Душа Давида: Резонанс вечности

Архивы лондонского аукционного дома «Кристи» на Кинг-стрит напоминали не то святилище, не то морг для некогда великих вещей. Здесь, в подвальных помещениях, где климатические установки круглосуточно поддерживали идеальные восемнадцать градусов тепла и пятьдесят процентов влажности, время ощущалось иначе. Оно застывало в запахах: сухой аромат вековой пыли, тяжёлые ноты дорогого мужского парфюма, впитавшегося в кожаные переплёты каталогов, и едва уловимый, почти мистический металлический привкус, который всегда сопровождает большие деньги.

Лукас Вейл сидел за массивным дубовым столом, освещённым единственной лампой с зелёным абажуром. Перед ним лежала папка, помеченная грифом «Arсhive: 1988 — Restricted».

В свои тридцать четыре года Лукас обладал репутацией человека, способного отличить лак Страдивари от лака Гварнери по запаху при слабом освещении. Его взгляд, острый и холодный, словно скальпель хирурга, сейчас был прикован к зернистой фотографии тридцатилетней давности.

— Легендарная «Душа Давида», — прошептал он, едва касаясь кончиками пальцев глянцевой поверхности снимка. — Ты всё-таки существуешь. Или существовала.

На снимке была запечатлена виолончель 1673 года. Для обывателя это был просто музыкальный инструмент, кусок дерева с натянутыми жилами. Для Лукаса это был шедевр инженерной мысли и мистического провидения. 1673 год — переходный период для Антонио Страдивари. Он уже отошёл от канонов своего учителя Амати, но еще не вступил в свой «Золотой век». В этой виолончели мастер впервые применил уникальную геометрию: чуть более удлинённый корпус, чем у классических моделей, и специфическую сводчатость дек, которая позволяла звуку не просто лететь, а проникать сквозь препятствия.

Лукас знал технические характеристики инструмента наизусть, словно молитву. Верхняя дека из альпийской ели с узкими, идеально ровными годовыми кольцами: свидетельство того, что дерево росло в период «малого ледникового периода», когда плотность древесины была максимальной. Нижняя дека и обечайки из балканского клёна с глубоким «пламенем», создающим оптическую иллюзию движения при повороте инструмента. И, конечно, лак. Секретный состав, в который мастер добавлял измельчённый хиосский мастикс, сандал и, по легенде, кровь дракона — смолу редкого дерева, дававшую тот самый глубокий, багрово-янтарный оттенок.

История этой виолончели была неразрывно связана с Жаклин дю Пре. Она была ее продолжением. Жаклин играла на ней в зените своей славы, когда каждое ее выступление превращалось в акт публичного сожжения души. Но инструмент исчез через год после того, как великая виолончелистика ушла в тишину, сломленная рассеянным склерозом.

Лукас углубился в чтение полицейских отчётов. «Подозреваемый №1: Коллекционер Г. фон Хейзен. Алиби подтверждено. Подозреваемый №2: Безумный фанат из Токио…».

Всё мимо. Полиция искала воров, но Лукас, проработавший с инструментами всю жизнь, понимал: такие вещи не крадут для продажи. У них есть воля.

— Вы ищете не просто артефакт, мсье Вейл, — раздался голос из темноты коридора.

Лукас вздрогнул. Дверь кабинета была закрыта, но он не слышал, как она открылась. В круг света вошла женщина. Она не просто вошла — она заполнила собой всё пространство, словно мощный, низкий аккорд, взятый на открытой струне «До».

Её звали Камилла. Она была одета в тёмное пальто, скрывающее фигуру, но её лицо — бледное, с высокими скулами и глазами цвета морской бездны — казалось высеченным из мрамора. В её взгляде пульсировала та же неукротимая, почти пугающая энергия, которую Лукас видел на архивных записях концертов дю Пре.

— Я ищу утраченное сокровище, мадам. Это моя работа, за которую «Кристи» платит мне весьма недурно, — Лукас постарался придать голосу уверенность, хотя внутри у него всё сжалось от странного предчувствия.

Камилла подошла к столу и положила на него руку. Её пальцы были длинными и сильными, с характерными мозолями на подушечках левой руки — пальцы струнника.

— Вы ищете живое существо, которое добровольно ушло в тень, — произнесла она, глядя на фотографию «Души Давида». — Вы верите в технические характеристики: плотность ели, химический состав лака, акустический резонанс эфов. Но вы забываете главное. Инструмент такого уровня — это не дерево. Это резонатор памяти.

— Я придерживаюсь фактов, — отрезал Лукас, хотя его интерес разгорался всё сильнее. — Факты говорят о том, что инструмент пропал из охраняемого хранилища в октябре 1988 года. Никаких следов взлома. Никаких отпечатков. Словно он испарился.

— Он не испарился. Он последовал за своей хозяйкой, — Камилла наклонилась ближе, и Лукас почувствовал аромат канифоли и старой хвои, исходящий от неё. — Жаклин не просто играла на нем. Она выдыхала в него свою жизнь. И когда её лёгкие перестали справляться, виолончель забрала последний вздох. Теперь она ждёт.

— Кого? — спросил Лукас, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

— Того, кто поймёт, что музыка — это не звуки, а тишина между ними. Того, кто рискнёт пойти за эхом.

Камилла представилась дальней родственницей семьи, имеющей права на розыск имущества. Но Лукас не верил ни единому её слову о родстве. Он видел в ней нечто иное — зеркало. Она знала об этой виолончели то, чего не было ни в одном полицейском протоколе или техническом паспорте.

— Мой отдел выделил бюджет на экспедицию, — сказал Лукас, закрывая папку. — У меня есть зацепки в Вене и Зальцбурге. Если вы действительно та, за кого себя выдаёте, мы можем объединить усилия. Но предупреждаю: я не верю в привидения. Я верю в то, что вещь стоимостью в десять миллионов долларов должна быть найдена и возвращена в музей.

Камилла загадочно улыбнулась. В полумраке архива эта улыбка показалась Лукасу предсмертным оскалом скрипичного мастера, осознавшего, что он создал нечто более великое, чем он сам.

— Десять миллионов долларов — это цена дерева, Лукас. Цена души — неизмеримо выше. Мы отправимся на рассвете. Но помните: виолончель не любит, когда её ищут ради денег. Она может ответить. И этот звук вам не понравится.

Когда Камилла вышла, Лукас еще долго сидел в тишине. Он посмотрел на свои руки — руки эксперта, привыкшие оценивать материальное. Сейчас они слегка дрожали. Где-то в глубине здания загудела вентиляция, и на мгновение ему показалось, что это не гул мотора, а далёкий, глубокий стон струны, запертой в вакууме времени.

Он еще не знал, что с этого момента его жизнь перестала принадлежать ему. Расследование, которое должно было стать очередной строчкой в резюме, превращалось в паломничество к алтарю одержимости, где граница между живым и мёртвым была тоньше, чем волос из смычка.