прозрачен.

Ольса протягивает дрожащую руку к этому чуду, и все внутри оплетается смесью страха и восторга.

— Нежа… — шепчут губы без единого звука.

Подушечки пальцев едва касаются бледно-лилового завитка, и молоко в миске сворачивается, выпуская наверх мелкие хлопья. Ольса отдергивает руку, с ужасом смотрит в кувшин. Из горла выплескивается знакомый кислый запах.

Из глубин багульника темной бурой лентой выползает уж. Желтоватые пятна на задней части головы напоминают яркий воротник. Теперь он, вытянувшись напротив, молчаливо взирает на кувшин с испорченным молоком в руках колдуньи.

Не твой дар, не твоя ноша.

Мысль звучит в голове чужим голосом. Ни мужской, ни женский, он не пугает, но предупреждает. Ольса несколько раз моргает, будто избавляясь от наваждения. Однако полупрозрачный завиток хрупкого папоротника не исчезает. Так и пробивается сквозь темную зелень мха, напоминая пустую ракушку на речном дне.

Подарок Нежи?

Ольса кладет раскрытую ладонь на землю, впитывая в себя ее дыхание. Корневища откликаются, безмолвно рассказывая обо всем, что происходит в гуще земли. Так колдунья узнает, что этот робкий завиток, будущий папоротник, берет начало глубоко в черной влаге под ней. Как если бы он тянулся из тела Нежи.

Тоска, смешанная с чем-то трепетно-восторженным, проливается слезами из глаз Ольсы. Тенька придвигается поближе, прохладной нежностью ложась на колени колдуньи. Перепончатая рука тихонько тянется и забирает миску со скисшим молоком. Пальцами Ольса зарывается в растрепанную зелень ее волос.

Ее вторая рука слегка зарывается во влажный мох, и тонкие струйки ее силы перетекают в землю. Ольса хмурится от напряжения, задерживает дыхание. Сквозь толщу земли вокруг будущего папоротника пробиваются травы.

Ускорив их рост, Ольса не без труда встает на ноги и подбирает молочный кувшин. За ее предплечье мягко берется Тенька. Огромные глаза равнодушно смотрят куда-то сквозь заросли.

Нужно во что бы то ни стало сберечь этот папоротник. Это сокровище от Нежи.

Разве здесь было столько морошки?

Милен срывает несколько ягод и жадно проглатывает, почти не жуя. Он так привык к голоду, что уже и забыл, каково это — чувствовать в животе хоть что-то. Воспаленные глаза невольно щурятся от утреннего солнца.

— Ау!

Он вздрагивает, но не оборачивается. Ауки стали его привычными спутниками за эти пару дней, что он блуждает по лесу. Только теперь ускользающие тропы привели его к топям — недобрый знак.

Ломота в теле замедляет и отвлекает от здравых мыслей. Милен закидывает в рот еще горсть морошки, затем подползает к ручью. Жадно глотает холодную воду, чувствуя себя дворовой псиной. Взгляд цепляется за сапоги — когда-то они были красновато-коричневыми, теперь же от налипшей грязи кажутся почти черными. Милен зло стряхивает влажные комья.

Будь оно все проклято!

Кресты на деревьях, оставленные его топориком, будто перепрыгивают со ствола на ствол. Дорожки петляют, берега озер и ручьев то оголяются, то зарастают осокой и камышом. Еще и ауки, сидящие на сосновых ветках, то и дело путают своими перекличками.

С трудом разлепив опухшие веки, Милен поворачивает голову — где-то перешептываются кусты. Поначалу он не видит ничего особенного, но затем хватается за свой запачканный топорик.

Мавка.

Сначала мавки показываются в облике несчастных детей, но эта решила явить себя сразу. До чего жуткая! Милен за всю свою жизнь видел мавок раз пять, но эта куда страшнее. И не зовет, а лишь смотрит выпуклыми глазищами.

— Ты! — шипит Милен, вставая. Руки опирается на тонкий ствол осины. — Ты меня запутала!

Едва ли ему удастся ее прибить, но если припугнуть, то перестанет водить его по чаще. Так ему брат рассказывал: один раз выстрелил в мавку, попал, а она перестала водить его по лесу. И всего через час-другой он вернулся домой целым.

Когда Милен начинает приближаться, мавка бежит. Вот только вид у нее не испуганный — она то и дело останавливается, оглядываясь, будто следит, чтобы путник не терялся. Это окончательно выводит Милена из себя, и, кое-как замахнувшись, он отправляет свой топорик в стремительный путь.

Попадает, но не в мавку, а в колючие лапы ели рядом. Этот бросок лишает сил, и Милен падает на колени. Противно шлепает мокрая земля под ногами.

— Ты! — рычит он. — Выпусти из леса, чудище!

На смену ярости приходит отчаяние, горячими ручьями обжигая глаза и щеки. И тут из-за дерева показывается еще одна фигура. Человеческая.

