Два дня до рассвета

Кирка с глухим стуком ударилась о породу, но холодный камень, даже не допуская мысли о том, чтобы поддаться, остался недвижимым и безмолвным, каким он был с самого начала времен. Мозолистые, испещренные рубцами руки снова подняли горный инструмент на некоторую высоту, и острие, подобно голодному ястребу, ринулось вниз с высоты недолгого полета. Железный клюв при ударе о поверхность снова издал глухой звук, но уже на новый манер, будто нараспев рассказывая о невыносимой зубной боли. Треклятый камень в ответ не соизволил подарить хотя бы даже дюймовую трещину, чего никак нельзя было сказать о кирке – железная и давно заржавленная рабочая ее часть, уже основательно притупившаяся от бесчисленных лет за неблагодарной работой, снова чуть изогнулась, а с ее краев мелким дождем хлынула россыпь грязно-бурой пыли. Кирка эта вполне могла бы быть ровесником того камня, по которому она снова и снова наносила гулкие удары, не причиняя последнему никакого вреда. Что же делать, когда усилие, тщательно прилагаемое и отчаянное, не приносит желанного результата? Правильно, повторить его. Снова и снова, невзирая на сотни неуспешных попыток, медленно и методично его повторять, пока сама ткань мироздания, будто бы утомившись от подобного упорства и глупости, милостиво бы даровало желанную цель. А потом, утерев пот с морщинистого лба, следовало идти к новому камню и снова бороться, бороться с ним и пустотой вокруг.

Когда упрямый кусок руды, не выдержав методичного железного натиска, сначала покрылся рыбацким неводом мелкой трещины, а после с грохотом побежденного рыцаря бессильно упал на гнилые доски, заменявшие в руднике пол, Витовт тяжело вздохнул, и отложил в сторону престарелый инструмент. Опустившись на корточки как можно тише, он дрожащими от усталости руками поднял долгожданный трофей, с боем вырванный у матери-природы, и, натужась, поднял, а после опустил руду в стоящую в шаге от себя деревянную тачку с единственным колесом, звякнув прикованными к ней кандалами. Закончив нехитрую манипуляцию, он уже было снова потянулся к кирке, как вдруг проклятая усталость снова дала о себе знать, и он, взяв кирку в руку, несколько секунд просто и бесхитростно глядел остекленевшим и тусклым взглядом в забой, туда, где в свете масляного фонаря блестел, будто бы издеваясь, новый пласт руды. Стоять было нельзя, никак нельзя, - пан надзиратель говорил, что бездельников вечером будут бить плетьми полсотни раз, а остальные будут смотреть на них, пока они не умрут. Даже если он и говорил неправду, в любом случае, за простой без дела ни на одной каторге по головке не погладят, хоть бы смены и длились все двадцать часов в сутки. Так и здесь – Витовт не успел сделать шаг к тачке, когда предательская дрема начала забирать его прямо с открытыми глазами, а рядом как раз шел очередной бригадир – рослый детина в дублете вареной кожи с косым шрамом через лицо и большой железной дубинкой. Это бесхитростное в своем устройстве оружие и прилетело так невовремя задремавшему Витовту прямо в ухо. Вселенная на секунду разлетелась, и также быстро собралась – лежащего могли бы без зазрения совести бить, пока не встанет, и иной вариант негласно приветствовался.

- Ленивый скот! Я тебя научу, как любить труд! – второй раз дубинка опустилась уже не так сильно, больше для порядка, нежели для дела. Видимо у Хмыря – так звали огромного надзирателя, - настроение было хорошим.

