Две Анны

- Питер ван Траммель? - в голосе служанки скрежетала неприязнь. - Хозяин не велел пускать вас.

Молодой человек в дорожном плаще с большим кофром в руке и мольбертом на плече растерянно смотрел на женщину. Лицо той, узкое и худое, белело в дверном проеме. Рот казался прорезанным острой бритвой и открывался нехотя.

- Не велено, - повторила она. Дубовая створка медленно закрылась, отделяя Питера от той, которая стала для него путеводной звездой в далеких чужих краях. Он объездил всю Европу, но Анна, Анна Ритцель ждала его тут, в родном городке, отгороженном от прожорливого моря крепкими плотинами и дамбами.

- Но почему? - растерянно спросил он у запертой двери.

- Почему? - обернулся он к мартовским деревьям, голые черные ветки которых на фоне бледного неба образовывали прихотливый узор.

Отойдя от дома, все окна которого были закрыты плотными шторами, Питер направился вдоль улицы. Надо отыскать какую-нибудь недорогую гостиницу, чтобы было где отдохнуть с дороги. Сложить вещи в углу и хотя бы немного поспать. Но когда он наконец оказался в узкой комнате со скрипучей кроватью и жестяным кувшином на ободранном умывальнике, мысль об отдыхе показалась нелепой. Он ехал к Анне, он вернулся, как обещал ей три года назад.

Приведя одежду в порядок и смыв с лица дорожную пыль, Питер ван Траммель вновь вышел в прохладный весенний воздух. Из пекарни Яна Хеельса пахло сдобными булочками, полосатая кошка сидела на низком заборчике и кричали вечные галки, гнездящиеся на городской ратуше.

- Погоди-ка, дружок, - ухватил он за плечо пробегавшего мимо мальчишку лет десяти. - Хочешь заработать монетку?

Питер пошарил в кармане и достал серебряный гульден - меньше не нашлось, но экономить он и не собирался.

- Хочу! - прищурился мальчик и даже одернул короткий сюртучок, показывая, что вполне достоин такой значительной награды. Его бледное личико выражало готовность выполнить любое поручение хмурого длинноволосого господина.

- Тогда беги к дому Виллема Ритцеля и передай его дочери Анне, что приехал Питер. Она поймет. Передай, что я буду ждать её на городской площади в галантерейной лавке. Нет, лучше в аптеке, за столиком у окна.

Мальчик нерешительно почесал покрытый бледными веснушками нос.

- Анну? - переспросил он. - Анну Ритцель?

- Да! - Питер нетерпеливо притопнул башмаком из толстой кожи.

- Это невозможно, господин. В доме Виллема Ритцеля больше нет его дочери Анны.

- Как нет?

Он пытался понять, что кроется за этими словами. Анна уехала? Или вышла замуж? В последнее верить не хотелось - девушка обещала ждать его возвращения, клялась, что любит только его, Питера. И вот…

- Нет, господин. Анна Ритцель умерла больше года назад. Теперь её дом на городском кладбище.

Мальчик смотрел на него глазами цвета весеннего неба. В них не было ни сочувствия, ни волнения, только сожаление об упущенной возможности заработать.

- На городском кладбище… - повторил звонкий голосок.

***

К трем часам ночи Нюшины глаза обычно уставали настолько, что продолжать работу становилось невозможно и приходилось ложиться спать.

Она сохранила файл, выключила ноутбук и, прихватив недоеденное яблоко, отправилась принимать душ.

Дом спал. Огромный особняк её отца, так и не ставший ей родным - за исключением её собственной комнаты и, пожалуй, оранжереи. Да и как могут стать родными такие хоромы для девчонки, которая до пятнадцати лет и не знала, что у неё, оказывается, есть родной отец?

Она поморщилась и отгрызла кусок от уже покрывшегося ржавым налетом яблочного бока. Сразу же вспомнилось: «Яблоки очень полезны для здоровья своим железом и витаминами». Эта сакральная истина произносилась тягучим голосом бабы Насти. Ну, с витаминами понятно, а вот железо её всегда интриговало - для чего оно нужно самой обычной девочке? Наверное, для крепости мускулов - чтобы давать отпор драчливым мальчишкам во дворе.

Хорошо бы сейчас вернуться в раннее утро той, доотцовской жизни, выбежать под солнечные лучи, разбрызгивая лужи резиновыми сапогами, купить в магазине на углу «нарезной» батон и литровый пакет молока, а потом - на целый день - свободна. Можно поехать на пляж, можно заработать немного денег расклейкой рекламы, а можно сидеть у Ритки и шить из тряпья наряды куклам. Иногда из старых платьев Риткиной мамы удавалось и себе выкроить юбчонку или кофточку. И это считалось не «с чужого плеча», это было можно.

