Двадцать пятое декабря

Бельгия — тридцать тысяч квадратных километров между Францией и Германией. Можно проехать из конца в конец за день. Можно не заметить на карте, если карта мелкая. В тысяча восьмисотом году этой страны не было. В тысяча восемьсот тридцатом — появилась. К январю тысяча девятисотого ей исполнилось семьдесят лет, и она успела стать четвёртой промышленной державой мира по объёму производства на душу населения. Уголь, сталь, стекло, текстиль. Антверпен — один из крупнейших портов Европы. Шесть с половиной миллионов человек, половина из которых говорила по-фламандски, а другая по-французски, и обе половины считали, что вторая говорит неправильно.

Конституционная монархия. Парламент, партии, газеты, забастовки. Всё как у больших. Только территория — меньше иных русских губерний.

В январе тысяча девятисотого года этой страной правил Леопольд Второй.

---

Он просыпался рано — в шесть, иногда раньше. Камердинер, служивший при нём четырнадцатый год, знал порядок: кофе, горячий, без молока, в фарфоровой чашке с золотым ободком — всегда в одной и той же. Бритьё не требовалось: борода, огромная, тяжёлая, спускавшаяся на грудь. Камердинер расчёсывал её каждое утро специальным гребнем из слоновой кости. Процедура занимала двенадцать минут.

Леопольду было шестьдесят четыре года. Он правил тридцать пять из них — дольше, чем большинство его подданных помнили себя. Высокий, грузный, с длинным носом и тяжёлыми выпуклыми глазами. Походка у него была тяжёлая, но не старческая — он шагал широко, привычно, как человек, давно переставший торопиться, потому что всё вокруг и так принадлежит ему.

Дворец Лакен стоял на северной окраине Брюсселя — белое неоклассическое здание, растянувшееся вдоль парка. Его построили в конце восемнадцатого века для герцогов Брабантских, потом перестраивали дважды. Леопольд достроил оранжереи — стеклянные, гигантские, похожие на соборы. Зимой, в январе, они светились изнутри, и садовники топили печи круглые сутки, чтобы пальмы не замёрзли. Пальмы обходились казне дороже, чем содержание гарнизона Намюра. Леопольд считал это разумной тратой.

Утром он шёл из спальни через восточное крыло. Коридор — длинный, паркет, высокие окна слева. За окнами — парк, голые деревья, серое небо. Январь в Брюсселе — это серое небо и мокрая земля, и так до марта. На стенах — гобелены, тяжёлые, фламандские, семнадцатого века: охота, пастухи, собаки. Между гобеленами — канделябры, бронзовые, на шесть свечей каждый. Свечи горели даже днём: коридор выходил на север, и света не хватало. Леопольд проходил мимо, не глядя. Он видел эти стены тридцать пять лет.

Прислуга расступалась. Не от страха — от привычки. Лакей у двери кабинета наклонил голову. Леопольд не кивнул. Вошёл.

Кабинет был большой, но заставленный. Два стола — один рабочий, один для бумаг, которые ещё не разобраны. Стопки папок, перевязанных тесьмой. Карта Центральной Африки на стене — подробная, с пометками карандашом. Рядом — карта Бельгии, поменьше. На рабочем столе: чернильница, три пера разной толщины, пресс-папье в форме льва, стопка телеграмм. Леопольд сел. Взял верхнюю телеграмму. Прочитал. Отложил. Взял следующую.

Он работал молча. Не диктовал — писал сам. Почерк у него был мелкий, ровный, разборчивый — почерк человека, который не доверяет секретарям. На полях документов оставлял пометки: цифры, вопросительные знаки, иногда одно слово — «нет». Перо двигалось ровно. Кофе остывал.

К восьми он прочитывал утреннюю почту, подписывал то, что требовало подписи, и откладывал то, что требовало размышления. Размышлять он предпочитал стоя, у окна. Из кабинета было видно оранжереи — стеклянные рёбра крыш, пар из вентиляционных труб. Иногда он стоял так по десять минут. Камердинер знал: не входить.