«У него свое орудие труда, а у меня другое»

Витовт встал, сопровождаемый ругательствами уходящего Хмыря, и вздохнув, повез телегу с рудой наверх. Цепи, давно уже натершие на коже почти что деревянные мозоли, бренчали на каждом шагу каторжника, а тачка предательски вздрагивала на каждом малейшем камушке, с которым встречалось ее единственное выщербленное колесо. Она будто бы нарочито так и норовила опрокинуться, вывалив все плоды труда своего владельца и даря ему тем самым новые и новые трудности. К тачке приковывали сразу и на всю жизнь – надзиратели отпускали едкие комментарии, когда вкатывали очередную и ставили перед замершим в ужасе человеком, а немой Якуб, кузнец, методично звенел молотком, защелкивая кандалы на запястьях. На их жаргоне это называлось «Свадьбой» - потому как на такой свадьбе муж никогда не мог пережить свою деревянную «жену». Случись что с инвентарем – неважно, по вине ли узника или без таковой – забивали его сразу и на месте. Витовту довелось однажды видеть, как старый Зденек сломал колесо и в ужасе до последнего мгновения пытался приладить его на место, даже когда его уже начали бить. Он даже не закрывался, не кричал, а только плакал и тыкался обломком деревяшки, будто бы и вправду думая о треклятой тачке, а не о себе.

«И только смерть разлучит вас» - именно так, разражаясь громовым хохотом, тюремщики встречали новоприбывшего с тачкой в руках. «А теперь еще штамп в документах» - приговаривали они, клали голову несчастного на колоду и раскаленным железом жгли большую букву «К». Иногда они делали это нарочито долго и напоказ, громко обсуждая и споря, как громко закричит пленник, но обычно предпочитали делать это быстро и неожиданно – чтобы человек, думая, что хуже тачки до конца своих дней он ничего не получит, тут же бы осознавал ошибку в своих рассуждениях.

Витовт наконец вышел из забоя и его взору предстало серое, вечно затянутое тучами небо. За все двадцать пять лет его каторги солнце ни разу не смогло пробить эту занавесь. Но после долгих дней в кромешной тьме, изредка перемежаемой светом масляных ламп, даже такой воздух казался слаще самых сочных плодов самого южного сада. Каждый такой выход здесь был сродни новому рождению, и мир, хоть и раскрашенный лишь оттенками серого, играл тысячью буйных красок. Вот жилой барак, где узники доживают свою жалкую жизнь. Вот барак-столовая, откуда чувствуется как повар, одноногий и прескверный характером Гжегож варит какое-то…мясо? Собачатина, не иначе. Хорошо, если померла она от руки повара, мало ли что. Вот кузня, Якув по-прежнему лязгает молотком о сталь. Кто он - узник или же тюремщик, сказать было трудно. Наверное, что среднее, связующее, с позволения сказать, звено. Языка у кузнеца не было, и потому свою историю он уже никому бы не рассказал. Вот глубокая земляная яма, накрытая решеткой – карцер для провинившихся. Вот внешняя стена и башня – там живет пан старший надзиратель по имени Маттиуш и его слуги – Хворый и Блоха. Редкие гости на самой каторге и такие же редкие сволочи. Впереди, за забором – казарма для надзирателей и внешняя стена, по которой прогуливаются часовые, лениво посасывая брагу из бурдюков. Еще вместе с ними ходят и настоящие королевские гвардейцы – целых две штуки. Их имен не знает никто, никто не видел их лиц и не слышал голоса – при людях они никогда не снимают фиолетовых доспехов с полностью крытым шлемом. Зачем они здесь, что делают, и что делать должны, Витовт не знал. Убрать их и всех часовых заодно – бежать все равно было некуда. Большая королевская дорога, что ведет из этого проклятого рудника на запад – одна, и на первом же аванпосту беглецу с клеймом и тачкой в руках будет довольно сложно придумать правдоподобную историю, прежде чем холодная сталь вонзится в его тело. А в остальные стороны даже не было стен, только ров с частоколом – ведь там простиралась Великая Топь, бескрайнее болото, где человек не мог жить и даже существовать в принципе. Ситуация могла бы быть смешной, ведь этим утлым частоколом из молодых осин и прочерчивалась восточная граница королевства, а территории, что лежали за ней, никогда не появлялись на ученых картах. Все посланное туда – и люди, и животные, и утварь – сгинуло без следа. Будто бы не было. Великая топь не знает пощады никому, ни пешему, ни конному, ни самому королю. Она была всегда, и всегда же и будет. Она поглотит все, что сможет поглотить – так говорили люди. А еще, местная почва богата каким-то болотным камнем, который и добывают каторжники, прикованные цепями к тачкам. Бежать туда – самоубийство еще более верное, чем побег на запад, к людям короля. Люди могут быть жестокими, но даже если сотне палачей сотню ночей будут сниться виселицы, их жестокость никогда не сравнится с Великой Топью и ТЕМ, что она может сделать с людьми. Каторжники за всю трехсотлетнюю историю бежали дважды – и оба раза на запад. Это было давно, еще до того, как молодой король, желая угодить дворянам отменил смертную казнь, милостиво заменив ее вечным трудом на болотах. Не так уж трудно минутку потанцевать с галстуком на шее, чем годами бить камень киркой в тщетной надежде на избавление.

