Два жреца

Тропинка, проложенная между оливковыми деревьями и кипарисами, не предназначалась для встреч. Она вела от римского военного лагеря к священной роще, где этрусский жрец Ларт слушал шелест листвы. Римский понтифик Квинт, плотный мужчина с короткой стрижкой и жёстким, лишённым мечтательности взглядом, направлялся туда же — сверить календарь полевых работ со знамениями. Они столкнулись на узком повороте, где тропа делала изгиб, и каждый невольно попятился, как будто увидел не человека, а живую аллегорию всего чужого и неправильного.

— Осторожнее, путник! — первым буркнул Квинт, машинально поправляя складки тоги. — Я шёл, совершая положенные обряды обхода.

— А я здесь стоял, — ответил Ларт, высокий и худощавый, чьи длинные седые волосы, казалось, улавливали малейшее дуновение ветра. — Стоял и наблюдал, как сова пересекла небо с северо-запада. Ты прервал созерцание, это дурной знак.

— Знак? — Квинт фыркнул, но его профессиональный интерес был задет. — Какая именно сова? Пятнистая или серая? И куда именно полетела? Мы, понтифики, заносим такие вещи в протокол.

— А мы, — сказал Ларт, вынимая из складок одежды небольшую восковую табличку и палочку для письма, — сначала видим, а потом записываем. Сова была серая. Она вылетела из сектора Тинии, повернула к сектору Фуфлунса, но твоё внезапное появление спугнуло её, и знамение осталось нераскрытым. Теперь придётся три дня ждать нового, и принести искупительную жертву. Эх, лучше бы тебя здесь не было.

Квинт нахмурился. Искупительные жертвы — статья расходов, а бюджет на этот квартал был уже утверждён цензором.

— Вздор, — сказал он твёрдо. — Если бы твой бог Тиния хотел что-то сообщить, он послал бы ясный знак — например, молнию. Мы классифицируем их на три вида. Это правильно. А сова — она просто мышей ловит. Ты же не гадаешь по каждой мыши?

— У Тинии одиннадцать видов молний! — воскликнул Ларт, и в его глазах вспыхнул священный гнев. — И каждую он мечет с определённой целью! Тучи не сталкиваются просто так, чтобы родился гром. Он заставляет их сталкиваться, чтобы послать знак! Весь мир — его речь. А вы… вы, кажется, вообще не умеете слушать.

— Мы умеем договариваться, — с достоинством ответил Квинт. — У нас есть ясные, утверждённые формулы. Do ut des — я даю, чтобы ты дал. Мы приносим Юпитеру Величайшему белую овцу, произносим точно установленные слова молитвы — и получаем в ответ его благосклонность. Всё честно, всё предсказуемо, как в хорошем контракте. Никаких недомолвок и нераскрытых знамений.

Ларт смотрел на него с таким же недоумением, с каким, вероятно, смотрел бы на человека, пытающегося объяснить красоту фрески, зачитывая инвентарную опись пигментов.

— Ты торгуешься с небом, как торговец дешёвым вином на форуме! — сказал он, и в его голосе прозвучала не злоба, а подлинная жалость. — Боги — не купцы. Они — суть мира. Вспучивание земли у дороги, внезапный зов филина ночью, трещина на только что испечённом хлебе — всё это их буквы. Наша задача — научиться читать эту книгу. Чтобы понять, как жить в ладу с их волей, а не выпрашивать у них лишний мешок зерна!

— А если я прошу мешок зерна, потому что моё ведомство ответственно за благополучие трёхсот семей колонистов? — холодно спросил Квинт. — Их дети не должны голодать из-за того, что какой-то жрец неверно истолковал трещину на хлебе. Ты говоришь о чтении книги, а я — о составлении устава. Устав надёжнее. В нём нет места двусмысленностям.

Он помолчал, глядя, как последние лучи солнца окрашивали вершины кипарисов в цвет старой бронзы.

— Вот скажи мне, — продолжил Квинт уже без прежней резкости, с деловым любопытством. — Допустим, ты правильно «прочитал» все знаки. Узнал волю богов. И она… неблагоприятна. Что ты делаешь? Складываешь руки и ждёшь беды?

Ларт улыбнулся тонкой, понимающей улыбкой, от которой его лицо стало похоже на лицо старой, мудрой лисицы.

— А вот тут и начинается истинное искусство, римлянин. Если знак дурной — его можно направить. Провести обряд умилостивления, procuratio. Перехитрить судьбу, упросить богов смягчить гнев. Мы не пассивные читатели. Мы — переводчики и… переговорщики.

— Ха! — Квинт не удержался от короткого, одобрительного смеха. — Значит, всё-таки переговоры! Только у тебя они не в начале, как у нас, а в конце. У нас — чёткий договор до действия. У вас — попытка исправить договор после получения знака. Неэффективно.

— У вас нет диалога с миром! — парировал Ларт. — У вас только монолог, прошение. Вы кричите в небо свои формулы и ждёте ответа богов. Вы никогда не слышите, что небо отвечает вам между строк. Вы боитесь этой тишины и этих намёков.

Они стояли друг против друга в сгущающихся сумерках. Комар жужжал где-то между ними. Для Квинта это был просто комар, досадная помеха. Для Ларта — возможно, крошечный вестник, чьё появление в этот час и на этом месте о чём-то говорило, но теперь уже было поздно это разгадывать.

— Мой путь ведёт к лагерю, — сказал наконец Квинт, указывая рукой в сторону аккуратных рядов палаток, откуда доносились размеренные шаги караульных. — Завтра на рассвете — освящение нового колодца. Ритуал утверждён, жертвенный агнец отобран. Всё будет сделано правильно.

— А мой путь, — кивнул Ларт в сторону темнеющей рощи, где уже зажигались первые звёзды, сектор Туран, — ведёт к тому, чтобы понять, нужен ли вам вообще этот колодец именно здесь. Быть может, боги готовят на этом месте что-то иное.

Они разошлись, не прощаясь. Каждый был убеждён в абсолютной неправоте другого. Квинт, шагая твёрдым шагом по дороге, думал о том, как много времени и сил тратят эти суеверные этруски на гадания и созерцание полёта птиц, вместо того чтобы копать нужные колодцы. Ларт, растворяясь в тени деревьев, с грустью размышлял о том, как слепы эти римляне, копающие свои колодцы в местах, которые, возможно, завтра поглотит разверзшаяся по воле богов земля.

А вселенная, которую один воспринимал как безупречно составленный юридический кодекс, а другой — как бесконечно глубокую поэму, продолжала существовать, совершенно не заботясь о том, кто и как её интерпретирует.