После душа, завернувшись в халат, она вернулась к себе.

В очередной раз подумала, что надо бы выбросить подаренные мачехой духи. А ещё лучше - отдать кому-нибудь из девчонок в институте. Наверняка будут в восторге. Да, надо сделать это поскорее - приторный запах просачивался даже сквозь притертую пробку и неприятным чужаком блуждал в её неприкосновенном мире. Или ей это казалось?

Конечно, казалось.

Она уснула не сразу - ещё некоторое время читала, постепенно теряя нить сюжета, переставая понимать значение слов и перетекая куда-то в иной мир.

Гнедой жеребец резко всхрапнул и встал на дабы, норовя сбросить распластавшуюся на его спине хрупкую девчоночью фигурку. Но всадница, натянув недоуздок и прижавшись щекой к стриженой гриве, сумела удержаться, и в момент, когда конь уже опускал передние ноги, ловким ударом пяток послала его в галоп.

Она скакала по мелководью излучины реки, звонко смеялась, и солнце брызгами рассыпалось под лошадиными копытами.

Это был сон.

Нюша поежилась под одеялом, которое кололось даже через пододеяльник, проснулась и поняла, что уже наступило утро. За окном шумел дождь, было хорошо видно, как вздрагивают под ударами капель тополиные листья. Пахло мокрой зеленью и землей. На цыпочках она подбежала к окну и остановилась, прижавшись лбом к стеклу. Унылый серый двор, покосившиеся качели и бетонные плитки вокруг цветников с петушками и маргаритками. Драный резиновый мяч в луже. Неинтересно.

Сонечка и Ритка ещё спали. Соня разметалась по кровати, и блаженно улыбалась во сне. Ритка, наоборот, закуталась в одеяло с головой, и только остренький носик торчал наружу.

Большая лысая кукла, сидевшая на стуле у противоположной стены, таращилась на Нюшу ярко-голубыми глазами. Зябко поведя лопатками под ситцевой ночнушкой, она вернулась в тепло постели и решила, что уже не уснет. Но лежать с закрытыми глазами, слушать стук капель по подоконнику и принюхиваться к запаху макаронной запеканки, потянувшемуся из-под двери, было удивительно приятно. Улыбаться, вспоминая сон, снова погружаться в радость солнечных брызг, в летящий навстречу теплый ветер.

Разбудила её Сонечка, уже застелившая свою кровать и собиравшаяся чистить зубы. Она стащила с Нюши одеяло и потребовала присоединиться к ней. А Ритка уже умчалась, привычно роняя на ходу то пасту, то полотенце.

Дождь ещё не прекратился, но капли падали совсем редко, и их медленная чечетка была отчетливо слышна в приглушенных звуках просыпающегося Дома.

Завтрак прошел, как обычно – Мостов ныл, выклянчивая у тети Дуси вторую добавку, младшая Лялька опрокинула на себя компот, а Вася и Рыжик, пинаясь под столом, спорили о том, кто круче – Брюс Ли или Джеки Чан. И сумрачное утро за окном не могло испортить тихую радость оттого, что сегодня ещё до обеда у неё начнется новая и совершенно счастливая жизнь. Она задумчиво выловила со дна стакана две разваренные абрикосины, выплюнула косточки и улыбнулась.

Так, улыбаясь, она и открыла глаза.

Это тоже был сон.

За окном дождя не было, а уже вовсю светило солнце. И нужно было вставать и отправляться сдавать курсовой, который она сделала ещё позавчера.

Разбудил её стук.

- Анна, - послышался из-за двери голос отца. Он всегда называл её Анной, считая имя Нюша деревенским. - Анна, я бы хотел до отъезда поговорить с тобой.

Она вылезла из-под невесомо-пухлого одеяла и зевнула. Потом надела желтый сарафан и спустилась в столовую. Мачехи и Ирмы не было - они ещё спали.

Часы показывали половину восьмого.

Отец сидел за большим овальным столом и завтракал в одиночестве. Когда Нюша вошла, он как раз с глубоким вздохом отставил в сторону блюдечко из-под тертой моркови, которую обязан был есть каждое утро. Горничная Варя внесла маленький сотейник со шкварчащим омлетом. Вот так - и волки сыты, то бишь морковка съедена, и овцы целы - пока мачеха не проснулась, можно согрешить и съесть вредный омлет с беконом и грибами.

