Душегубы

Слёзы обиды душили меня всю жизнь.

Андрей Чикатило

***

– Здравствуйте. Я от Алевтины.

– Проходите, пожалуйста.

Женщина, открывшая дверь, – неинтересная и неприметная. Увидишь такую на улице – вслед не обернёшься. Серая мышка. Вся какая-то вытертая, блёклая. Грудь неразвитая. Макияжа нет. Лицо неприятного зеленовато-жёлтого цвета. Желчная дама, похоже. Или болеет.

На голове – неопрятная копна тёмных волос. Женщина слегка сутулится, ну, да оно и понятно, рост выше среднего, все высокие люди немного сутулые.

Одежда на ней тоже блёклая и вытертая – неопределённого цвета с неопределённым рисунком. А вот голос приятный, домашний: «Проходите, пожалуйста…» Как в советских фильмах.

Раздеваюсь в прихожей и, взяв с собой чёрную болоньевую сумку, с которой пришёл, вслед за женщиной иду в гостиную. Обстановка здесь типична для квартир, где время остановилось в году этак восемьдесят девятом: старый диван, выцветший журнальный стол, запылённый сервант. Два ковра: один, поярче, – на полу, другой, потемнее, – на стене. Стол завален рекламными буклетами «Магнита», «Пятёрочки» и «Ленты».

– Садитесь. – Женщина указывает на глубокое просторное кресло возле стола.

Сажусь. Она располагается в кресле напротив. Молчит. И я молчу: не люблю начинать разговор первым.

– Может быть, выпьете? – наконец говорит женщина. – У меня есть коньяк…

– Я не пью, – отвечаю. – Давайте к делу.

Её губы трогает улыбка.

– Это очень хорошо, когда мужчина не пьёт… Ну, к делу так к делу…

Она вновь умолкает. Придётся начать самому, а то мы не сдвинемся с места.

– Вас, простите, зовут Евгенией?

– Да.

– А я – Юрий.

– Очень приятно...

– Евгения, Аля сказала, вам требуется помощь в устранении некоей... особы.

Евгения еле заметно кивает.

– Вот об этом и поговорим. Кто она, где живёт, с кем живёт... Кстати, могу я узнать, почему вы хотите её... устранить?

– Она увела у меня мужа.

Ах вот как?

– Ясно. Что ж, я вас понимаю. Нечто подобное произошло и со мной.

– Правда?

– Да. В своё время меня бросила любимая девушка. Вернее, друг отбил её у меня. Так что в некотором роде мы с вами товарищи по несчастью, – с улыбкой заключаю я.

Евгения вяло улыбается в ответ. Чую, не верит.

Достав из сумочки листок бумаги, она протягивает его мне:

– Вот. Её адрес.

Я читаю: «Весенний проезд, 3, подъезд 2, этаж 8, кв. 69».

Сложив листок пополам, кладу его в сумку.

– В подъезде стоят видеокамеры?

– На первом этаже есть камера, но она не работает. Я это выяснила.

– Кто живёт с этой женщиной? Я так понимаю, ваш бывший муж и...

– Он с ними не живёт.

– С ними?

– У неё взрослая дочь. Ей лет шестнадцать. И сын.

– Сыну сколько?

– Лет семь – восемь.

– Что делать с детьми?

– Что хотите, – равнодушно отвечает Евгения. – Я оплачу вам её, не детей.

Наклоняю голову в знак согласия.

– Кстати, об оплате… Я не смогу дать вам больше ста тысяч. Понимаете? Это всё, что у меня есть...

Её голос звучит почти жалобно. Как будто я пришёл её ограбить.

– Я вам верю, – говорю я. – Пусть будет сто тысяч.

– Вы... наверно, я должна вам дать задаток?

Делаю вид, что призадумался.

– Задаток? Нет, не надо. Когда справлюсь, отдадите всю сумму.

Улавливаю вздох облегчения. Я сказал то, что она хотела услышать.

– Теперь вот... – Она выкладывает на стол нож и кусок чёрной материи. Нож таллеровский, цельнометаллический, с удобной чёрной рукоятью и длинным лезвием. Развернув материю, вижу, что это балаклава с прорезями для глаз и рта, наподобие той, что надевают террористы или спецназовцы. – Нож купила специально для вас. А маску сделала своими руками.

– Спасибо, – прячу и то и другое в сумку, хотя сильно сомневаюсь, что балаклава пригодится.

– И самое главное... Мне понадобится доказательство её смерти.

– Разумеется. Сфотографировать труп на телефон?

– Да. Но не только... Я попрошу вас... вырезать у неё матку и принести мне... Вы шокированы?

Нет, я не шокирован. Аля предупредила – её подруга со странностями.

– Мне безразлично, – отвечаю. – Любой каприз за ваши деньги. Скажете принести матку – принесу матку. Попросите голову – принесу голову. Сердце, печень – что угодно.

Евгения меняется в лице. Голос крепнет, глаза вспыхивают. Мышка преображается в гиену.

