Две недели свободы.

Я никогда не боялся врачей. Ну, в смысле, как все нормальные люди, побаивался, конечно, но без паники. Раз в полгода проходил обследование — галочку поставить, совесть успокоить. Работа у меня сидячая, за компьютером, здоровье само себя не проконтролирует. Тем более после сорока.

В тот день всё было как обычно. Поликлиника, очередь, запах хлорки и валерьянки, вечно недовольная тётка в регистратуре. Я сидел на жёстком стуле, листал новости в телефоне, ждал, когда вызовут. Думал о том, что надо бы машину на техосмотр отогнать, и что зарплату задерживают, и что соседка опять скандалила из-за того, что я пакеты с мусором не вовремя выношу.

Жизнь — она такая, серая и обычная.

— Соболев Виктор Павлович? — выглянула медсестра. — Заходите.

Я зашёл. Кабинет как кабинет, стол, кушетка, плакат «Строение человека» на стене. Врач — пожилой мужчина в очках, с усталым лицом — сидел и смотрел в какие-то бумаги. Я присел на стул напротив.

— Ну что, доктор? — спросил я бодро. — Всё в порядке? Можно жить дальше?

Он поднял на меня глаза. И я сразу понял — что-то не так. Взгляд у него был... как у человека, который сейчас скажет то, после чего жизнь разделится на «до» и «после».

— Виктор Павлович, — начал он тихо. — У меня для вас... неутешительные новости.

— Какие? — спросил я, и голос мой дрогнул.

— Рак крови. Лейкоз, острая форма. Мы, конечно, можем попробовать терапию, но... — он вздохнул. — Шансов мало. Очень мало. Я бы сказал, максимум два-три месяца.

Я замер.

— К-как два месяца? — переспросил я, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Как так? Мне вчера только сорок стукнуло! Сорок лет, понимаете? Я ещё даже не жил толком! Не может быть!

— К сожалению, может, — врач развёл руками. — Анализы точные, перепроверяли несколько раз. Мне очень жаль.

— Не может быть... — повторил я, и в глазах у меня потемнело.

Последнее, что я помню — как наклонился вперёд, пытаясь опереться на стол, и провалился в чёрную пустоту.

Очнулся я от того, что в лицо плеснули водой.

Я дёрнулся, закашлялся, открыл глаза. Надо мной стоял тот же врач, с графином в руках. Медсестра за его спиной испуганно крестилась.

— Очухались? — спросил доктор. — Ну и слава богу. А то напугали вы нас.

Я сел на кушетке, вытер лицо рукавом. В голове шумело, но мысли прояснялись.

Два месяца. Два чёртовых месяца.

И вдруг меня пробило. Не страх, не отчаяние — а что-то другое. Странное, дикое, освобождающее.

Я улыбнулся.

Сначала тихо, потом шире, потом во весь рот. Доктор с медсестрой переглянулись.

— Вы как? — осторожно спросил врач. — Может, успокоительное?

— Не надо, — сказал я и встал. — Всё в порядке. Всё просто отлично.

Я вышел из кабинета, прошёл по коридору, спустился по лестнице. Навстречу попадались люди, но я их не видел. Я думал.

Два месяца. Восемь недель. Пятьдесят шесть дней.

Что я могу успеть? Ничего глобального — денег нет, связей нет. Но есть кое-что другое. Есть люди, которые всю жизнь отравляли мне существование. Соседи, коллеги, случайные прохожие. Все те, кто бесил, раздражал, выводил из себя.

Раньше я терпел. Улыбался, проглатывал, делал вид, что всё нормально. Потому что так надо, потому что приличия, потому что «что люди скажут».

А теперь — какая разница? Что они мне сделают? Убьют? Так я и сам скоро.

Я вышел из поликлиники и вдохнул полной грудью. Солнце светило, птички пели, жизнь была прекрасна.

И тут я увидел её.

На скамейке у входа сидела Клавдия Ивановна, моя соседка с четвёртого этажа. Та ещё зараза, я вам скажу. Ей лет шестьдесят, вечно недовольная, вечно лезет не в своё дело. То я мусор не так вынес, то машину не там поставил, то по ночам музыку слушаю (я вообще не слушаю, это у неё телевизор орёт до утра). В общем, классическая «бабка на лавочке».

Увидев меня, она оживилась. Глазки забегали, рот скривился в ехидной улыбочке.

— О, явился! — пропела она. — А чего это ты такой радостный? Из психушки, что ли, выпустили?

Я остановился. Посмотрел на неё. И вдруг понял — вот он, момент истины.

— Знаете что, Клавдия Ивановна? — сказал я спокойно. — Вы знаете, кто вы такая?

— Чего? — опешила она.

— Вы, — я сделал паузу, — овца тупая. Вот кто.

У неё челюсть отвисла. Глаза стали квадратными.

— Ч-что?!

— Овца, говорю. Тупая. Которая всю жизнь сидит на этой лавке и отравляет людям существование. Довольны? Теперь можете бежать жаловаться.

Я развернулся и пошёл. А она так и осталась сидеть, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. Я даже оглянуться успел — она чуть не врезалась в столб, когда пыталась встать и что-то крикнуть мне вслед.

— Ах ты!.. Да я!.. Да ты у меня!.. — донеслось до меня.

Я засмеялся. Впервые за много лет — искренне, громко, от души.

Дальше — больше.

Я шёл по улице и чувствовал себя заново родившимся. Воздух вкусный, небо голубое, люди... ну, люди как люди. Но некоторые — особенные.