- Мне кофе и йогурт, пожалуйста, - попросила Нюша.

- Есть ещё горячие творожные пончики, - сообщила Варя. - С апельсиновым джемом.

Но пончиков не хотелось. Самым обидным в её взрослении оказалось то, что те вкусности, которые казались счастьем, когда она жила в детском доме и у бабы Насти, почему-то перестали радовать. К одежде она всегда относилась довольно равнодушно, а вот полакомиться любила. Когда-то любила.

- Ты опять допоздна занималась? - в голосе отца звучала искренняя забота и беспокойство. - Малыш, от тебя одни глаза остались. Разве так можно?

- Ничего, сессию сдам и отосплюсь, - беззаботно отмахнулась она. - Ты надолго уезжаешь?

- Пока точно не знаю. Недели на две. И вот что… Раз уж ты не хочешь ездить в студию к Серафимову, я договорился с ним иначе. Сможешь позировать ему по часу в день в нашей оранжерее?

Нюша едва не подавилась йогуртом.

- Папа…

- Анна, я редко прошу тебя о чем-либо.

- Хорошо, - вздохнула девушка. - Но только по одному часу в день. Мне ещё к экзаменам готовиться.

- Будешь позировать с учебником, - улыбнулся отец и встал из-за стола.

Её до сих пор восхищало и пугало то, что у неё такой отец - большой, сильный, красивый. И молодой. Игорю Глебовичу Тропинину было всего сорок лет. И оба они, и отец и дочь, за четыре года так и не смогли привыкнуть к мысли, что они есть друг у друга.

- Мне пора.

Он наклонился и чмокнул Нюшу в щеку.

- Поедешь со мной или позже?

- Позже, - вздохнула она. - Мне на кафедру к одиннадцати.

Когда стихли звуки шагов, она вздохнула. Нелепая идея отца иметь в доме портреты всех членов семьи, и непременно кисти Петра Серафимова, не вызывала у неё энтузиазма. Этот художник казался ей модным снобом. Пусть и не бесталанным, но циничным и пустоватым. Во всяком случае, уже готовые портреты мачехи и Ирмы, повешенные в библиотеке, были лишь холодными, хорошо декорированными оболочками. Жизни в них не ощущалось ни на грош. Странно, что отец этого не замечает.

Или замечает?

Но раз хочет, пусть, ей не жалко. В сущности, это пустяк. Серафимов пишет портрет за месяц, максимум за два, хотя портрет Игоря Глебовича Тропинина и за полгода все ещё не закончен. Наверное, потому что отцу удавалось ездить в студию к художнику не каждый день.

Послышался топот, в столовую влетела Ирма. Она, как всегда, куда-то опаздывала, торопилась, обжигалась чаем с молоком, давилась творогом. Нюша ничего не имела против сестры, но близких отношений между ними не было и в помине - обычное соседство.

Отставив чашку, она пожелала приятного аппетита и отправилась к себе - нужно было распечатать пояснительную записку и упаковать её вместе с чертежами в скоросшиватель.

День обещал быть самым обычным.

***

В гостиницу Питер вернулся словно в полусне. Лег ничком на кровать и пролежал так до позднего вечера.

Потом встал и долго сидел, не зажигая лампу.

В то, что на этом свете больше не увидит светловолосую белокожую девушку с прозрачными серо-голубыми глазами, поверить он не мог. Проехать столько стран и городов, работать почти без сна, нанося на холсты мазок за мазком - лица взрослых, детей, стариков, соглашаясь писать портреты некрасивых плоскогрудых девиц и оплывших бюргеров… И все только ради того, чтобы однажды вернуться в этот городок с кошельком, туг набитым золотом, купить дом с садом, повесить в саду качели. Там, под деревьями играли бы дети, таская за лапы толстого рыжего щенка, а Анна смеялась бы своим чудесным, похожим на звон колокольчика смехом.

Ничего этого не будет.

Рассвет застал его около окна. В молочном тумане таяла картина сада с играющими детьми, тонул смех любимой, пропадал он сам.

Чтобы остановить это медленное поглощение, Питер подошел к сложенному мольберту и раскрыл его. Там, под фанерной крышкой было несколько подрамников с чистыми, загрунтованными впрок холстами и один - с пейзажем. Его художник прислонил к стене и стал пристально разглядывать. Не кудрявые зеленые деревья и неширокую реку со старой пристанью, а девушку в полосатом платье, сидящую возле воды на перевернутой лодке.