Но был и еще один случай, уже на памяти самого Витовта. Разговаривать меж собой на работе пленникам тогда было не запрещено, но за разговоры об этом случае убивали на месте быстро и безжалостно и слушавшего, и говорившего, потому оно осталось лишь запечатлённым в сосуде людской памяти, молчаливой и вечной. Кто знает, сколько людей до сих пор помнит его, кроме Витовта? Загадка, и цена ее разгадки будет слишком велика.

«Три птицы сидели на дубе.

Одна упала – ее не стало.

Две птицы осталось на дубе.»

Эта детская считалка, будто бы из другой, беззаботной жизни сохранилась в памяти Витовта надолго. Когда он был маленьким, его мать ласково пела ее над колыбелькой, и этот голос в трех строчках был единственным воспоминанием о столь быстро ушедшей матери. Черная Болезнь тоже не знает пощады. Но это было давно, в другой жизни, а в этой считалка вернулась снова.

Все дело в том, что гвардейцев было трое. Три могучих воина в фиолетовых доспехах с украшенными аметистами копьями справедливо наводили страх на всех окружающих. Молчаливые и спокойные, они олицетворяли королевскую справедливость и должны были следить за ее соблюдением. Двое из них, хоть и не снимали шлемов, по опыту Витовта были людьми зрелыми, возможно и ветеранами той Войны, что под конец привела самого Витовта сюда на правах побежденного. Но третий был совсем зеленым юнцом. Служба королевских гвардейцев считается элитной, каждый уважающий себя юноша знатной крови почтет за честь принять из рук короля аметистовое копье и присягнуть ему на верность, чтобы хранить мир и справедливость в Королевстве – Витовт запомнил их клятву, когда еще свободным человеком совсем случайно подслушал ее текст. Грабили и убивали гвардейцы ничем не хуже простых солдат – ведь быть справедливыми нужно только в одном королевстве. Как бы то ни было, служба почетная желанная предполагала полное подчинение приказам. Пошлют убивать – будешь убивать. Пошлют стоять под палящим солнцем у мемориала Королю-Отцу – будешь стоять, обливаясь потом в закрытом шлеме. Пошлют охранять каторгу на самом гиблом болоте – у гвардейца и здесь не так много выбора. Тот мальчик, еще совсем молодой, видимо начитался рыцарских романов, и думал, что роль прекрасного принца уготована именно ему. Он искренне презирал тюремщиков и по-человечески жалел узников, кормя их хлебом и, что было хуже, разговаривая с ними, внушая им надежду, чего каторга никак не могла себе позволить. Сначала его пытались вразумить, потом подкупить, что рассердило юношу еще сильнее, а одним холодным вечером двое сослуживцев атаковали несговорчивого гвардейца в спину. Его не убили, но дали понять, в какую сторону идет дело.

А наутро он исчез. Конь стоял нетронутым, часовые дежурили, не смыкая глаз, да и двое оставшихся гвардейцев, стоявших у ворот на большую дорогу, не видели беглеца. Все поняли, КУДА ИМЕННО он подался, и пан старший надзиратель махнул рукой и не стал преследовать его с гончими.