– Понимаете, она беременна! От моего мужа! Но она никогда не родит, никогда, слышите? Мне не нужны её сердце и печень! Мне нужна матка! Вы принесёте её вместе с плодом! И пусть гниёт в могиле пустая!

Евгения внезапно умолкает, словно её испугала собственная горячность.

– Договорились, – коротко отвечаю я. Если честно, весь этот разговор меня утомил. А от финального выплеска эмоций повеяло дурной театральщиной. Пора прощаться.

– Ну, если мы всё обсудили, я, пожалуй, пойду.

Евгения не против. Она тоже устала и гораздо сильнее меня.

Возвращаемся в прихожую.

– Я вас не тороплю, – говорит Евгения, пока я одеваюсь. – Вам надо изучить её распорядок и всё такое... Но и не затягивайте. Мне не терпится увидеть её матку в кухне на столе...

– Я вам позвоню, – говорю я.

Она шепчет: «До свидания» – и тихо закрывает за мной дверь.

Спускаясь на лифте, думаю: для начала неплохо разобраться, где у женщин матка, и как она выглядит. Я ведь не хирург, не патологоанатом.

Я всего лишь Хмелёвский Душитель.

***

К убийству я готовился почти месяц.

Заказы – это не моё. Неоправданно много уходит сил и времени. Вот когда в твоём распоряжении весь город и все женщины в нём… Почему согласился? Нет, не ради ста тысяч. Тут другое.

Евгения, конечно же, в курсе, что общалась с тем, кто называет себя Хмелёвским Душителем. С маньяком, убившим уже восемнадцать жительниц нашего Хмелёвска. С извергом, очищающим город от женщин детородного возраста. Аля вполне могла довериться подруге. На то и подруга.

Поэтому Евгения так волновалась при нашей встрече, поэтому и оделась неброско, неинтересно. Кто их знает, этих маньяков… Задушит, потом обшарит квартиру, заберёт деньги… Маньяк же.

На изверга я совсем не похож. У меня респектабельная внешность: очки, усы, волосы с благородной проседью, лёгкая полнота. Типичный сорокалетний преподаватель высших и средних учебных заведений, врач, научный работник. Умею себя контролировать – не скандалю, избегаю пошлых шуток, даже в мужской компании; о своей личной и тем более интимной жизни не распространяюсь. Вредных привычек не имею. Женщин не очаровываю, но и не отпугиваю. Большинство знакомых женщин считают меня приятным человеком. Возможно, кто-то из них даже симпатизирует мне.

А я женщин не люблю. Я люблю их убивать.

К беременной женщине у меня отношение особое. Её выпяченный живот, многозначительная улыбка, плавные, неторопливые движения, знаменитая походка уточкой, – как всё это бесит! До скрипа зубовного. Так и подмывает поиграть с ней в футбол – надавать хорошенько ногой по животу, как по мячу. Зови своего мужика, пускай защитит тебя... если успеет. А потом опрокинуть её на холодный асфальт, и пока она стонет, держась обеими руками за живот, – не торопясь, со вкусом вынуть нож, разделать её как свинью и раскидать внутренности в радиусе километра. И будет она лежать передо мной, как раскрытая книга. Без тайн и загадок. Кишки, желудок, матка – вот и все её тайны. А загадочная женская душа – на пути в ад, где ей и место.

Среди убитых мной женщин беременных нет. До них не добраться: они берегут себя, не гуляют по ночам. Поглаживают животы и изводят мужчин капризами. То им воблу подавай, то лимон, то клубнику. То ногти на ногах крась, потому что они, видите ли, сами не дотягиваются, то асфальт поливай водой, чтобы они понюхали его и успокоились. Спермоглотки чёртовы. Вот поэтому я рад случаю позабавиться с беременной. А моя новая знакомая готова заплатить за моё же удовольствие сто тысяч – всё, что у неё есть…

В первые две недели я дважды обменивался с Евгенией зашифрованными сообщениями. Раз в неделю – в пятницу, приблизительно в девять утра, – от неё приходил вопрос: «Как успехи?» Я с неохотой отвечал: «Пока никак». Я не обучен слежению за конкретным объектом, не располагаю необходимыми для этого электронными средствами, да и вообще с техникой и электроникой на «вы». Через день и в один из выходных я приезжал после работы на место, прогуливался около серого десятиэтажного панельного дома, где жили мои будущие жертвы, разведывал обстановку. Несколько раз заходил в подъезд, поднимался на лифте, стоял между девятым и восьмым этажами, спускался по лестнице, смотрел на дверь их квартиры, прислушивался. Выходил из подъезда, злясь на своё бессилие. Время шло, а я всё не приступал к выполнению заказа.

В конце третьей недели, в субботу вечером, Евгения прислала мне в Вайбер видеофайл. Без комментариев.

Видео длится восемь секунд. Снято во дворе их дома. Солнечное ноябрьское утро. Детская площадка с разноцветными металлическими качелями и лесенками для малышей. На площадке пусто. Они идут в сторону улицы.

