Две правды

Бар в центре Киева

Я сижу в такси на заднем сидении, чтобы не привлекать внимание. Машина еле ползет через пробки центра Киева. За окном — Софиевская, узкая, как коридор коммуналки из моего детства, с ее старыми домами, контрастирующими с современными зданиями. Вечер тёплый, апрельский, но война может напомнить о себе в любой момент сиреной воздушной тревоги или внезапным ударом баллистики. Это теперь наша жизнь, которую я не выбирал. Я просто принял ее как данность.

Такси тормозит у бара, вылезаю, поправляя не стесняющие движений повседневные широкие джинсы и толстовку. Я здесь в первый раз, потому и приехал раньше. Нужно провести рекогносцировку. Осторожность никогда не бывает лишней. Но похоже, местная публика не сильно беспокоится. Ведь Макс, зараза, выбрал пафосный бар. Он тянется к тому, что блестит, как его коллекция зажигалок.

Колокольчик двери звенит. Этот бар — как декорация к фильму о богатых и дерзких. Пахнет кожей, деревом и деньгами. Стены «под кирпич», латунные лампы льющие мягкий свет, стойка с бутылками как витрина с бриллиантами. Бармен, в жилетке, полирует бокалы с видом философа, который знает ответ на главный вопрос жизни. За столиками — публика: пара бизнесменов в костюмах, тётка с укладкой а-ля Мадонна 80-х, иностранец пытающийся вникнуть в меню, будто оно на марсианском. В колонках — атмосферно Hans Zimmer, «Time» из «Inception», только в лаунж-обработке. Ритм цепляет, как пульс. Идеально для тех, кто хочет казаться глубже, чем есть. Но Макс настаивал, что мне его новость именно здесь зайдет.

Занимаю столик у окна, чтобы видеть оба выхода и улицу — старая привычка, ещё с техникума, когда от рэкетиров бегали. Сажусь, скольжу взглядом по меню. Виски, ром, коктейли с названиями, будто их пьяный копирайтер выдумывал. Но я не по вискарю, заказываю «Арарат 20» — сухой, как мои будни, но с характером. Бармен кивает, типа зачёт, и через пару минут ставит бокал с темно — янтарной жидкостью. Это выдержанный, зрелый коньяк, утонченный и медитативный, настраивающий на сложность и глубину. Потому что чувствую: ситуация требует именно такого подхода.

Я не пью сразу, кручу бокал в руке, смотрю, как жидкость играет со светом, стекая со стенок. Это мой ритуал — дать напитку «подышать», а себе — собраться с мыслями.

Макс опаздывает, это его стиль. А потом влетает, будто закрыл сделку на миллиард. Пятьдесят лет, выглядит на сорок с копейками: следит за собой, а в нулевые — мы с ним крутили тайцзи и ушу. Развёлся тогда же, клялся, что брак — это клетка, а он — птица вольная. Потом воевал, пошел на повышение, и устроился через знакомых «подальше от начальства и поближе к кухне». Чем дальше — тем реже мы общались, ведь он теперь часть системы. А вдруг ему завтра прикажут таких как я отлавливать?

Но в этот раз по телефону что-то в его голосе было… Другим. Сказал: «Джон, есть новость — отвал башки! Но не по мобиле. Приезжай в бар на Софиевской, хочу чтоб ты это вживую услышал». Я согласился, хотя такие места — не моё. Но Макс — друг, а друзья — как ушу: даже если долго не практикуешь — душа помнит.

Сижу, потягиваю коньяк. Сладость и терпкость в балансе. Гадаю, что за новость. Макс не из тех, кто зовёт ради фигни. Он как-то мечтал открыть свой зал. Или опять втрескался по уши и влип в историю? У него талант цеплять тех, кто клянется в любви, но оставляет с дырой в кармане и в сердце. Но тогда он бы не сиял так по телефону. Может, новая должность? Или наследство? Или… да чёрт его знает.

Смотрю в окно. По Софиевской идут парочки до 25. Этим можно ходить спокойно. Тётенька тащит пакеты из «Сильпо» явно не на себя одну, парень на самокате чуть не сбивает бабульку, что наверняка еще Сталина помнит. У него ещё время есть, может всё устаканится… Город живёт, несмотря ни на что.

Теплый свет отражается в янтарной жидкости. Но моё внимание привлекает женщина с вьющимися светлыми волосами. Её обтягивающее черное платье-мини с длинными рукавами и высоким воротником привлекает не только мой взгляд, но и мужчин напротив. Черные колготки и высокие черные сапоги на шпильке запредельной длины завершает образ. Элегантной уверенной походкой, с легкой полуулыбкой она проходит мимо них, будто зная, что на нее смотрят. Но это ее совершенно не смущает. «Женщина без возраста». По ней нельзя сказать, сколько ей лет. Яркая и уверенная, она излучает энергетику силы с ноткой игривости. Комфортно чувствует себя в своем теле и гордится собой. Черный цвет добавляет стройности, хотя куда уж больше, загадочности и элегантности. А цепочка и браслеты подчеркивают утонченность. А в ее глазах что-то живое, страстное… О чём лучше вообще не думать.