В половине девятого приходил секретарь — барон Гоффине, сухой человек с аккуратными усами, — и начиналась работа другого рода: аудиенции, расписание, ответы послам. Леопольд диктовал ему короткими рублеными фразами, не глядя. Гоффине записывал и не переспрашивал. За четырнадцать лет службы он научился разбирать бормотание короля лучше, чем собственный почерк.

Леопольд любил строить. Это было его единственное увлечение, если не считать денег. Брюссель, каким он стал к тысяча девятисотому году, был в значительной мере его творением: Парк Пятидесятилетия с триумфальной аркой, бульвары, скверы, фасады из белого камня. Он перестроил Остенде — курортный город на побережье — из рыбацкого посёлка в подобие маленькой Ниццы. Тратил на строительство казённые деньги, когда парламент давал, и собственные — когда не давал. Парламент давал редко. Собственные были из Конго.

Он не был популярен. Бельгийцы относились к нему примерно так, как жильцы относятся к домовладельцу, который поднял арендную плату, но починил крышу: признавали полезность, не испытывая благодарности.

---

О семье.

На стене восточного коридора, между вторым и третьим гобеленом, висел портрет маслом — мальчик лет семи, в матросском костюме, с серьёзным круглым лицом. Леопольд, герцог Брабантский, кронпринц. Единственный сын. Зимой тысяча восемьсот шестьдесят девятого он упал в пруд в парке Лакена, простудился и через несколько дней умер. Ему было девять лет.

Портрет висел на том же месте тридцать один год. Рама потемнела. Леопольд проходил мимо каждое утро.

Дочерей было три. Луиза, Стефания, Клементина. Луиза вышла замуж за принца Саксен-Кобург-Готского, наделала долгов, устроила скандал, сбежала от мужа с любовником. Об этом писали газеты от Брюсселя до Вены. Стефания вышла замуж за кронпринца Австро-Венгрии Рудольфа — того самого, который в тысяча восемьсот восемьдесят девятом застрелился в Майерлинге вместе с любовницей. Стефания осталась вдовой в двадцать четыре года, с репутацией, которую она не заслужила, и титулом, который больше ничего не значил. Клементина — самая тихая из трёх — жила при дворе и ждала, когда ей разрешат выйти замуж.

Леопольд не обсуждал дочерей. Когда при нём упоминали Луизу, он менял тему. Когда упоминали Стефанию, не менял — просто молчал, и молчание было хуже.

Жена — Мария Генриетта Австрийская, эрцгерцогиня, королева Бельгии — жила в Спа с тысяча восемьсот девяносто пятого года. Курортный город в Арденнах, восемь часов от Брюсселя, если без остановок. Она занималась лошадьми. Восемнадцать лошадей — каждую знала по имени, по характеру, по родословной. Ездила верхом каждый день, иногда дважды. Гостей не принимала. В Лакен не приезжала.

Трудно сказать, кто из двоих выбрал эту дистанцию первым.

На рабочем столе Леопольда не было ни одной семейной фотографии. Только карты, цифры, телеграммы.

---

В то утро — или в другое, зимние утра в Лакене похожи — Леопольд шёл из кабинета обратно через восточный коридор. Время — около девяти. Серый свет из окон стал чуть плотнее, но свечи в канделябрах всё ещё горели.

Навстречу шла девочка.

Невысокая, тринадцати лет. Тёмные волосы, собранные назад небрежно — не так, как носили при дворе, не тугая причёска с валиками, а просто убраны с лица и спущены по спине. Платье длинное, голубое, с тонкой золотой вышивкой по подолу. Талия перехвачена лентой высоко, под грудью — мягко, без жёсткости. Ткань свободно падала вниз. Плечи открыты. Для января — холодно. Для тысяча девятисотого года — странно. Силуэт ампирный, из прошлого века, из времён Жозефины — а не из мира корсетов и S-образных линий, которые носили все остальные женщины Европы.

Она шла ровно, спина прямая, подбородок чуть поднят.

Поравнявшись с канделябром, бросила на него короткий взгляд. Свечи оплывали, воск застыл потёками на бронзе. Она отвернулась.

Леопольд замедлил шаг. Или нет — может, он шёл так же. Девочка прошла мимо. Не поклонилась, не остановилась. Он не окликнул.

Коридор был длинный. Шаги затихли. Леопольд дошёл до поворота и свернул к лестнице.

