Душевно.Боль.Ной 3

БОЛЬ.

Чужие.

Первый раз я увидел себе подобного опять же в детстве, будучи в деревне у бабушки. Помню какой-то пристанционный советский магазин, сделанный из железнодорожного вагона, в котором обычно торговали всем подряд, и от этого в магазине стоял запах смеси разных продуктов. Свежий хлеб, конфеты, одеколон, стиральный порошок и картошка с капустой - незабываемый запах советского магазина.

Помню очередь у прилавка. И никогда уже не забуду того мужика в этой очереди. Почему-то он сразу бросился в мои детские глаза. И почему-то моя детская наивная душа сразу определила в нём "своего". Не знаю - может быть это и есть интуиция, но вот как только я его увидел, сразу понял всем своим нутром какую-то родственность с ним.

Он, этот мужик, стоял в очереди, но как-будто не понимал - что он тут делает ? Вокруг него болтали о своём обычные советские бабы, из-за чего-то ругались, над чем-то смеялись, но все они твёрдо стояли на этой земле, будто вросли глубоко длинными корнями. Это была - их земля, это был - их воздух, это была - их атмосфера, кругом всё было - их, родное, и они купались во всём этом родном.

А он, будто чужой, как-то невзначай здесь оказался, и абсолютно не понимал - зачем он здесь, что он тут, среди этих людей, делает, как он здесь очутился, и, самое главное, - как ему отсюда выбраться и куда идти ? И в его взгляде я увидел растерянность, неуверенность и вселенскую тоску. А губы его покрывала едва заметная улыбка, видимо скроенная для того, чтобы окружающие не заметили его глубокую и неизлечимую грусть. И ещё потому я испытывал жалость к нему и интуитивную тягу - он был очень похож на отца. Взгляд. Этот взгляд, с неисчерпаемой вселенской тоской, я видел в последствии у отца.

Потом, в течении жизни, я редко, но ещё буду встречать этот растерянный и печальный взгляд, и эту на натянутую улыбку растерянности. Во многих трудовых коллективах обычно бывает один такой "неприкаянный". Обычно именно они выполняют все бытовые дела в этих бригадах. Подметают в бытовках и раздевалках. Выбрасывают мусор. Приносят воду. Причём делать всё это их никто не принуждает. Они сами, добровольно выполняют эти функции. Никто не заставляет, но никто и не отговаривает. Ну хочет человек - пускай занимается. При этом они почти никогда не участвуют в коллективных попойках или играх, как-то - в карты, в нарды или домино. Они могут лишь стоять за спинами играющих и наблюдать.

Я всегда тайно симпатизировал этим людям, и иногда помогал им, чувствуя духовное родство с ними. Почему тайно симпатизировал ? Потому что тогда я ещё пытался быть "одним из всех", старался казаться "таким же как все", хотел внушить самому себе, что "коллектив важнее индивида", и видя некую отчуждённость этих людей от коллективов, я стеснялся своей симпатии к ним, боялся насмешек и такого же отчуждения, того самого, к которому в конце концов я всё же пришёл, и которое меня уже не пугает, а напротив - оно меня вдохновляет и мне в нём комфортно. Мало того, теперь я считаю, что отчуждение-одиночество - закалило меня, и благодаря ему я теперь как никогда силён, и уверен, что нахожусь на истинно верном пути, и могу уже честно сказать себе и всем - мне противны до тошноты ваши "коллективы" и я не уважаю ваше блевотное "общество", и я ненавижу ваши холопские "государства", на каком бы континенте они не были, и каким бы "социальным строем" они не прикрывали свою гнилую суть, убивающую в ЧелоВеке всё то, чем и должен обладать здравый ЧелоВек, и сгоняющие людей в стада послушных рабов и духовно нищих и жадных опарышей.

Потом, уже будучи взрослым, я назову этот вид людей - "чужими". Они чужие в этом обществе, в этой цивилизации. Они никогда не смогут в ней прижиться и до конца своих дней будут вынуждены терпеть своё присутствие в этой цивилизации, если конечно, сама цивилизации вдруг однажды кардинально не изменится. Этот вид "чужих" людей я разделяю на две категории : "смирившиеся" и "упёртые". "Смирившиеся" - это те, которых я уже описал выше. Тихие, затухшие, ушедшие в тину, и многие из них спившиеся. Одним из них был и мой отец.

