Двадцать четвёртый сон луны

В центре Забвенной библиотеки, где полки изгибались в немыслимых перспективах, а воздух был густ от запаха старых чернил и невысказанных мыслей, росло Древо Ненаписанных Снов. Его ветви пронизывали этажи здания, листья шептались на забытых языках, а среди этой листвы, на самой нижней ветке, висело одно-единственное яблоко – красное, как бычье сердце, вырванное из груди мира в момент священного безумия.

Девушка с глазами цвета пожелтевших пергаментов шла между стеллажами, её босые ноги оставляли на пыльном полу отпечатки, похожие на древние руны. Пальцы её дрожали, когда она потянулась к плоду. В этот миг все книги в радиусе десяти полок захлопнулись с глухим стуком, а чернила в ближайшей чернильнице закипели, выписывая в воздухе предостерегающие знаки.

"Не трогай его", – прошептал ей в ухо переплет одной из книг, но её пальцы уже сомкнулись вокруг тёплой кожуры. Яблоко отделилось от ветки с тихим стоном, и Древо вдруг стало на одну тайну беднее. Где-то на верхних этажах что-то тяжёлое рухнуло на пол, заставив содрогнуться всю библиотеку.

В Зале Забытых Голосов, где эхо давно умерших слов цеплялось за потолок, как летучие мыши, сидел он – двадцать четвёртый по списку. Его шерсть переливалась всеми оттенками ночи, впитанными в древние манускрипты, а глаза – два куска янтаря, в которых застыли последние строфы всех ненаписанных поэм. Перед ним на полу лежал список, написанный на коже ещё не родившегося телёнка – двадцать три имени, а его собственное было вписано кровью, которая никогда не высыхала.

Из соседнего зала доносились звуки пира. Двадцать третий, чья шерсть отливала серебром лунных дорожек, рвал зубами страницы редких фолиантов, смешивая бумагу с кровью переплётов. Двадцать пятый, самый молодой в стае, с восторгом наблюдал за этим вакханалием.

"Почему ты не с нами?" – прошипел он, появляясь из темноты позади двадцать четвёртого. Его дыхание пахло чернильными орешками и детской жестокостью.

Двадцать четвёртый не повернул головы. Его лапы лежали на раскрытой книге, страницы которой были абсолютно чисты.

"Я жду," – ответил он, и в его голосе звучали все голоса, которые когда-либо терялись в коридорах этой библиотеки.

И действительно ждал – того момента, когда луна в высоком окне станет такой же красной, как яблоко в руках у девушки, чьи шаги уже отдавались эхом в соседнем коридоре.

Она шла по бесконечным коридорам, где книги меняли названия в зависимости от того, кто на них смотрит. "История моей смерти" превращалась в "Руководство по выпечке", а "Любовные письма демона" – в "Каталог облачных форм". Стены между стеллажами дышали, расширяясь и сужаясь в странном ритме, напоминающем чьё-то сердцебиение.

"Где ты?" – звала она, но библиотека отвечала ей только шелестом тысяч страниц, переворачивающихся одновременно. Вдруг одна из книг – толстый фолиант в коже неопознанного существа – с грохотом упала к её ногам, раскрывшись на странице с гравюрой: волк, стоящий на фоне кровавой луны, а перед ним – девушка с яблоком в руках.

Когда её пальцы коснулись изображения, чернила вдруг ожили и поползли вверх по её руке, выписывая на коже слова, которые она не могла прочесть, но которые жгли, как раскалённые иглы. Где-то далеко, в глубине библиотеки, завыл ветер – или, может быть, это был голос двадцать четвёртого, зовущего её сквозь слои времени и бумаги.

Они нашли друг друга в самом сердце библиотеки – круглом зале с куполом из чёрного стекла, где на полу лежали гигантские шестерни остановившихся часов, а стрелки были вморожены в воздух, как насекомые в янтаре.

"Ты пришла," – сказал он, и его голос звучал так, будто складывался из обрывков всех забытых стихов, всех недописанных писем, всех клятв, данных и тут же нарушенных.

Она протянула ему яблоко, и в этот момент свет кровавой луны, пробивавшийся сквозь купол, стал таким ярким, что тени на стенах задвигались самостоятельно, разыгрывая немые сцены из их прошлых жизней.

"Мы уже делали это раньше?" – спросила она, наблюдая, как его клыки смыкаются на кожуре плода.

"Мы делаем это всегда," – ответил он, и капля сока, красная, как сама луна, упала на страницу раскрытой книги у их ног. Буквы на странице тут же начали перестраиваться, образуя новые слова, новые судьбы.

Они кружились среди падающих книг, пока библиотека не начала рассыпаться на отдельные буквы. Пол под ними стал прозрачным, как лёд на самом тонком зимнем озере, и сквозь него можно было увидеть бесконечные этажи – вниз и вверх одновременно.

"Я помню тебя," – сказала она, когда первый луч утреннего солнца пронзил купол. Её слова превратились в бумажных бабочек и разлетелись между падающими стеллажами.

"А я никогда не забывал," – ответил он, стирая лапой цифру у себя на веке. Его шерсть начала светлеть, принимая человеческие очертания, а яблоко в его лапах пустило корни, прорастая сквозь трещины в полу.

Он открыл глаза. Утро. Общежитие. Сквозь грязное окно пробивался скупой зимний свет, освещая беспорядок в комнате – разбросанные конспекты, пустые чашки из-под кофе, ноутбук с недописанной курсовой. Рядом спала девушка с растрёпанными волосами, её губы шевелились, словно она что-то говорила во сне.

На подоконнике лежало яблоко – обычное, зелёное, с наклейкой супермаркета. Но когда он взял его в руки, на миг показалось, что сквозь кожуру проглядывает что-то красное, пульсирующее.

"Приснилось что-то странное," – пробормотала она, потягиваясь. На её запястье красовался странный след – будто от укуса, которого вчера не было.

Он подошёл к окну. На дневном небе, неестественно бледная, висела луна.

—

Где-то между строк:

- библиотека собирала свои книги заново,

- двадцать третий волк лизал раны,

- а яблоня в центре Зала Времени цвела красными цветами.

Но здесь, в этой реальности, они были всего лишь студентами – спорили, кто сегодня пойдёт за кофе, жаловались на преподавателей, целовались в лифте общежития.

Пока не вспомнят.

Пока не наступит ночь, когда луна станет красной, как бычье сердце.

Конец. Или начало, если присмотреться к следам на запястье.