---

На рабочем столе, под телеграммами, лежала папка — плотная, коричневая, без надписи. Внутри — отчёт на тридцати двух страницах, отпечатанный на машинке, с рукописными пометками на полях. Отчёт касался добычи каучука в провинции Экватёр за третий квартал тысяча восемьсот девяносто девятого года.

Свободное Государство Конго — так это называлось официально. Не колония Бельгии. Личное владение короля. Леопольд получил его в тысяча восемьсот восемьдесят пятом году — на Берлинской конференции, где великие державы делили Африку, как делят пирог на именинах, только именинника не позвали. Территория — два миллиона триста тысяч квадратных километров. В восемьдесят раз больше Бельгии. Леопольд никогда там не был.

Каучук. К тысяча девятисотому году мир хотел каучук больше, чем хотел золото. Автомобильные шины, изоляция проводов, прокладки для паровых машин, дождевики, галоши. Цена на каучук удвоилась за десять лет. Каучуковые лианы росли в конголезских лесах — дикие, их не надо было сажать. Надо было только собирать.

Собирали местные жители. Система работала так: каждой деревне назначалась квота. Мужчины уходили в лес на две-три недели, надрезали лианы, собирали сок в вёдра, несли на пункт сдачи. Если квота выполнена — деревня живёт дальше. Если не выполнена — приходила Force Publique, колониальная армия: чернокожие солдаты под командованием белых офицеров.

Что происходило когда квота не выполнена — описано в документах эпохи подробно. Сожжённые деревни. Заложники — женщины и дети, которых держали до выполнения нормы. Убитые. Отрубленные руки — солдаты отчитывались за потраченные патроны, и если патрон был израсходован, нужно было предъявить доказательство. Руку. Иногда рубили живым.

В тысяча девятисотом году это ещё не стало международным скандалом. Газеты ещё не подхватили. Эдмунд Морель — клерк из ливерпульской судоходной компании, который заметил, что из Конго идут корабли с каучуком и слоновой костью, а обратно — только ружья и боеприпасы, и никаких товаров для торговли — только начинал задавать вопросы. Роджер Казмент — британский консул — ещё не написал свой доклад. Это будет через три года. А пока — отчёт на тридцати двух страницах, с таблицами и цифрами.

Добыча за квартал: тысяча двести тонн. Доход: такая-то сумма. Расходы на содержание: такая-то. Прибыль: такая-то.

О людях в отчёте не было ни строчки.

Леопольд прочитал отчёт. Перевернул последнюю страницу. Взял перо. На полях, напротив итоговой цифры дохода, написал вопросительный знак. Закрыл папку. Положил в стопку к разобранным.

Встал. Подошёл к окну. Посмотрел на оранжереи.

---

В том же январе, на другом конце Брюсселя, в доме на авеню де ла Туазон д'Ор — небольшом, двухэтажном, с палисадником, который зимой выглядел уныло, — жил Альберт, принц Бельгийский, граф Фландрский.

Ему было двадцать четыре года. Через девять месяцев ему исполнится двадцать пять, и в том же октябре он женится на Елизавете Баварской. Пока — он был просто наследник. Племянник короля: его отец, Филипп, граф Фландрский, был младшим братом Леопольда. Филипп умрёт в тысяча девятьсот пятом. Но пока он был жив, и формально наследником считался он, а не его сын. Формально. На практике все понимали, что Филипп болен, немолод, на трон не сядет. Альберт — следующий в линии.

У Леопольда не было сыновей. Был — один, давно. Портрет на стене. Конституция Бельгии не допускала женщин к престолонаследию. Салический закон, занесённый из Франции, — корона переходит по мужской линии. Дочери Леопольда — какими бы они ни были — короны получить не могли.

Альберт был высокий, худощавый, с тонким длинным лицом. Двигался сдержанно. Говорил негромко. Читал много — военную историю, географию, записки путешественников. Интересовался авиацией — братья Райт только что полетели, и Альберт выписывал из Америки все газеты, в которых писали о полётах. Коллекционировал карты. Занимался альпинизмом — ходил в горы один, без проводников, что для принца было странно и для окружающих беспокойно.