— А ты с чего взял, что это из-за нее ты заплутал? — интересуется холодно женский голос.

Милен сквозь пелену слез не сразу признает болотную колдунью.

— Ольса! Ольса, это ты, — шепчет он хрипло. — Выведи из леса, прошу!

Она приближается мягко, будто плывет по земле. А проклятая мавка перебирает ногами, спеша за ней, что заставляет Милена вздрогнуть, отшатнуться.

— Погонял тебя лес, — куда-то в пустоту говорит Ольса. — Не трожь ее, — она кивает на духа. — Не мавка она, и нечистью не зови. Это она тебя ко мне навстречу повела.

Властный и строгий голос будто вытягивает Милена из этой гремучей смеси испуга и отчаяния. Он не без труда встает на ноги, затем, вспомнив о правилах, кланяется друидке.

— Прошу тебя, выведи меня из леса к дому. Я из Камнянки, то деревня рядом с Кривым Бродом. Миленом зовут.

— Я знаю, где Камнянка.

—Ты поможешь мне? Я в долгу не останусь, отплачу тебе!

Ольса молчит мучительно долго, пока Милен, поддавшись проснувшейся гордости, утирает слезы и грязь с лица. А маленькое чудовище уже прячется за деревьями, разглядывая его немигающими глазами.

— Пойдем.

Шаги Ольсы широкие и быстрые, и Милен замечает: она в портах, будто мужчина, и рубашка на ней без вышивки и воротника. На крапивный пояс подвешены какие-то мешочки и бурдюк, в котором соблазнительно плещется вода. Ольса безоружна, но Милен прямо-таки кожей чувствует исходящую от нее власть, силу. С колдунами шутки плохи, особенно в лесах.

Наконец, когда он привыкает к быстрой ходьбе по кочкам и хлюпающим лужам, Милен спрашивает.

— А это что же такое?

— Тенька моя, — откликается Ольса. — И это не мавка, не злой дух. Она не навредит.

— Что же она прячется и скалится тогда?

Голос Ольсы, напоминающий шорохи кустов и плеск воды, становится твердым, как камень.

— Ты напугал ее, вот и скалится! А ведь это она твое тепло почувствовала и ко мне привела. Неохотно мне о тебе деревья рассказали, не хотели приводить.

— От чего же это? — удивляется Милен, и Ольса окидывает его сердитым взглядом.

— Ты своим топором...

— Я забыл мой топор! Надо вернуться!

— Не смей! Ты своим топором зачем на деревьях метки оставлял? Не знаешь, что ли, как это злит их? Не знаешь, как потом они тяжело залечивают кору свою?

— И за это меня в лесу два дня держать? — вновь с удивлением вопрошает Милен.

Дом колдуньи и поляна вокруг него появляется неожиданно. Вот идешь себе через заросли, сделал шаг — и теперь вышел к жилищу друидки. Милен наслышан: дом ей помогли построить мужики из Кривого Брода. Куда там бабе поставить печь и стены, или сделать крышу, или сколотить лавки?

Ольса на его вопрос отвечает не сразу.

— Лес обидчивый, но такого не делает. Наверное, завелось что-то дурное снова, вот ты и заплутал. Не мне это знать. Но к Камнянке выведу.

У ее дома оказывается даже баня! Ольса топит ее и пускает изможденного путника помыться. А когда распаренный и чистый Милен возвращается в дом, она кормит его сытной похлебкой — до чего странна эта тяжесть в желудке! Затем ему дают глечик с каким-то травяным варевом, таким пахучим, что Милен невольно морщится.

— До дна выпей, и хворь не тронет.

— Нет у меня хвори.

Ольса смотрит на упрямого гостя так, что у того будто сжимаются потроха. И он припадает губами к носику глечика. Хоть отвар и мерзко пахнет, на языке не остается ничего, кроме травяного горького привкуса.

— Колдунья, — обращается Милен, ставя пустой кувшинчик на стол. — За топором надо бы вернуться.

— Не вернешься. Ты по тропам-обманкам шел, они тебя к топору и той ели не выведут. Это будет твоим даром лесу за то, что метки оставлял на его деревьях.

— Так это чтобы не путаться!

— На тропах-обманках путаются все. Нет от этого толку.

Милен хмуро потирает колючий от щетины подбородок. Ольса, догадавшись, о чем его мысли, поджимает губы, затем выдает:

— Решишься искать — останешься там навеки, никто тебя не выведет. Ни я, ни Тенька. Лешего в этих местах нет уже давно. Не на чью милость тебе уповать, Милен из Камнянки.

— А ты за плату меня не проведешь?

— Не проведу, — качает головой колдунья. — Там всякому опасно, и человеку, и зверю. В том году сгинули пять человек, заплутав среди леса.

— А что же ты? Не заметила их, не спасла?

