Двадцать седьмой

«Там, где кто-нибудь поставил себя сам, считая это место наилучшим, или где он поставлен начальником, там он и должен оставаться и подвергаться опасности, ни во что не ставя ни смерть, ни что-либо другое, кроме позора».

— Marcus Aurelius, Ad se ipsum, VII. 45

В канцелярии Истрии стоял тяжёлый спёртый воздух табулярия, пропитанный не величием, а запахом масла, уксуса и пыли, годами копившейся на свитках.

Либрарий Гераклион приготовил новые чернила, растерев в каменной ступке смесь из жженой кости, камеди и вина, и склонился над пергаментом. Тяжело вздохнув, он принялся медленно соскабливать разориумом старые записи; его рука двигалась уверенно, пока слова одно за другим превращались в пыль, унося с собой часть истории.

— Опять? — Секст не обернулся. Он безучастно смотрел в окно, где сквозь желтоватую муть Понт казался потоком ртути под серым небом Нижней Мёзии. Дальше простиралась степь, где границы империи сменялись древними курганами, а латинская речь терялась в кочевом говоре. Здесь, в тесноте каменных стен Принципии, римская власть ощущалась не прочнее пыли под ножом либрария.

— Двадцать пятый? Или двадцать шестой? — снова вздохнул либрарий. — Я уже сбился со счета, домине, сколько их успело примерить пурпур. Того, кого в Галлии провозгласили на рассвете, зарезали еще до обеда. Первый гонец привез приказ на свинцовой пластине, запечатанный императорским перстнем, но пока солдату растирали ноги в термах, прискакал второй, и его лошадь рухнула замертво прямо у ворот. Первого августа прикончили в палатке где-то под Сирмием те же люди, что утром кричали ему ave.

— Как его имя? — Секст оторвался от окна.

— Какое это имеет значение, домине? Теперь он для меня просто старая копоть. Здесь еще можно различить следы имен Деция и Филиппа. Я снимал слои один за другим, пока пергамент не начал просвечивать, еще немного, и лезвие его прорежет. Раньше Александрия снабжала нас папирусом, теперь я использую этот пергамент уже в десятый раз. Дороги заблокированы, караваны не ходят и скоро нам придется выцарапывать приказы на черепках, как варварам.

Секст подошел к столу, где из-за многочисленных правок карта империи превратилась в мешанину: Галлия наложилась на Сирию, а названия легионов и имена умерших императоров утонули в чернильных пятнах, из которой проступали лишь обрывки титулов: Augustus, Pius, Felix.

— Видите, домине? — старик поднял пергамент к лампе. Кожа истончилась настолько, что стала прозрачной. — Свет бьет насквозь, если я впишу сюда еще хоть букву, перо просто проткнет пустоту.

Секст невольно прислонился боком к холодному камню: под правой рукой заныла старая рана от сарматского пилума, да и парфяне с германцами добавили рубцов — однако тело все еще слушалось. Он вспомнил, как дед вернулся из-под Виндобоны таким же рваным, притащив в мешке свиток Ad se ipsum, который тайком переписывал в караулах. Дед часами хрипел о резне в густых лесах, о том, как легионеры неделями не снимали доспехов и харкали кровью в гнилую солому, а посреди этого ада и вони немытых тел Марк Аврелий, серый от усталости, всё пытался склеить этот мир одними мыслями.

Но время слов прошло. Там, где философ воевал доводами, Секст будет просто сжимать зубы и стоять, пока не остынет земля.

— Не пиши ничего, — сказал Секст. — Оставь это место чистым.

— Нельзя. — Гераклион снова взял нож. — Бог — это порядок, домине, а без имени наверху здесь только хаос и прах, если в списках нет того, кто правит, зерна не дадут. Склады полны, но для Рима они опечатаны. Порядок суров: соль выдаем строго по распоряжению Августа, без имени в начале свитка каждый кусок хлеба — кража. Солдаты не едят закон, им нужно имя, без него закон — просто шум ветра.

Снаружи взревел классикум. Секст вышел на площадь.

Три легиона, изъеденные маршами и стычками, стояли в тишине: шесть тысяч человек — всё, что осталось от тридцати, стена из зазубренного железа, вросшая в землю Истрии. Никто не переминался с ноги на ногу. Эта неподвижность пугала.

В центре площади горел костер. Солдаты швыряли в него фалеры, золотые орлы тонули в углях, а рядом, на забрызганных кровью камнях, лежал легат Кальпурний с перерезанным горлом.

Из строя вышел Гай, примипил Второго Геркулиева. В его кулаке хрустнула виноградная лоза.

— Мы прикончили тех, кто жрал в три горла, пока мы глотали пыль. Вчера казначей привез жалованье — покрашенную серебром медь. Они хотят, чтобы мы подыхали за фальшивку и присягали теням, но нам нужен человек, чье слово весит больше, чем чернила на свитке. Нам нужен ты.

Секст обвел взглядом шеренги — легионеры ждали от дукса не слов, а команды. В их глазах не было ярости, только пустота и немая готовность. Пальцы сами легли на рукоять гладиуса.

— Это не власть, — бросил Секст, еще крепче сжав меч. — Вы просто тащите меня к алтарю.

— Где стоишь ты — там и Рим. Остальное неважно.

Земля вздрогнула от единого удара тысяч пилумов о щиты. Секст развернулся и, чеканя каждый шаг, вошел в темноту канцелярии.

В канцелярии Секст взял пергамент, перевернул его и резким движением прочертил стилосом вертикальную черту, сталь глубоко впилась в кожу.

— Пиши: Invictus, — сказал Секст.

— А имя, домине? — Гераклион занес перо над пустотой. — Без имени в Риме нет закона.

— Я — этот закон. Пока я стою, хлеб будет в мешках, а вал — под охраной. Другого имени им не нужно.

Гераклион свернул пергамент и убрал его в футляр.

На следующее утро, задыхаясь и шатаясь от усталости, в канцелярию ворвался гонец из Сирмия.

— Где дукс? Легионы назвали Августа!

Гераклион указал на футляр.

— Списки закрыты, двадцать седьмой уже в строю.

— Кто это? — осекся гонец. — Из какого он рода?

— Из рода тех, кто не отступает. Иди на вал, там тебе объяснят.

Секст поднялся на стену. Солнце на востоке красило степь в цвет крови: там, за линией постов, горизонт пришел в движение, и тени заполнили равнину, неся пыль, рокот копыт и гул, в котором чешуя доспехов перемешивалась с частоколом пик и шестами конских хвостов.

Марк Аврелий оправдывал этот мир разумом, Секст же стал его точкой опоры. Он стоял неподвижно — живой рубеж. Пока на пергаменте оставалась черта, Рим продолжался здесь.