Женщина одета в красную куртку, плотные чёрные колготы и чёрные сапоги. На голове – розовая шапка-бини, на правом плече – чёрная сумка. Женщина коренастая и, судя по мощной спине, сильная. Весит не меньше ста килограммов. Одолеть такую непросто. Здоровая баба, её хоть молотком по голове бей – поморщится, но скрутит тебя как миленького.

Девчонка – в чёрной куртке с капюшоном, узких синих джинсах и чёрных полусапожках. Голова непокрытая, светлые волосы убраны в конский хвост. Руки держит в карманах куртки. Разговаривает с матерью, о чём – не слышно из-за обилия посторонних шумов.

Мальчик – в чёрной куртке с зелёной пунктирной линией вдоль позвоночника. На голове капюшон. Старается не отставать от старших.

Я пересматривал видео до рези в глазах. Я вспомнил свою старшую сестру Ольгу. Она тоже носила чёрную куртку, собирала волосы в хвост. Меня она ненавидела.

Когда я перешёл в третий класс, ей исполнилось шестнадцать – взрослая девка. Воспитывала меня кулаком и «нижней губой». Об этом я не рассказывал никому – ни родителям, ни даже психотерапевту в больнице, куда меня однажды привезли на «скорой» после внезапной потери сознания на городском кладбище. Рассказывать, как меня окружала ватага потных, хохочущих старшеклассниц – Ольгиных подруг; как они ставили меня на четвереньки перед кроватью, по очереди давали «поджопник» и требовали отгадать, кто ударил; как, сняв трусики, заставляли вылизывать свои мокрые, вонючие расщелины, – рассказывать обо всём этом было противно и стыдно. Боялся, что засмеют. Или начнут укорять: «Ты же будущий мужчина! Покажи им, кто в доме хозяин!» И я молчал.

В девяносто втором Ольга уехала в Москву – «разгонять тоску», как любила приговаривать наша бабушка. Жизнь её сложилась благополучно: учеба в столице, беременность, замужество, московская прописка, солидная должность в каком-то научно-исследовательском институте – замдиректора по общим вопросам. Обязательно разузнаю, где она живёт, наведаюсь в Москву и верну долг с лихвой. Но сначала отправлю на тот свет минимум восемьдесят восемь мокрощёлок здесь, в Хмелёвске. Да, трудно – Романыч [1] и тот не сдюжил, попался, – но очень хочется. Очень.

На разных ток-шоу бабьё из родственничков убитых причитает: «За что он отнял у меня мою девочку?! Моя-то в чём виновата?!» Догадайтесь с трёх раз, дебилки. Пошевелите мозгами, если они у вас есть. Свиньи тупорылые... Никак не поймёте: все вы – метастазы, одного поля волчьи ягоды. Все вы непонятные, капризные, деспотичные. Чем вы лучше, чище моей сестрички? Или эта, заказанная, – чем она хороша? Баба суровая, домашних держит в кулаке. И дочь её... тоже, видать, сучка ещё та. Мальчишка у них зашуганный – вышколили, стервы... Хватит уже тянуть. Другой на моём месте давно бы принёс Евгении матку. Даже две. А Хмелёвский Душитель – как ружьё Тартарена из Тараскона: ни тпру, ни ну. Душитель-потрошитель... На следующей неделе непременно сделаю. Чего бы это ни стоило.

Вот только мальчика жалко, я бы прибавил: до слёз, – если бы давно не разучился плакать.

***

Суббота четвёртой недели. Девять пятьдесят семь утра.

Стою у серой стальной двери их подъезда, поглощённый телефоном. Листаю новостную ленту во «ВКонтакте», разглядываю картинки, комментирую посты. Телефон стремительно разряжается. Во-первых, древний, во-вторых, холодно, ноябрь всё-таки. Ничего страшного. В спортивной сумке, висящей у меня через плечо, лежат зарядное устройство и другой телефон, заряженный на все сто и предназначенный для фотографирования трупов.

А ещё в сумке ждут своего часа два ножа (подарок Евгении и другой, длиннее и толще), закройные ножницы, гаечный разводной ключ (тяжёлый, советских времён), пила-ножовка, три пары целлофановых перчаток, четыре плотных полиэтиленовых пакета, непромокаемый плащ-дождевик, штаны и носки на смену и моя фирменная удавка – импортный флисовый шарф кроваво-красного цвета.

Если бы мимо проходил добросовестный полицейский типа Игоря Рыбакова [2] и вздумал досмотреть мою сумку, тут бы, возможно, и закончились похождения Хмелёвского Душителя. Но, слава Богу, внимания к моей персоне – ноль. У всех свои заботы. Скользнут взглядом, подумают: «Наверно, ждёт кого-то» – и тут же утонут в своих мыслях, а когда полиция начнёт поквартирный обход, не припомнят, как выглядел тот мужчина с телефоном и с сумкой через плечо...

