Двадцать четыре на семь

В этом городе даже снег падает серым.

Серьезно. Я специально смотрел. Утром, когда я тащился в школу, эти хлопья были такими же грязными, как лужи, которые мне приходилось обходить. Ни одной нормальной снежинки. Всё какое-то дохлое, будто небо решило не заморачиваться и просто просыпало на нас пепел от своих сигарет.

Я думаю об этом, стоя на балконе. Наушники воткнуты в уши так глубоко, что, кажется, достают до самых мыслей. Волосы падают на лицо, закрывая обзор на этот унылый спальный район, где все дома похожи друг на друга, как близнецы, которых родители забыли различать.

В наушниках — Леди Гага. Born This Way.

Я знаю этот альбом наизусть до последнего вздоха, до последнего фортепианного аккорда. Она поет о том, что она на высоте, что она чертова королева. А я стою на балконе пятого этажа в Твери, в пуховике, который купили мне два года назад в «Спортмастере», и мне кажется, что я настолько далек от высоты, что скоро начну отращивать жабры.

В комнате за моей спиной скрипит кровать бабушки. Она смотрит свой «Поле чудес». Я слышу это даже сквозь Гагу, потому что стены здесь такие тонкие, что можно разобрать, о чем вздыхают соседи этажом выше. Я здесь уже два года, а до сих пор не привык. В Германии у меня была своя комната с зелеными обоями, которые я ненавидел, и окно выходило на парк. Здесь — моя комната это кусок коридора, отгороженный старым шкафом.

Мама сказала, это временно. Пока они с папой решат свои вопросы. Поделят имущество, разгребут скандалы, поделят меня. «Ты же понимаешь, Арчи, нам нужно побыть одним». Понимаю. Конечно, я всё понимаю. Я взрослый. Я просто чемодан, который переставили с одного вокзала на другой, забыв наклейку с адресом.

Здесь я для всех «немец».

— Арчи, у тебя что, языка нет? Скажи «спасибо».

— Спасибо, — говорю я, но про себя смеюсь, потому что в моей голове это звучит с дурацким акцентом, от которого меня бесит даже моя собственная фамилия.

Одноклассникам пофиг. Я для них пустое место. Парень, который сидит у окна и ничего не говорит. Иногда на перемене ко мне подходит Макс, который тоже играет на гитаре, и мы молча перекидываемся ссылками. Это максимум социальной активности за день.

Единственное место, где я существую по-настоящему — это здесь.

Экран ноутбука.

Мой профиль. Мои 97 подписчиков. Скоро будет 100, если повезет. Я веду блог, где просто скидываю картинки. Фото, которые цепляют меня за душу. Заброшенные дома. Люди в окнах поездов. И он.

Лу Гуссенс.

Если набрать его имя в поиске, выпадут тысячи фото. Улыбающийся, с иголочки одетый, стоящий на красных дорожках или в кадрах из фильмов. Мой экран пестрит его лицом. И никто из этих тысяч людей не знает того, что знаю я.

Я знаю, что в фильме «Young hearts» у него самый честный взгляд. Не тот, которым он смотрит в камеру, а тот, которым он смотрит в никуда между дублями, когда думает, что его никто не видит. Я пересматривал этот фильм раз двадцать, только чтобы поймать этот взгляд. В нем есть то, что я чувствую каждую минуту своей жизни. Будто ты здесь, но тебя будто нет.

Мои подписчики — это в основном боты и пара таких же потерянных девчонок, которые пишут «красавчик» под каждым его фото. Им не нужно то, что нужно мне. Им нужна картинка. Мне нужен...

Я даже не знаю, как это назвать.

Мне кажется, если бы мы встретились, он бы понял. Он бы услышал ту же частоту, на которой работаю я. Он тоже не совсем настоящий в этом мире актеров и съемок. Он играет, потому что надо. А по-настоящему живет только там, где его никто не видит.

Глупо, да?

Я знаю.

Я закрываю вкладку и открываю свою DAW. Старая программа, которая еле тащит на моем ноутбуке. Здесь я могу быть собой. Здесь я могу говорить так, как не умею ртом. Здесь рождаются биты, которые никто никогда не слышит, и тексты, которые я пишу на смеси русского и немецкого, потому что ни один язык не может до конца передать то, что у меня внутри.

Я смотрю на календарь.

24 февраля.

День, который для всех остальных ничем не примечателен. Для меня — почти религиозный праздник. День рождения Лу.

И в моей голове щелкает.

А что, если?

Что, если в этом году я не просто напишу ему «С днем рождения» в директ, как делали это тысячи раз, и он даже не прочитает?

Что, если я сделаю то, что умею лучше всего? То, что вытаскивает меня из этой серости?

Что, если я напишу ему песню?

Мысль кажется настолько абсурдной, что я давлюсь воздухом от смеха. Прямо здесь, на балконе, на морозе.

Написать песню Лу Гуссенсу. Парню, у которого миллионы фанатов. Парню, который живет в Генте, в другой стране, в другой вселенной. Который просыпается и видит не серый снег, а черепичные крыши и каналы.

Я захожу в комнату, все еще улыбаясь этой глупости. Бабушка уже спит, телевизор работает на синем экране. Я сажусь за стол, открываю блокнот.

Ручка замирает над бумагой.

Я закрываю глаза и думаю о Лу. О его глазах в том самом кадре. О том, как он, наверное, так же как я, иногда смотрит в окно и чувствует себя чужим. Или, может быть, я просто придумываю его, чтобы не чувствовать себя таким одиноким.

Неважно.

Я начинаю писать.

Не «С днем рождения, дорогой кумир». Нет. Я пишу о том, что такое — жить в теле, которое не туда попало. О том, как я тоскую по дому, которого больше нет. О том, как я ищу чей-то взгляд в толпе, который скажет мне: «Я тебя вижу. Настоящего».

Слова ложатся на бумагу криво, по-русски, потому что это больно только так и можно сказать.

"Я собираю свет далеких звезд в ладони,

Чтобы в темноте ты смог найти меня...

Мы с тобой молчим на одном языке,

Который не учили в школе."

Это ужасно. Это гениально. Это мое.

Снаружи ветер гоняет серый снег по асфальту. А внутри меня впервые за долгое время разгорается что-то теплое. Что-то, что заставляет меня не спать до трех ночи, набрасывая аккорды и бормоча мелодию в подушку, чтобы не разбудить бабушку.

У меня есть десять дней до 24 февраля.

Десять дней, чтобы сделать невозможное. Написать песню для человека, который спас меня, даже не зная об этом. И отправить ее в пустоту, надеясь на чудо, в которое я сам не верю.

Потому что чудес не бывает. Особенно в городах, где снег падает серым.

Но иногда, когда Гага поет на максимуме, а за окном ни огонька, мне кажется, что я слышу, как где-то далеко бьется сердце, работающее на той же частоте, что и мое.

И это стоит того, чтобы попробовать.