«Он все равно как мертвец, хоть бы еще и дышит»

Дезертирство из гвардии – страшный грех, карающийся не только смертью дезертира, но и несмываемым клеймом вечного позора на всю его семью. Неудивительно, что молодой беглец предпочел смерть бесчестью. Тогда все подумали, погиб и погиб, увы. На каторге умирали многие, и человеческая жизнь здесь стоила немногим больше деревянной тачки.

Но беглый гвардеец не погиб.

Об этом стало ясно ближе к ночи, когда узники в длинном бараке ложились на жесткие нары, а пан Маттиуш в своей каменной башне ел свиную сосиску с пивом. Все обитатели рудника вдруг услышали крик. Этот голос они знали давно, и он им порядком поднадоел, когда снова и снова требовал справедливости, и называл тюремщиков алчными подоками, грозя пожаловаться лично королю. Молодой, звонкий и искренний голос. Впрочем, теперь это был не голос, а крик. Крик жуткий, переполненный болью и ужасом, граничащий с воем невообразимого чудовища, терзаемого сворой кровожадных псов. Всю ночь обитатели каторги слышали, как из пучин Великой Топи доносится этот крик. Вой не человеческий и даже не звериный – ни человек, ни зверь не могут исторгать из себя столь дьявольские звуки, как бы им ни хотелось. Непроглядная темнота не давала разглядеть что-либо вокруг, так что порой казалось, что кричит истязаемый совсем рядом. Днем все прекратилось, и люди выдохнули спокойно…лишь затем, чтобы следующей ночью слышать этот крик снова, десятикратно сильнее наполненный болью и отчаянием. Снова и снова, пока однажды он не затих навсегда, и болото вновь погрузилось в безмолвие.

- Иди ко мне, - будто бы говорило оно, - я утру твои слезы и верну их десятикратно.

Витовт поглядел на болота снова. Великая Топь лежала прямо за деревянным частоколом, который, казалось бы, можно было сломать руками – до того он был тонок и ненадежен. Целью этого сооружения не было препятствие кому-либо его пересечь, скорее напротив – в душе какого-нибудь деревенского мальчишки обязательно бы возникло желания на бегу перепрыгнуть такую изгородь, встреть он его в других обстоятельствах. Здесь же он играл роль прочерченной мелом границы между жизнью и небытием, абсолютной пустотой с неизвестностью. Хотя…можно ли назвать это жизнью? Скорее лишь ожиданием смерти с деревянной тачкой в руках и пятью фунтами железа на руках. Нужно всего лишь найти полынью поглубже и броситься головой вниз. Хотя, быть может все это – ложь, и там, за Великой Топью лежит богатая и справедливая страна, где над тучными полями светит ясное солнце, а люди улыбаются, видя друг друга. И они не знают, что такое каторга. Туда нужно только дойти.

Так из года в год перешептывались узники за вечерней трапезой из гнилого картофеля с неизвестного рода мясом, чей запах ранее днем смутил Витовта на выходе из забоя. Неуклюже сидя полукругом у стола, согнутые и закованные рядом с ненавистными тачками, каторжане с черными от пыли и отсутствия надежд лицами жадно поглощали его. Жизнь – удивительная штука, понял для себя Витовт. Какой-нибудь дутый вельможа или напыщенный старик-ученый, сидя в своем теплом кабинете рассуждает о ценности жизни и свободы, хотя в глубине души сетует на пережаренных рябчиков за обеденным столом, на нерадивых отпрысков или непогоду, и во всеуслышанье заверяя окружающих, что нет ценности выше свободы, которой он на деле никогда и не знал. Казалось бы – откажись от порции этого бурого варева, откажись от работы, и для верности плюнь пану надзирателю в лицо, и твоя несвобода окончится здесь и сейчас, вряд ли тебе даже придется долго мучиться. Железные дубинки в умелых руках быстро выколачивают жизнь из любого. Но никто этого не делал, и полсотни оставшихся от некогда большого количества каторжников послушно глотало предложенную похлебку, даже не смея взглянуть в глаза поработителям. Последней незамутненной скотскими условиями жизни частью души Витовт понимал, что им тоже здесь не по нутру. Пан Маттиуш осунулся и обрюзг, как и его слуги, Якуб, даром что безъязыкий, стал еще более молчалив и угрюм, а Хмырь…