Исключение – вышедшая из подъезда старуха с собачкой. Старуха смотрит на меня чересчур настороженно, а собачонка противно тявкает. Чтобы не возбуждать подозрений, ухожу в сторону соседнего подъезда, одновременно имитируя разговор по телефону. Дойдя до трансформаторной будки, разрешаю себе оглянуться. Старуха и собачка исчезли, должно быть, зашли за дом. Начинаю медленно возвращаться.

И вдруг дверь подъезда открывается и выходит она. Это – так неожиданно, что я не верю глазам. Но это она – беременная матка ценой в сто тысяч. Наконец-то мы встретились…

На вид ей лет сорок. Баба-огонь. Скулы крутые, глаза миндалевидные. Полные, красивой формы губы подчёркнуты неяркой помадой. Лицо неприветливое, как у подростка переходного возраста. Вспоминаю «отпетых» бурсаков Помяловского, всегда готовых «треснуть в рожу» первому встречному. Фамилия Бурсак ей подошла бы.

Одежда на ней та же, что и на видео: красная куртка, чёрные колготы, чёрные сапоги, розовая бини. На правом плече висит чёрная женская сумка. Вызывающе выпуклый живот делает её похожей на шар для боулинга с номером шестнадцать.

Матка отходит на несколько шагов, достаёт из сумки пачку сигарет и закуривает.

Вот так будущая трижды мать… У меня появляется дикое желание выполнить заказ прямо здесь, у подъезда. Курящих женщин я совершенно не переношу. Они будто прилюдно делают минет. Омерзительно.

В следующем году я преподнесу хмелёвским дамам подарок на Восьмое марта. Ночью восемь женщин лишатся голов. Наутро головы найдут – где, пока не определился, – и у каждой изо рта будет торчать бычок. Послание, или, по-теперешнему, месседж, предельно простое: курение убивает. В прямом смысле. И Хмелёвского Душителя не заподозрят: почерк не совпадает. Об этом эпизоде я расскажу сам в ходе следствия.

Тем временем матка, сделав последнюю затяжку, кидает окурок в придомовый газон. Достаёт телефон, набирает номер и прижимает телефон к уху побелевшим указательным пальцем:

– Олеська, ты долго ещё? Выходишь? Ну, давай, жду.

Прохожу мимо, копаясь в своём телефоне.

Вскоре появляется Олеська. Она с непокрытой головой, одета в чёрную куртку и синие джинсы, руки держит в карманах. Точь-в-точь как на видео.

Начинают ругаться:

– Ты чего как сонная муха? Я тебя ждать, что ли, должна?

– Ты чё орёшь на меня, я никак не пойму?

– Сейчас по губам получишь! Бестолочь!

Идут по двору, возбуждённо переговариваясь. Мама-пузырь и дочь-соломинка. А где лапоть?

А лапоть дома остался.

Издали ещё доносятся их голоса, а я уже набираю в домофоне квартиру 69. Отвечают быстро:

– Кто там?

Так я и думал…

– Почта, откройте, – уверенно говорю я.

Почта, ага. Билет на тот свет.

Слава Богу, в лифте еду один. Выхожу на восьмом этаже. Звоню в дверь.

Откроет?.. Не откроет?.. Откроет?.. Не откроет?..

Открыл. Просто взял и открыл, не спросив, кто пришёл.

Долго не забуду его растерянно-испуганный взгляд. Он ожидал увидеть сестру или мать. А увидел незнакомого дядю со спортивной сумкой. Наверняка ему запретили открывать дверь чужим. Но он не послушался, открыл, и как поступить – не знает.

– Привет, – я дружелюбно улыбаюсь ему.

– Здравствуйте, – выдавливает мальчик и неуверенно прибавляет: – А мамы нет дома...

– А я знаю. Мы встретились внизу, – продолжая улыбаться, перебиваю я. – Твоя мама попросила меня посмотреть змеевик в ванной. Разрешишь войти?

Но я уже вхожу, не дожидаясь разрешения. И захлопываю за собой дверь.

Всё. Птичка в клетке. Жалко тебя, карапузик, ох жалко... Надо будет потом дверную ручку протереть.

Мальчик не сводит с меня глаз. Расслабить его пока не удаётся.

– Та-ак, чтобы тут не наследить… – Я достаю из кармана куртки пару синих медицинских бахил и не спеша надеваю их. С неудовольствием отмечаю: руки у меня подрагивают. Хорошо бы он этого не заметил.

– Тебя как звать-то? – спрашиваю.

– Лёва, – почти шепчет мальчик.

– Ну, Лёва, веди, показывай, где ванная.

Для убедительности достаю из сумки разводной ключ: мол, не волнуйся, я точно слесарь, а не грабитель. Затем убираю ключ обратно в сумку.

И Лёва послушно ведёт меня к ванной, расположенной напротив входной двери. Он по-прежнему не знает, чего ждать от странного дяди с сумкой, но – подчиняется. Ягнёнок с именем Льва.

«Да-а, мать с сестрой поработали на славу, – думаю я. – Женщины любят называть это словом „строить“...»