Вспомнился тот самый день, когда он решил написать эту картину.

Вообще-то, состоятельный торговец Виллем Ритцель заказал молодому живописцу портрет своей старшей дочери Анны, и портрет этот был уже почти готов. Он и сейчас, наверное, где-то там, смотрит со стены в доме с зашторенными окнами. В уголках губ девушки блуждает легкая улыбка, а глаза почему-то печальны. Неужели она знала, предчувствовала, что придется так рано уйти?

Нет, Анна всегда была веселой и жизнерадостной. И танцевать любила…

Тогда они пришли на берег реки посмотреть на закат. И он сказал, что хотел бы… хотел бы нарисовать её именно такую, с забранными под белый чепец волосами, в легком платье в бело-синюю полоску. Вообще-то он хотел совсем другого - поцеловать Анну и никогда с ней не расставаться, но и сам понимал, что Виллем Ритцель не отдаст руку дочери нищему.

Так что когда и портрет, и картина с лодкой и рекой были закончены, он попросил Анну только об одном - дать ему два-три года, на то, чтобы заработать денег.

Она ответила «да» и они поцеловались - в первый и последний раз. Наутро Питер уехал.

***

Нюша не думала, что этот час, который она теперь была обязана проводить в оранжерее, сидя в плетеномкресле, превратится в настоящую пытку.

Портретист Серафимов оказался не только циником, но и весьма неприятным в общении человеком. Хотя какое это общение - пара сказанных при знакомстве фраз, а затем она превратилась для него в нечто вроде умерщвленной с помощью эфира бабочки. И не в редкий экзотический экземпляр, а в обычную бесцветную моль. Он смотрел на неё ленивым снисходительным взглядом и одновременно наносил на холст вначале рисунок углем, затем подмалевок - мазок за мазком.

С таким непревзойденным равнодушием рисуют натюрморты, составленные из гипсового конуса и шара.

Часы, зачем-то повешенные на стене оранжереи, показывали, сколько минут мучений ей ещё осталось.

Петр Серафимов был хорош собой. Именно так - бывают мужчины, о которых иначе не скажешь. Обычно это брюнеты с выразительными темными глазами, снисходительным разрезом губ, смуглой кожей и широкими сильными плечами. Они прекрасно знают, какое впечатление производят и убеждены, что любая девица кинется в их постель, достаточно лишь подмигнуть.

И только они решают, кому стоит подмигнуть, а кто должен только мечтать об этом.

Анна Тропинина относилась ко второй категории, и это ей дали понять сразу. Ей было бы на это глубоко плевать, если бы не этот постоянно обшаривающий её лицо и фигуру взгляд. И откровенно читаемая в нем мысль: «Как бы покрасивее изобразить это пустое место?»

Чуть позже Нюша научилась абстрагироваться - брала с собой не учебник, а книгу - детектив.

Во второй раз Серафимов заговорил с ней после четвертого или пятого сеанса. Он спросил:

- Ваш отец обмолвился, что собирает полотна Харламова. Нельзя ли на них взглянуть?

- Можно, конечно, - пожала плечами девушка. - Они в библиотеке. Я вас провожу.

Она до сих пор не понимала, зачем отец, приступая несколько лет назад к постройке дома, захотел иметь такое большое помещение для книг. Наверное, у него, сына учительницы и инженера, аристократичность была связана именно с такими интерьерами в викторианском стиле - с высокими шкафами, бронзовыми лампами и темным паркетом.

Картины появились позже. Вначале - небольшой эскиз Юона, купленный на каком-то благотворительном аукционе. Эскиз был ученическим и выглядел на стене сиротливо и довольно убого.

Но именно после этого Игорь Тропинин решил, что неплохо бы собрать настоящую коллекцию художественных произведений. Хотя бы для выгодного вложения капитала. Подошел он к вопросу, как обычно, опираясь исключительно на собственный вкус и точный расчет. Поэтому вначале он решил, что это будет именно русский художник, желательно девятнадцатого века и пейзажист. А затем, после нескольких консультаций с искусствоведами, остановился на Саврасове и Харламове. Имя Саврасова было слишком известным, так что приобрести его полотна было сложно, а вот Харламов только начинал приобретать славу.

Нюша особых чувств к пейзажной живописи не испытывала, но картины Ивана Харламова ей понравились - была в них особая прозрачность и даже чувственность. Особенно в первых пяти полотнах, которые отец купил на аукционе. Потом привезли ещё три, а потом сразу восемь. Размером от довольно больших, примерно метр двадцать на восемьдесят до совсем маленьких, меньше листа формата А3.