Хмырь тоже был тут, по другую сторону забоя, а потом с его рук сняли кандалы, отцепили тачку, дали ему пиво, сосиску и большую железную дубинку, для верности велев забить ей на месте трех своих товарищей по шахте. Он сделал это легко и быстро, как будто бы выбивал пыль из ковра. Ни сомнений, ни колебаний, наемник даже в болоте остается наемником.

«У него свое орудие труда»

Витовт не чувствовал к нему неприязни. У него, Витовта, работой было бить камень киркой, а у Хмыря – следить, чтобы Витовт бил камень правильно и бить самого Витовта. Тоже ведь неприятно. Где-то там, на воле, узнав историю Хмыря, люди бы прониклись к нему искренним отвращением – к предателю, прикмнувшему к стану врага, помогающему избивать бывших товарищей. Видимо, это все треклятая Топь так туманит людям мозги. На месте Хмыря мог бы быть и Якуб, и Блоха, и тот сухощавый пан через три тачки отсюда, не все ли равно? Потому что они бы тоже выполняли свою работу также серо и бесстратсно. Конечно, не все разделяли такое мнение, и Хмыря ненавидели многие, а он по-прежнему ходил серым камнем по шахте с большой дубинкой в руках. Даже если бы Хмырю приказали забить Витовта насмерть, Витовт не сердился бы на его решение – ведь в загробном мире нет ни цепей, ни тачек, ни даже самого Хмыря.

Ужин заканчивался, и Витовт снова бросил мечтательный взгляд на болото. Все-таки нескольким людям удалось утопиться в нем сразу. Может быть, и мне удастся – подумал Витовт, но снова не решился, ведь где-то там, далеко-далеко, в совсем забытом уголке души, он иногда размышлял о свободе, сам порой ужасаясь своим мыслям. Разве же можно покинуть каторгу?

Но в этот вечер судьбе, капризной даме в легком подпитии, было угодно перевернуть маленький остаток жизни маленького человека.

Все началось с несвежего мяса. Желудок Витовта, даром, что привыкший к любой стряпне местного повара, вдруг не выдержал, а его владелец, сопровождаемый гоготом заключенных и надзирателей, помчался в кусты, волоча за собой тачку и ворох насмешек. Уже там, совсем рядом с частоколом, по другую его сторону Витовт вдруг услышал скрипучий голос пана Маттиуша.

- Да, через два дня, верно. Когда все зайдут, на рассвете, рубите подпорки и открывайте канал. Великая Топь сделает остальное.

- А что с гвардейцами делать? – Голос, очевидно, принадлежал Блохе.

- Если король прислал их сюда, и не желает их возвращения, судя по письмам, то можешь считать это прямым указом. Они выпьют, закусят, почувствуют легкое недомогание, а утром по неведомой причине не смогут проснуться.

- Пан старший начальник, - делая ударение на каждом слове, в своей манере произнес Хмырь, - этого никак нельзя обойти?

- Хмырь, дорогой мой, я же объяснял тебе, наша шахта совсем истощилась. Король построил новую где-то на севере, и наверняка нашел нового управляющего. Нет больше той сволочи, что раньше присылали сюда сотнями, закончились они, - заботливо, почти по-отечески говорил пан Маттиуш, - а у каждого человека есть своя роль. Как только он ее отыгрывает, больше он не представляет ценности. Они свою отыграли. «А в твоей остался один заключительный акт», —Старший надзиратель не сказал последнего вслух, но так сильно это подумал, что и Хмырь, и Витовт в кустах услышали его мысль. Хмырь, хоть и понял сказанное, привычно сказал есть, и фигуры зашелестели обратно.

Витовт уже хотел было вставать, как вдруг знакомая железная дубинка знакомым образом опустилась ровно на полуденную шишку.

Хмырь.