Я душу его у самой ванной. Лёву корёжат судороги, ручонки молотят воздух. Но длится это недолго.

Труп осторожно укладываю в ванну и задёргиваю занавеску. Видит Бог, я не хотел. Так получилось.

Теперь надо протереть дверную ручку – и ждать.

Решаю устроить засаду в ванной. Отсюда идеально просматривается входная дверь. Только бы суки не привели с собой мужика. Правда, у меня в кармане куртки лежит газовый баллончик, но лишнего шума не хотелось бы.

Начинает играть песенка из мультфильма «Львёнок и черепаха»: «Я на солнышке лежу, я на солнышко гляжу...» Не сразу осознаю, что это звонит мобильный телефон. Лёвин телефон...

Нахожу его на детской кровати в комнате справа от ванной. На дисплее высвечивается: «Мама».

Звони, звони... Твой сыночек остывает. Скоро остынешь и ты. И твоя дочь тоже.

Телефон умолкает. Через минуту песенка раздаётся снова.

Вот и чудненько. Сейчас поймут: что-то случилось, и вернутся.

Вместе или порознь?

Не уверен, чего хочу больше.

***

Первой возвращается Олеська.

Затаив дыхание, смотрю, как она ставит на пол сумку с покупками, как снимает куртку и вешает её на крючок, как стягивает полусапожки и аккуратно ставит их под вешалкой. Лицо хмурое и неприветливое, как у её матери. Напоминает – неожиданное сходство – мартовский снег, сырой и грязный.

– Лёвк, ты где-е? – пронзительно кричит она из прихожей. – Чё молчишь?

Если она сунется в ванную, мы столкнёмся лицом к лицу. Нащупываю в кармане газовый баллончик. Но нет, Олеська идёт прямиком в комнату Лёвы. Похоже, мыть руки после улицы в этой семье не принято.

– Ты где прячешься? Чего трубку не берёшь?

Выходит из комнаты и мимо ванной направляется в гостиную.

– Дебил мелкий, блин, найду же и…

Договорить не успевает. Я накидываю ей на шею удавку. Одновременно опускаюсь на пол, увлекая Олеську за собой. Обхватываю ногами её ноги, чтобы она не била ими по полу. И давлю, давлю, давлю.

Девка крупная, сильная, вся в мать. Извивается на мне, словно змея, прижатая палкой. Или это уже судороги пошли? Да, точно судороги... Господи, каким же я был дураком, когда однажды, в припадке беспросветного отчаяния и презрения к себе, задумал свести счёты с жизнью! Никогда не следует торопиться. Прав был Михасевич [3]: зачем вешаться, лучше бабу удавить. И приятно и полезно. От себя добавлю: особенно если баба завязывает волосы в конский хвост и «строит» своего младшего брата.

Спихиваю её на пол. Свинья, чуть не раздавила меня... Отдышавшись, переворачиваю её на спину. И как это некоторые ухитряются видеть красоту в мёртвом теле? Лицо побагровело, вокруг носа – кровянистая пена, джинсы намокли от мочи... Ладно, хватит философствовать, не ровен час придёт сама, и ещё неизвестно, как всё обернётся.

Снимаю куртку, надеваю перчатки и плащ-дождевик. Стаскиваю с кроватей одеяла в пододеяльниках, расстилаю их на полу, раскладываю на них Олеську. Срезаю одежду закройными ножницами... Сюрпри-и-из! Она тоже пузатая! Срок ранний, живот только начал набухать.

Вот так поворот... Не один ли отец у обоих плодов любви? Впрочем, какая разница? Кто бы ни был этот мужчина (или мужчины), он должен сказать мне спасибо. Я избавлю его от множества бед и обид. Бесконечные ссоры, скандалы, борьба за лидерство, затем капитуляция, уход из дома («я его выгнала!»), алименты, унизительные мольбы о встрече с ребёнком, а может быть, и тюремный срок («этот козёл домогался до моей дочери!»), – вот что получил бы несчастный, если бы не я.

Сейчас, детка, ты отправишься в ад.

Извлекаю из сумки нож Евгении и приступаю к разрезу.

Ткани расходятся в стороны, наполняясь кровью, обнажая внутренности. Кровь жидкая, тёмная, в полумраке гостиной выглядит почти чёрной.

Когда я душил девчонку, от неё пахло косметикой и табачным дымом. Теперь к этой отвратительной смеси добавились тёплый запах парного мяса и сладкая вонь крови...

Меня мутит. Кажется, вот-вот вырвет. Но я выпрямляюсь, резко встряхиваю плечами – и прихожу в себя.