Например, та женщина с чихуахуа. Я её лет пять знаю, живёт в соседнем доме. Собачка у неё — мелкая, противная, вечно тявкает. Особенно ночью. Особенно под моими окнами. Я раз пять жаловаться ходил — бесполезно. «Это же ребёночек, он просто играет!»

И вот я вижу — она идёт навстречу, чихуахуа на поводке трясётся, как осиновый лист. Я подошёл, присел на корточки перед собачкой. Женщина замерла, не понимая, что происходит.

— Здорово, мелкий, — сказал я ласково. — А кто это у нас такой хороший? А кто это у нас такой пушистый?

Собака замерла. Женщина растерянно улыбнулась — видимо, решила, что я наконец-то подобрел.

И тут я поднял глаза на хозяйку.

— А вы, мадам, — сказал я вежливо, — если ваша собака ещё раз ночью заорёт, я из неё шаурму сделаю. Лично. Своими руками. Усёк?

Женщина побелела. Собака, кажется, тоже. Я встал, отряхнул колени и пошёл дальше.

— Ах ты!.. Да я!.. Да мы в полицию!.. — неслось мне вслед.

— Обратитесь! — крикнул я, не оборачиваясь.

За следующие два дня я сделал то, о чём мечтал последние лет десять.

Я высказал всё.

Соседям сверху, которые делали ремонт три года и долбили с утра до ночи — сказал, что они долбодятлы. Бабке снизу, которая до четырёх утра смотрела телевизор на полную громкость — объяснил, что её «Поле чудес» слышно даже в космосе, и что космонавты уже жалуются. Мужику из тридцать пятой, который вечно ставил машину на моё место — просто нацарапал ключом на капоте «не паркуйся, козёл». Он, конечно, не узнал, что это я, но мне было приятно.

Я разбил окно в магазине, где меня обсчитали на прошлой неделе. Я пнул чужой забор, который мне всегда не нравился. Я написал на стене поликлиники «здесь работают мудаки» — крупно, красной краской.

И мне было всё равно.

Я ходил по городу и улыбался. Люди шарахались, кто-то крутил пальцем у виска, кто-то звонил в полицию. А я смеялся и шёл дальше.

У меня не было жены. Не было детей. Только я и моя злость, которую я копил двадцать лет.

На вторую ночь я сидел на подоконнике, пил пиво и смотрел на улицу. Луна светила ярко, где-то лаяла собака (та самая, чихуахуа — уже небось боится), и настроение было... странное. Пустое, но лёгкое.

Я думал о том, что осталось каких-то два месяца. Что можно было бы съездить на море, например. Или в горы. Или просто... да что угодно. Но вместо этого я бегаю по городу и ору на бабулек.

Впрочем, мне нравилось.

Я задремал на подоконнике, а проснулся от шума.

Сначала подумал — телевизор у соседки. Потом прислушался — нет, не телевизор. Голоса. Много голосов. Крики, ругань, звон стекла.

Я выглянул в окно и обомлел.

Под моим домом стояла толпа. Человек пятьдесят, не меньше. С факелами, с палками, с вилами наперевес. Я узнавал их — соседи, магазинные продавцы, та женщина с чихуахуа, Клавдия Ивановна, мужик с поцарапанным капотом. Они кричали, размахивали руками, тыкали пальцами в мои окна.

— Выходи, гад! — орали. — Мы тебе покажем!

— Стекло разбил? Ах ты!

— Собачку мою обидел? Убью!

— Забор сломал! Козёл!

Я смотрел на это и чувствовал, как моя эйфория начинает сползать куда-то вниз. В живот, в пятки, в пол.

— Эй, ты! — заорал кто-то. — Спускайся, если мужик!

Я не знал, что делать. Сидеть и ждать? Вылезать в окно? Звонить в полицию? Но полиция, скорее всего, встанет на их сторону — я же реально натворил дел.

И тут толпа расступилась. К подъезду подошёл человек в белом халате.

Я присмотрелся. Это был тот самый врач. Из поликлиники.

Он поднял руку, и толпа притихла.

— Виктор Павлович! — крикнул он, глядя на моё окно. — Спуститесь! Есть разговор!

Я замер. Сердце колотилось где-то в горле.

— Спускайтесь, не бойтесь! — повторил он. — Я должен вам кое-что сказать!

Я открыл окно. Высунулся наружу.

— Что ещё? — крикнул я. — Мало мне?

— Виктор Павлович, — сказал врач. — Я должен извиниться. Ваш диагноз... он ложный. Я перепутал анализы. С другим пациентом. У вас всё в порядке. Здоровы вы. Жить будете.

У меня подкосились ноги.

— Ч-чего? — переспросил я.

— Здоровы вы, — повторил врач. — Простите, ради бога. Ошибка вышла.

Я сполз по стене. Сел на пол. Посмотрел на толпу. Посмотрел на факелы. Посмотрел на разбитые окна, на сломанный забор вдалеке, на перепуганную чихуахуа.

— Ах да, — добавил врач. — И ещё. Ущерб вы нанесли примерно на два миллиона. Ну, там заборы, окна, машины... это уже ваши проблемы, как-то так. Сами разбирайтесь.

Он развернулся и пошёл прочь. Толпа зашумела, задвигалась, начала подступать к подъезду.

А я сидел на полу, смотрел в одну точку и не мог пошевелиться.

Моя тупая улыбка исчезла навсегда.