И три картины Саврасова, приобретенные через крупный антикварный салон. Итого, девятнадцать.

Нюша уже решила для себя, что если в доме случится пожар, то первое, что она постарается вынести, будет именно Харламов. Несмотря ни на какую страховку.

Она вынесет «Старицу».

Войдя в библиотеку, девушка не подошла к картине, ждала, пока Серафимов по очереди рассматривал все полотна. И ощутила легкий укол ревности, когда он остановился перед этим небольшим пейзажем. Не просто остановился, он рассматривал его под разными углами, а потом, спросив разрешения, снял со стены и поднес к окну. В косо падающих лучах солнца картина вдруг как-то потускнела, словно подернулась флером.

- Странно, - пробормотал художник. - Кто атрибутировал?

Нюша в ответ пожала плечами. Она даже не помнила, когда именно отец купил этот пейзаж. Кажется, он был в последней партии - один из трех. Она очаровалась им не сразу, просто однажды присмотрелась и словно погрузилась в этот пахнущий речной тиной и подгнившим деревом мир.

- Наверное, экспертизу делали в салоне, - подумав, решила она. - Перед продажей.

- Интересно… - Серафимов протянул это так, что она невольно насторожилась. - Очень интересно. Но я - не специалист.

- С картиной что-то не так? - насторожилась Нюша.

- Не знаю, но мне кажется, что часть полотна записана позже. Посмотрите, фактура краски немного отличается.

Он повернул холст, и в лучах света девушка тоже увидела разницу - более гладкая лессировка и даже небольшое утолщение красочного слоя. При обычном освещении под слоем лака это было незаметно, и только если вот так покрутить и присмотреться…

- И что это значит?

Задавать вопросы, стоя вот так, близко к нему было сложно, и Нюша старалась, чтобы её голос звучал равнодушно.

- Все, что угодно. От ничего - просто Харламов мог переписать не понравившийся ему передний план - до того, что это вовсе не Харламов, и под этим пятном скрыто то, что изобличает подделку. Но чтобы дать ответ на этот вопрос, нужно, чтобы картину посмотрели специалисты.

- Они сотрут отсюда краски?! - испугалась девушка.

- Совсем не обязательно, - он снисходительно усмехнулся. - Есть такая штука, как рентгеновский аппарат. Вначале картину просто просветят, глянут, что там. Если хотите, могу посоветовать неплохого реставратора. Или лучше дождаться возвращения Игоря Глебовича?

Нюша уловила в его словах пренебрежение: папенькина дочка, которая не может принять решение самостоятельно.

- Это необязательно, - сухо ответила она. - Мне бы хотелось, чтобы картину посмотрели как можно скорее.

- Тогда я попрошу Гриценко связаться с вами, - пародируя её сухость, процедил художник. А на сегодня разрешите откланяться.

Когда он ушел, девушка ещё долго стояла, держа в руках довольно увесистую раму. Вблизи пейзаж терял своё очарование, становился плоским и мертвым. И перевернутая лодка на переднем плане превращалась всего лишь в серо-рыжие полосы, и вода теряла таинственную глубину. С обратной стороны холст и вовсе выглядел жухлым и потрепанным, как и положено старой вещи.

Нюша решительно вернула картину на место и пошла к себе. Нужно было заниматься, но сосредоточиться она не могла.

Странно, что отец не звонит. Мобильный телефон отключен, но так он делал и раньше, когда ездил на важные встречи. Но тогда он включал его хотя бы поздно вечером. Мачеха сказала, что у него есть причины не давать возможность определить, где он сейчас.

Ничего, он скоро вернется.

Жутковато ощущать себя связанной в этом мире всего лишь с одним человеком, но она привыкла. Вначале была баба Настя, потом отец. Будет и кто-то ещё, потом, позже. Или не будет - как получится. Год назад отец намекал ей на брак с Никитой Разумовым, сыном своего партнера. Но Никита ей не нравился совершенно - на уме у него были только дорогие машины и ночные клубы. Типичный мальчик-мажор, которому с «синим чулком», как называли Нюшу за глаза в компании таких же «мажоров» и поговорить не о чем.

Она вздохнула и, открыв графическую программу, принялась рисовать - почти бездумно создавая эфемерные образы и тут же стирая их. Или оставляя.

Спустя несколько минут на экране монитора серебристая фигура с острыми крыльями плыла по золотому небу.

Нет, не то. Слишком банально.