Ничего. Это с непривычки. Пройдёт. Свежий девичий жир, тонкая, нежная мясная прослойка, сочная печень, – разве это может вызвать тошноту? Скорее наоборот – возбудит аппетит. Если бы Олеська не курила, я бы попробовал её мясо. Да и кровь попробовал бы: соблазнительно почувствовать себя вампиром. Хотя нет, кровь не стоит. Чёрт её знает, может, сучка больная, ещё заразит чем…

«Даже опытных оперативников потрясли изощрённая жестокость и цинизм преступника...» Штамп, кочующий из репортажа в репортаж. Но мне он нравится. Надеюсь, услышу его в сообщении о бойне на Весеннем проезде, ведь я стараюсь вовсю. Кишечник вываливаю мерзкой, скользкой кучей прямо на кухонный стол. Сердце вкладываю в Лёвины руки (подарок маленькому мёртвому мальчику). Желудок бросаю в кастрюлю с недоеденным салатом. Печень помещаю на белоснежный пластиковый подоконник. Смотрится великолепно.

Возвращаюсь к девчонке, вынимаю красную, полнокровную матку. Отрезаю фаллопиевы трубы и бросаю их в дальний угол комнаты – туда, где стоит телевизор. Заворачиваю кровоточащий орган в женскую тёплую кофту, снятую с кресла, упаковываю в два полиэтиленовых пакета, наглухо завязываю и укладываю в сумку.

Отпиливаю обе голени вместе со стопами, освобождаю их от одежды, рассматриваю, трогаю и поглаживаю большие пальцы… Отрезаю толстым ножом голову, наблюдая, как ходит под лезвием горло, как обильно течёт кровь... Одеяла больше не впитывают кровь, и дышать становится всё труднее.

Голову и голени отношу в туалет. Голову опускаю в унитаз, голени прислоняю к стене. Фотографирую.

Возвращаюсь и снимаю труп в разных ракурсах. Время двенадцать сорок три.

Надеваю чистые бахилы и перчатки.

Ну вот, полдела сделано. На очереди – сама. Та, чья матка стоит сто тысяч.

Я жду её в ванной, в полной темноте, прислонясь к стиральной машине. Экипирован до зубов: удавка, газовый баллончик, разводной ключ... Словно собрался на медведя.

Я жду чуть дольше часа. Она приходит в тринадцать сорок восемь. Одна.

***

– Не поняла… Это что за хрень? Олеська! Жопа с ушами... Чего сумку не разгрузила?..

Сразу видно – хозяйка в доме. И любящая мать. Тоже пришла с покупками. Ставит на пол, рядом с Олеськиной сумкой, большой белый пакет. Раздевается, закидывает свою бини на верхушку вешалки, бормочет насчёт вони в квартире. Потом кричит:

– Да блин, передохли вы там, что ли? Олеська! Лёвка!

И ведь не сознаёт, насколько она близка к истине…

Эта тварь тоже не привыкла мыть руки после улицы. Идёт по коридору командирским шагом. Заглядывает в одну комнату, в другую. И вдруг я слышу:

– Господи...

Это совсем другой голос. Голос женщины, чей дом у неё на глазах смывает цунами.

Догадайся я закрыть дверь в гостиную, выиграл бы пару секунд. Но сделанного не вернёшь. Выскальзываю из ванной с ключом в руке.

Тварь застыла в дверном проёме гостиной, прижав пальцы ко рту. Ещё немного, и убивать её не понадобится. Она умрёт сама от разрыва сердца.

Но ждать я не собираюсь. Я бью её ключом по балде. Бью от души – так, что ключ едва не вылетает из руки. Со всей накопленной ненавистью к сильной, половозрелой, агрессивной самке. После второго удара она падает, где стояла. Продолжаю бить её на полу, теперь уже по лицу. Бац по скуле! Бац по другой! Бац по приоткрытым губам! Бац по подбородку!.. Меня колотит от счастья. Всё ж таки я завалил её, а она, с виду грозная, сдалась без боя. Вот так будет всегда. И никак иначе.

Восстанавливая дыхание и вытирая рукавом вспотевший лоб, наслаждаюсь результатом. Скулы переломаны, губы раздавлены, нос размозжён, глаза напоминают разбитые яйца всмятку… Жива она или уже сдохла? Выяснять некогда. Если и дышит ещё, умрёт при операции.

Начинаю работать – спокойно и деловито. Срезаю одежду, вспарываю живот, достаю огромную матку, заворачиваю, упаковываю. Труп фотографирую.

На этом ставлю точку: кровь растекается по полу, будто грязная вода из опрокинутого ненароком хозяйственного ведра. И я переполнен впечатлениями. Теперь надо переодеться и уйти: миссия окончена.

…На дверной ручке висит чёрная женская сумка. Вытряхиваю содержимое на пол – просто так, чисто из интереса. Кошелёк, косметичка, расчёска, пачка сигарет «Winston», зажигалка, пакет «FIX Price»... И паспорт в обложке стального цвета.

Паспорт вызывает моё любопытство. Должен же я, в конце концов, узнать, кого мне заказали.

Та-ак, Гайдук Марина Николаевна... Гайдук, значит. Воительница. Партизанка. Что ж, звучит не хуже, чем Бурсак, и очень ей подходит.

Родилась 12 февраля 1984 года. Место рождения – город Усолье Усольского района Пермского края. Приезжая...