- Что ты здесь забыл? – ровно вопросил он.

- По зову природы, - ответил Витовт. Привычку говорить правду у него не смог отнять никто.

- Ты все слышал. – Хмырь даже не задал вопрос, а констатировал факт.

- Вы убьете нас всех послезавтра.

- Убьем.

- И гвардейцев?

- И гвардейцев. Но тебя я убью сейчас.

«У короля два лица – человеческое и бумажное»

- А ты знаешь, что потом пан Маттиуш прикажет Якубу свернуть тебе шею? Да и Якубу вряд ли суждено жить дольше этого.

- Знаю.

- И тебя это не тревожит?

- Нет. И тебя не должно. Не обижайся, Витовт.

Рука с дубинкой сделала привычный замах. Мгновение – и пружина сжатых мышц выстрелит прямо в голову Витовту. Вот оно, избавление, гораздо лучшее, чем то, другое, уготованное каторжникам паном старшим надзирателем.

Разве ему решать, когда Витовту нужно упасть в Великую Топь? Нет. Так почему же он решает?

Вместо ответа, Витовт, удивлённый неожиданной силе жизни внутри, поднял на руках деревянную тачку, и что есть силы нанес удар по голове.

- Ой. – только и сказал Хмырь.

Витовт тут же упал на него всем телом, и обернув кандальные цепи вокруг шеи противника, стянул их вместе.

- Не обижайся, Хмырь.

Хмырь не обижался, даже не пытаясь бороться. У него был свое орудие, а у Витовта другое. Орудие Витовта победило.

Когда Хмырь затих, новоявленный душегуб оглянулся, в последний раз посмотрел на горящий в далеке факел у столового барака, и, подхватив тачку, отодвинул доски частокола. Великая Топь звала его, именно его – иначе зачем она бы дала ему шанс?

Кочки тяжко вздыхали, когда нога в пыльном сапоге наступала на их травянистые тела. Идти ночью по болоту – уже безумие. Идти там же, прикованным цепью к тяжелой тачке – самоубийство. Идти тем же путем, но не ведая цели – вероятно, великая из мудростей. Что может быть мудрее безумия?

Мысли Витовта принимали именно такой оборот. Он шел, иногда бежал, иногда полз, толкая тачку вперед. Ночь, как всегда, была темной и безлунной, и хватиться его должны только утром. Впрочем, пан Маттиуш поймет, что произошло, и никогда не пойдет в болото. Он не обидится. На какой-то момент, Витовту казалось, что он мог поступить иначе – вернуться к товарищам и все им рассказать, и, вооружась тачками, пробить себе путь на свободу…Но разве Великой Топи было это угодно? Нет, иначе бы она не позвала Витовта к себе. Их судьба там, его здесь. Они не должны обижаться. Все равно утонут в одном и том же болоте.

Витовт шел, и почва как будто стала чуть суше, а кочки – больше. Он шел, и с каждым шагом от его невозмутимости ни оставалось и следа. Он бежал от смерти навстречу…чему? Чему-то настолько неизведанному и злобному, что самой смерти было бы неподвластно. Почему же тот гвардеец кричал? Что увидел этот закаленный в боях воин, что заставило его испытать самую крайнюю ступень ужаса и отчаяния? Но сзади Витовта ждала смерть, а впереди – неизвестность. Он купил себе жизнь на каторге, работая и не помышляя бунтовать, хоть бы такую жизнь и нельзя было назвать жизнью. Теперь он купил ее снова, за жизнь Хмыря, Якуба и оставшихся за частоколом узников.