Утро у него выглядело иначе, чем у дяди. Он завтракал с адъютантом — яйцо, тост, кофе, газета. Обсуждал новости. Потом — бумаги: корреспонденция, приглашения, счета. Потом — прогулка, или визит, или библиотека. Иногда он ходил в Королевскую библиотеку пешком — сорок минут через парк, мимо Дворца правосудия, по бульвару Ватерлоо. Адъютант шёл рядом. Прохожие не узнавали. Расписание было свободным.

Он знал, что станет королём. Не торопил. Не готовился демонстративно — не создавал «теневой кабинет», не плёл интриг, не обхаживал парламентариев. Просто жил, читал, думал. Ездил в Лакен, когда звали. Леопольд звал редко.

Когда они встречались — за обедом, на официальном приёме, на семейных похоронах — разговор был вежливый и короткий. Леопольд спрашивал о здоровье отца. Альберт отвечал. Леопольд кивал. Пауза. Кто-нибудь менял тему.

Современники описывали их отношения словом «корректные». Придворные, склонные к наблюдениям, отмечали, что Леопольд ни разу при племяннике не упомянул вопрос наследования. Альберт — тоже. Они разговаривали о погоде, о лошадях, о здоровье Филиппа. Когда один входил в комнату, другой не менял ни позы, ни выражения лица. Вражды не было. Было расстояние.

Елизавету — будущую жену — Альберт встретил на похоронах парижской герцогини д'Алансон, погибшей при пожаре на благотворительном базаре. Тысяча восемьсот девяносто седьмой год. Елизавета была дочерью герцога Баварского: не из главной ветви Виттельсбахов, из боковой, небогатой. Она изучала медицину — посещала лекции в Лейпциге, ассистировала на операциях. Играла на скрипке. Одевалась просто. На официальных фотографиях смотрела в камеру прямо, без улыбки.

Свадьба была назначена на октябрь.

Альберт не обсуждал с ней политику. Не потому что считал её неспособной — потому что пока не о чем было. Он ещё не был королём. Он был наследником, который ждёт.

Последний раз его вызвали в Лакен в декабре — на рождественский обед. Обед прошёл тихо. Леопольд сидел во главе стола, ел мало, пил минеральную воду. Клементина сидела справа. Слева — пустой стул, который никто не убрал и на который никто не сел. Альберт сидел дальше по левую сторону, рядом с адъютантом.

После обеда Леопольд встал, вытер бороду салфеткой, сказал: «Доброй ночи», — и вышел. Никто не задержал его. Клементина посидела ещё десять минут, допила чай и тоже ушла. Альберт вышел последним. В коридоре он остановился у окна и несколько минут смотрел на парк — темноту, мокрый газон, огни оранжерей вдали. Потом надел пальто и уехал.

---

Первый день двадцатого века в Брюсселе был пасмурный и тёплый для января — четыре градуса выше нуля, без снега. Газеты вышли с передовицами о новом столетии: что оно принесёт, чего ждать, кого бояться. Ни одна из предсказаний не сбылась.

На Центральном вокзале разгружали стальные балки для нового пакгауза. В порту Антверпена стояло двести сорок судов — рекорд за всю историю порта. На угольных шахтах Льежа и Шарлеруа первая смена спустилась в забой в пять утра — сорок тысяч человек по всей стране, каждый день, кроме воскресенья.

На заводе Сольве в Кюрегеме варили соду — двести тонн в сутки, по запатентованному аммиачному методу, и бóльшая часть уходила в Англию и Германию. На заводе FN в Эрстале собирали ружья и начинали осваивать автомобили. В Генте ткали хлопок на станках, закупленных в Манчестере. В Льеже плавили сталь. В Антверпене гранили алмазы — еврейский квартал у вокзала работал допоздна, и свет в мастерских горел до полуночи. По каналам шли баржи с углём. По железным дорогам — вагоны со стеклом, тканью, оружием. Бельгийская железнодорожная сеть была самой плотной в мире: больше километров путей на квадратный километр территории, чем у любой другой страны.

Бельгия работала. Тихо, плотно, методично.

В Лакене горели свечи в канделябрах. Король читал бумаги. Наследник завтракал. Девочка в голубом платье шла по коридору.

Январь. Тысяча девятисотый год. Всё было как обычно.