Семейное положение – не замужем. Дети – Гайдук Олеся Вениаминовна, Гайдук Лев Викторович...

– Ну, Марина Николаевна, земля тебе пухом, – говорю я.

И сдёргиваю с головы кепку в знак прощания.

***

– Алло.

– Да, здравствуйте, Юрий.

– Евгения, вам удобно говорить?

– Да.

– У меня для вас новости. Мы могли бы встретиться сегодня вечером, часов в восемь?

В телефоне молчание. Боится, что я приеду с группой захвата? Вполне понятные опасения. Сколько заказчиков погорело на том, что об их планах узнали оперативники.

Наконец она отвечает:

– Хорошо. Приходите в восемь.

– Тогда до встречи.

– До встречи.

***

Приближаясь к дому, бросаю взгляд на окна Евгении. Свет не горит, занавески задёрнуты, между ними щель. Стоит и смотрит: а вдруг я не один?

Сама-то не сдаст меня? Кто знает, что у неё на уме. Одинокая, скрытная и, вероятно, не совсем здоровая психически. Разве нормальная женщина попросит женскую матку в качестве сувенира?

Лифт поднимает меня на шестой этаж. Выхожу, оглядываюсь. Но здесь, вроде, всё спокойно. Из квартиры напротив лифта доносятся детские голоса, звон посуды, плеск воды – обычная вечерняя суета. Этажом ниже хлопает дверь, вызывают лифт... Всё как всегда. Непохоже, чтобы поблизости притаилась группа омоновцев. Это нервы.

Звоню в квартиру Евгении. С той стороны подходят к двери – мягко, опасливо. Открывать не спешат. Конечно, она смотрит в глазок...

И вот дверь открывается. На пороге – Евгения. Всё в той же кофте неопределённого цвета, всё такая же блёклая, серая, неинтересная.

Она быстро оглядывает мою спортивную сумку и едва уловимо улыбается:

– Проходите, Юрий.

Мы направляемся в кухню. Пока Евгения сдвигает занавески на окне, я выгружаю содержимое сумки в раковину:

– Ваш заказ.

Евгения смотрит на матку не мигая, как покойница. Достаю второй пакет.

– А это – бонус.

Матка Олеськи вываливается следом.

Евгения поднимает на меня глаза. М-да... Её лицо, такое умиротворённо-просветлённое, сейчас напоминает мне фотографии с обложек сектантских брошюр типа «Сторожевой башни». Почему говорят: «Живущий местью – не живёт»? Ещё как живёт. Расцвела, будто яблонька весной. А всё потому, что отомстила...

Вынимаю из сумки телефон – показать ей трупы. Но Евгения говорит:

– Подождите. Я сейчас...

Она уходит и вскоре возвращается со свёртком:

– Держи. Твои сто тысяч.

Твои?

– Спасибо тебе...

Она протягивает мне свёрток. Машинально беру его и кладу на кухонный стол, покрытый клеёной скатертью салатного цвета.

– Пересчитай, – тихо напоминает Евгения. Или нет, теперь она для меня – просто Женя.

– Ты же ещё фотографии не видела.

– Я тебе верю. Пересчитай.

– Женя... Я не буду пересчитывать. Я не возьму эти деньги.

– Как? – вырывается у неё. Такого она не ожидала. Маньяки, как известно, – люди своеобразные, но отказаться от ста тысяч...

– А так, не возьму, и всё. Мне они не нужны.

– Но ты же... рисковал, – неуверенно говорит она. – Возьми хоть половину.

– Не возьму. Не уговаривай. Считай, я сделал тебе подарок.

Женя смотрит на меня, часто моргая:

– Спасибо тебе...

В едином порыве мы берёмся за руки и молча стоим, улыбаясь друг другу...

– Про мужа ты соврала, – нарушаю я тишину.

– Соврала, – подтверждает Женя. – Я тогда страшно перетрусила. И ещё подумала... ну, что тебе захочется наказать такую женщину... Кстати, – помолчав, продолжает она, – твоя любимая девушка, что тебя бросила, – тоже фикция?

– Угадала. И друзей у меня не было и нет...

– Хочешь, я буду твоим другом?

– Хочу. – Она не перестаёт меня удивлять. Но сказать «нет» язык не поворачивается.

– Раз ты не хочешь взять деньги, давай я тебя хоть чаем напою.

– Давай...

– Подожди-ка... – Она очищает стол от посуды и продуктов и ставит на него два белых квадратных блюда. Обмывает под проточной водой мои жуткие трофеи и, насухо вытерев их полотенцем, укладывает на блюда, которые придвигает к стене, облицованной голубым кафелем.

– Вот. Теперь можно пить чай.

Я мою руки и сажусь за стол. Скоро передо мной появляется дымящаяся чашка. К чаю – шоколадные конфеты «Коркунов», печенье «Юбилейное», клубничное варенье («Сама варила», – с гордостью поясняет Женя). Я бы предпочёл конфеты, но, чтобы не обидеть хозяйку, накладываю себе чайной ложкой варенья. Пахнет шоколадом, клубникой и сырым мясом.