Тачка потянула его вниз. Витовт остановился, и тут же почувствовал, как Великая Топь начинает медленно его поглощать. Он вынул сапог из трясины и переставил на другое место, где он в то же мгновение снова начал медленно погружаться. Великая Топь терпелива, она всегда получит свою добычу, сколько бы у нее это ни заняло. Ведь что нужно делать, когда усилие, тщательно прилагаемое и отчаянное, не приносит желанного результата? Повторять его вновь, вновь и вновь. Но Витовт, не дав себя поглотить, снова двинулся вперед с тачкой в руках. Он понимал, что обречен, даже если и сможет от нее избавиться, а уж с ней… Можно катить ее, как на каторге, и тогда она угодит в трясину, и утащит Витовта за собой. Можно нести ее на руках, тогда Витовт выбьется из сил, упадет и сгинет в пучинах Великой Топи. Здесь не было выигрыша, но Витовт снова решил чуть отложить финальный отрезок жизни.

Так почему же кричал гвардеец? Как далеко он ушел? Он не был скован цепями, и, скорее всего избавился и от доспеха, и от дорогого оружия. Может быть, именно это решение погубило беглеца, и какой-нибудь болотный зверь обрел в его лице вкусный ужин? Нет, он бы погиб быстрее. А он был жив, само болото исходило воплями этого бедолаги. Проклятое место, проклятое и злое.

Ноги Витовта будто одеревенели. Каждый шаг, и без того тяжелый, цепи делали невыносимым. Не в силах идти, Витовт остановился, и топь сразу же начала его затягивать – куда быстрее, чем прежде.

— Это конец, - подумал Витовт, когда до его ушей вдруг донеслось пение.

Сначала он не поверил. Но нет, над безлунной болотной гладью раздавалось сладкозвучное девичье пение, словно ангельских нектар, ласкающий уши беглеца. Сделав над собой неимоверное усилие, Витовт смог сделать шаг вперед.

Пение усилилось, и стало еще более мягким и приятным, совсем как материна колыбельная.

Витовт снова шагнул вперед. Сам он увяз уже по колено, а тачка почти скрылась в темной воде. Сейчас все закончится. Вода поднялась выше, но Витовту удалось сделать последний шаг вперед, и увиденное, прежде скрытое за невысоким кустом желтой травы, его ошеломило.

Витовт нашел гвардейца. Вернее, его останки, крепко вросшие в корявое и черное дерево. Череп пустыми глазницами уставился прямо на Витовта, наполовину сокрытый остатком фиолетового шлема.

«Все-таки не снял»

Ветви обвивали его руки и ноги, сворачивая их в одну длинную стрелу. Такая же ветвь обхватила и его шею. Она и сломала шлем – догадался Витовт. Больше он не мог пошевелиться, но правой рукой, которую цепь позволяла поднять выше, он схватился за какой-то…сук. А сук ухватил его в ответ. Болото пело, а он стоял, не в силах ни утонуть, ни пошевелиться.

Витовт в ужасе уставился на ветвь, чтобы внезапно обнаружить такую же прямо у шеи. Вот как он умер – последняя мысль, принадлежавшая Витовту, была именно таковой, как вдруг…

Болото завыло и взорвалось белым пламенем.

Витовт разлетелся на тысячу кусков и внезапно увидел все.

Он увидел, как пан Маттиуш топит шахту. Увидел, как тонет экспедиционный корпус, посланный в Великую Топь королем. Люди уходили под воду вместе с лошадями, кто-то плакал, кто-то молился, человек у полыньи со слезами на глазах резал своему другу глотку, не в силах ему помочь.

Витовт смотрел. Он видел все. Он стал Великой Топью, а Великая Топь стала им.

Он все видел.

Видел.

Видел.

Каждое новое видение было страшнее. Каждое заставляло молить о том, чтобы оно прекратилось. На десятом, Витовт, собравшись с последней силой, постарался погрузиться в воду с головой, но дерево держало его крепко. Никто не видел Истинное Зло, ибо нет ему конца и предела. Никогда. Великая Топь же знала вещи гораздо более страшные.

На последнем выдохе Витовт, не в силах больше держаться, закричал.

*****

Королевские гвардейцы стояли на стене, когда снова услышали знакомый вой на болоте.

- Может быть, зря мы его туда отнесли?

- Он обязательно бы нас выдал. Пусть лучше он, чем трибунал за потерю копья.

- Пусть так.

Сегодня трясина выла особенно протяжно, будто бы даже на новый голос.