Вторых, "упёртых", - я реже, но всё-таки встречал и иногда встречаю до сих пор. Они тоже не могут вжиться, встроиться в это рабское общество, в эту опарышную цивилизацию, но главное отличие от "смирившихся" - у них взгляд другой. Помню в детстве я видел этот взгляд у одного мужика, жителя нашего маленького подмосковного рабочего посёлка. Взгляд у него тоже был охреневший, но это был жёсткий взгляд, может быть даже - злой. И жалости или сострадания такой человек не вызывал, но вызывал уважение, и даже наверно какую-то гордость за него. У него были длинные волосы, что для "совка" уже - вызов. И у него был офигенно раскаченный трицепс. Что только прибавляло моего уважения к нему. Так как ему было наверно лет под сорок, и я видел - что представляли и представляют сейчас большинство отупевших рабов и пузатых опарышей к сорока годам, то его поджарость, раскаченный трицепс и длинные волосы - и был вызов этой цивилизации, этому обществу, этому стаду. И я до сих пор помню его дикий взгляд, когда русскоязычные обыватели и быдло начинали обсуждать что-то личное, громыхая на весь автобус, и я вспоминаю его каждый раз, когда сам слышу всё тех же русскоязычных быдляков в общественном транспорте.

Почему "упёртые" ? Потому что они - не сдаются, не смиряются. По духу мне близки все "чужие". И уважаю я одинаково всех. Но ближе всё-таки "упёртые", и себя я причисляю к ним, - к тем, кто до последнего дня будет стоять на своём. Кто не уступит рабам и опарышам ни капли своих убеждений. И кто, пока есть силы, будет заниматься спортом, и "качать трицепс". Как тот длинноволосый мужик из семидесятых прошлого века.

НОЙ.

Лошадь.

Самый первый случай, когда смерть прошла где-то очень близко, совсем рядом, - постояла, посмотрела и ушла, - вспоминается мне в возрасте лет пяти-шести. Мы жили на окраине рабочего посёлка, и сразу за нашим девятиэтажным домом начиналась деревня, а за ней, луга и поля, за которыми стоял лес. Неугомонной детской стайкой мы носились по окрестностям в поисках приключений на свою задницу, и однажды выбрели на колхозное поле, где паслась стреноженная лошадь.

Не помню кто точно, но кто-то из нашей компании предложил мне подойти к лошади и погладить её. То ли меня "на слабо" хотели взять, то ли подшутить надо мной - не знаю, потому что не помню. Ну, я и подошёл, и погладил. А подошёл сзади. И погладил левую заднюю ногу. Лошадка оказалась брыкливой - она меня с дуру и лягнула.

Я помню только как я глажу эту огромную, с дёргающейся от укусов слепней кожей, ногу. Какое-то движение - и я лежу на траве в метрах десяти от лошади, и вижу, как ко мне бегут ребята. Боли я не ощутил. Всё произошло очень быстро, моментально. Меня подняли на ноги и посоветовали приседать, так как я стал задыхаться. Я присел несколько раз и вроде бы пришёл в себя. И уже минут через десять мы носились по лесу, разделившись на "наших" и "фрицев", с палками "автоматами" на перевес - играли в войнушку.

Об этом случае с лошадью я вспомнил уже будучи взрослым. Детский мозг, детская психика, как-то очень быстро вырезали из памяти это событие на три десятилетия. И только по прошествии стольких лет память вдруг восстановила этот файл, и только тогда я осознал - как была близка смертушка. На несколько сантиметров выше попади копыто - и детский череп мог не выдержать. Но лошадь как-то умудрилась не только промахнуться с черепом, но и вообще не задеть ни одного ребра, не сломать ни одной косточки, не повредить ни одного внутреннего органа. Отбросила меня подальше, чтоб не повадно было, сбила мне дыхание - и всё ! Гуляй, Вася ! Может быть поэтому я так быстро и так надолго забыл об этом происшествии - потому что не повредил ничего. Но вот такой случай был, и кое-чему меня научил - не подходи к копытному животному сзади.