– Я с детства не от мира сего, – рассказывает Женя. – Во дворе не гуляла, шумные игры не любила, подруг не имела, сидела дома и читала книги. Они заменили мне и подруг, и парней. Пока училась в школе, моя жизнь меня устраивала. А когда я повзрослела, и пришло время создавать семью, поняла, что не могу заинтересовать собой ни одного мужчину... Но я не держу на мужчин зла. Мужчины всегда относились ко мне очень бережно. А женщины – они такие жестокие!..

– Тебе просто не везло, – говорю я. – Женщины – разные.

– Правда? – ехидно спрашивает Женя. – А почему же, в таком случае, ты стал тем, кем стал?

Ну, естественно, она знала с самого начала.

Почему я стал таким? А почему она стала такой?

Замечаю на шкафчике рядом с мойкой алюминиевую кастрюлю, полную крупных, аппетитных бордовых яблок. Женя, видимо перехватив мой взгляд, говорит:

– Это из моего сада. Бери, угощайся.

Возвращаюсь за стол с кастрюлей в руках. Осматриваю яблоки, отбираю два и показываю их Жене:

– Смотри. Те, в кастрюле, – хоть на выставку. А эти два – червивые. Яблоня одна, а яблоки-то разные. Вот и мы с тобой среди людей как эти яблоки... с червоточинкой, – подытоживаю я.

– Не садовод ты, Юра, – насмешливо парирует Женя. – Если в яблоках заводятся червяки, значит, что-то не так с яблоней.

Я неопределённо хмыкаю.

– ...Я встретила их в «Магните», – продолжает она. – Ты бы видел, как эта баба посмотрела на меня. Уж и не знаю, что ей так не понравилось... Я сделала вид, что ничего не заметила, прошла вперёд, но всё же не утерпела, обернулась. Они с дочкой лупились на меня, а потом заржали, как базарные торговки, – знаешь, такие грубые, насквозь прокуренные... Меня словно обожгло. Я проследила их до дома… Узнала номер квартиры...

– Вечером ко мне заглянула Аля. Мы попили чаю с клубничным вареньем, посплетничали, а потом я поплакалась ей насчёт дневного происшествия. А она вдруг говорит, – у меня есть один знакомый, он может тебе… помочь, но ему надо будет заплатить. Я так обрадовалась...

– Почему именно сто тысяч?

– Аля сказала: «За меньшее никто не возьмётся, сейчас такие расценки, на самом деле это стоит дороже...» Но я при всём желании не смогла бы дать больше.

После чая мы усаживаемся рядом, достаём телефоны, и я пересылаю Жене фотографии развороченных «гайдучек», частей тела Олеськи, оставленных мной в кухне и туалете.

– Мальчика тоже убил? – вскользь интересуется она.

– Да. Но фотографировать не стал.

– Ну и правильно.

Каждую фотографию Женя разглядывает подолгу, словно изучает. В какой-то момент она отрывается от дисплея и чмокает меня в щёку:

– Ты чудо.

Время летит незаметно. Я спохватываюсь, когда часы в телефоне показывают двадцать один тридцать семь:

– Женя, мне пора.

Встаём. Я беру свою сумку, и мы идём на выход.

– Мы ведь продолжим наше знакомство, правда? – говорит по дороге Женя.

– Правда, – рассеянно отвечаю я.

Уже стоя одетый на пороге, спрашиваю:

– Что будешь делать с матками?

Женя счастливо улыбается:

– Завтра закопаю на даче. А весной посажу на том месте помидоры.

Какая изысканная форма каннибализма... Я восхищён.

– Поделишься со мной урожаем?

– О-бя-зательно, – выделяя два первых слога, шепчет она.

И мы обнимаемся, как старые добрые друзья.

***

Не спеша иду к автобусной остановке. Час поздний, прохожих мало. Город пропитался тьмой, как одеяла под Олеськой – кровью. Холодно. Ёжась, натягиваю шарф повыше.

Когда Аля узнает, что я отказался от денег, она будет рвать и метать. Но я не боюсь её. Надо мной не властны ни женский гнев, ни женская любовь. С того самого дня, когда я впервые убил женщину.

Бояться следует Але. Я найду возможность устранить её, чтобы в пылу бабского гнева она не наделала глупостей. Аля так и не поняла, – мне комфортно только с определённым типом женщин. С мёртвыми женщинами.

Ах, это сладкое слово «свобода»! Путь к свободе у каждого свой. Мой путь лежит через убийство. Быть может, я когда-нибудь остановлюсь… А быть может, и нет. Жизнь – штука долгая, и право на свободу придётся отстаивать ещё не раз и не два.

До тех пор, пока меня не поймают.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] Чикатило.

[2] Сержант милиции, который 6 ноября 1990 г. проверял документы у Андрея Чикатило на станции Лесхоз.

[3] Советский серийный убийца, «витебский душитель» (арестован в 1985 г.)