Его слова задевают в Ольсе что-то такое, что ни в коем случае нельзя трогать и ворошить. Она по-мужицки ударяет кулаком по столу, щуря глаза.

— Ежели я каждого из вас выискивать буду и спасать, я ноги в кровь сотру за месяц! За плату любого проведу куда надо. Если рядом оказался — найду и помогу. Но если глупец какой-то заплутал, из гордости не желая услугу у меня просить, где же в том моя вина? Да и мало быть глупцом. Жестокость и неуважение — вот, что земля не прощает.

Милену не захотелось расспрашивать больше. Голова сама собой вжимается в плечи, а взгляд бегает от кухонной утвари к печке, от печки — на лавку, где покачивается взад-вперед жуткая Тенька. Встретив его взгляд, она снова скалится, будто дикий зверь. Милен быстро отворачивается.

Храня молчание, Ольса собирает что-то в берестяной туесок, а после передает притихшему гостю. Под крышкой тот обнаруживает подсохшие лепешки, мешочек с чем-то сыпучим, какие-то травы и сушеные грибы.

— Если ночью услышишь какие-то шорохи у дома — брось угощение. Не прогоняй, не смотри, не разговаривай. Чтобы лес не таил на тебя обиду за вторжение и твой топор. А травы заваривай и пей пару дней, чтобы хворь не свалила. Мешочек подвесь у двери, отгонит дурное, если прицепилось в лесу.

Милен кивает с серьезным видом. Сомнений в колдунье у него не было и не будет.

И все же нет-нет, а пробегут по спине мурашки, и во рту пересохнет. Когда выходят из дома в путь, легче не становится — Милен по-прежнему окружен местом, которое чуть его не сгубило. Ольса вроде бы их, людская... А издали поглядишь — точно дух болотный, принявший женский облик.

И мавка эта ее будто выдает. Предупреждает: «Путник, не ведись, она тебя сгубит». Но стала бы Ольса пускать его в баню и кормить? Оставила бы умирать в лесу, обессилевшего, или отравила бы травами своими. А после них наоборот — силы в теле появились, голова ясной стала.

Они выходят из леса, когда солнце только-только начинает ползти к краю земли. От усталости Милен то пошатывается, то десять раз подряд зевает, но гордость не позволяет пожаловаться или даже громко вздохнуть. Между тем плещется в груди радость, что успели до захода солнца. И когда вдалеке, за лугами, Милен замечает знакомые хижины, Ольса вдруг спрашивает:

— Зачем ты шел в лес?

Он переминается с ноги на ногу и нехотя выдает:

— Свататься шел.

— Далеко же у тебя невеста...

Милен рад, что она так равнодушна. В его деревне все диву даются: как же он так решился. Мать и вовсе рыдать принялась, как он сказал, что уходит. А он такую девицу нашел... Полюбилась, согласилась ждать, пока не придет свататься. Но Милен так и не дошел, хотя и подарок свой перед свадьбой не потерял: за поясом так и прячется драгоценность для любимой.

Может, леса его так искушали?

— Далеко.

— Зачем ты шел в лес, Милен? Разве в Камнянке невест не хватает?

Он снова мнётся, трогает пояс, где прячет подарок.

— Так... сердце указало. Тума — она... — лицо его странно светлеет. — Как берёза на ветру. Гнётся, да не ломается.

Ольса сжимает кулаки. Нежа тоже любила берёзы.

— Ты приходи ко мне, как решишься отправляться в путь. Договоримся, и я тебя проведу через лес.

Милен, наконец притупив гордость, кланяется колдунье.

— Спасибо, Ольса. Приду к тебе, может, через неделю, как припасов еще соберу.

И добавил, прежде чем уйти.

— Не серчай, если чем обидел.

Ольса отвечает ему таким же поклоном.

— Легкого тебе пути. Не забудь, где мой дом.

— Не забуду.

С неделю Ольса живет спокойно, окруженная заботами своего дома. Птицы летают низко, отовсюду надрываются лягушки — и по ночам льют дожди. Просыпаясь от грома, Ольса нащупывает во мраке Теньку. Та не дышит, но будто притворяется спящей. Тогда Ольса гладит холодную спину и напевает колыбельную, пока не засыпает сама.

После недели дождей она приходит на могилу Нежи, осторожно распутывая заросли, и находит уже две зарождающиеся вайи папоротника. Окрепшие, они тянутся в разные стороны, готовясь расправиться. Ольса слушает землю: та говорит, что папоротнику хватает всего: и света, и воды, и тепла.

Дар маленькой Нежи. Сберечь, укрыть, сохранить.

...На рассвете приходит Милен из Камнянки — просить за плату провести к невесте. Собираясь в путь, Ольса не запирает ни окон, ни дверей. Пусть Тенька, если захочет вернуться, укроется в доме.

Как бы только не задержаться в чужих краях, чтобы не пропустить нужду папоротника, что зародился на могиле.