Я делаю глоток, продолжаю смотреть на нее, зная, что ответа не будет. Именно это делает момент особенным. Равно как и то, что она мне кого-то напоминает из прошлого, с его обилием нереализованных возможностей. Как же ее звали? Инга? Инна?.. Необычное имя крутится в сознании, но не всплывает. Мозг будто зажевал пленку. Она садится в машину, и я теряю ее из виду.

Отмахиваюсь, но осадок остаётся — как будто она хотела мне что-то сказать. Или я ей? Да и вряд ли она разглядела обычного мужика в толстовке за стеклом бара. Но почему у меня чувство, что я ошибся когда-то? А она могла бы сейчас сидеть рядом со мной и пить этот прекрасный коньяк? Почему я лишь наблюдаю? Я не задаю себе этих вопросов. На них слишком больно искать ответы. А пока я думаю — окно возможностей всегда закрывается.

Что бы сказал о ней старина Морган? Не видел его с тех пор как он вел меня через ту чехарду с Фанни и Мишель. Жизнь вроде начала устаканиваться. После Парадайза 2013-го одна часть меня перестала залипать на балерин. А другая — пытается понять, кто я. Писатель? Дизайнер? Или просто тот, кто слишком много рефлексирует?

Проверяю часы — Макс должен вот-вот ввалиться. Я откидываюсь на спинку стула, закрываю глаза на секунду. Чувствую ритм музыки. Я знаю: этот вечер — не просто посиделки, а очередной поворот на пути.

И тут он влетает. Макс. Костюм тёмно-синий, фиолетовый галстук, как вызов всем серым будням. Жмёт мне руку, будто хочет выжать сок, и садится с видом хозяина этого бара, да и всей Софиевской заодно. Улыбка — как у кота, который слопал канарейку. Щелчком пальцев подзывает официанта, заказывает «Макаллан 18» — дорого, как его понты, но с душой. Да тут не просто новость, а что-то эпичное! Приносят, он крутит бокал, как я пять минут назад, но с видом, будто это он изобрёл виски.

— Ну, Джон, готов? — говорит, и глаза блестят, как у пацана перед приключением.

— Давай, не томи, — я делаю глоток, готовясь к чему угодно. — Что за бомба?

Он ухмыляется, делает паузу, как актёр перед монологом.

— Женился я, Джон. Недавно.

Я чуть бокал не роняю. Последнее время мы отдалились, и не удивительно что он меня на свадьбу не приглашал. Но как? Макс? Женат? Этот чувак, который пол жизни меня убеждал, что брак — это ловушка? Но это ещё не всё. Когда он говорит, на ком — челюсть моя улетает под стол.

— Балерина. На десятку моложе, разведена, без детей, преподает танцы.

Твою. Ж. Мать. Имя не называет, но я уже представляю: грация, пучок, глаза, которые видят тебя насквозь.

Я пытаюсь переварить:

— Серьёзно, Макс? Как ты такую красавицу выхватил? За ней же олигархи с «Геликами» бегали, а мы с тобой в сравнении — нищеброды, не?

Он ржёт, откидывается на стуле.

— Всегда мечтал о балерине, Джон. А секс у нас — просто огонь, без шуток.

Я закатываю глаза:

— Ну так тем более не должно было ничего выйти! Ты бы придал этой истории важность, мозги бы закипели, накосячил бы, и она б тебя кинула. Логично же?

— Не, — качает головой, как сенсей, который знает секрет вселенной. — С мужиками сейчас напряг, сам понимаешь, война… — Делает паузу с осознанием собственной ценности. — Я спецом её не искал. Познакомились здесь, в этом баре. Потому я тебя сюда и вытащил, чтоб ты «проникся». Чисто случайно ее встретил, она с подругами была. Но когда понял, кто она… Сделал вид что вообще никого не ищу.

— В смысле? — недоумеваю.

— Покажу на примере. Тебе какая тачка нравится?

Я моргаю:

— БМВ. Но чувак, это тут причём?

— Слушай, — он наклоняется ближе, глаза горят. — Представь: есть у тебя бабла, но впритык. Хочешь «бэху». А там стоят ауди, фолькс, мерс, и она, БМВ. Продавцы каждый свою нахваливает, а ты между ними. Твои действия?

Я вхожу в образ, смеюсь, вспоминая, как мы в ролевки по молодости играли:

— Залипну возле «бехи», буду слюни пускать. Утрирую, конечно, ушу и меня чему-то научило!

Он слегка хлопает по столу.

— Ответ неверный! Я возле каждой тачки залипал, кроме «бехи»! Продавцы уже на грани, а я всё хожу, то рулевая расшатана, то карбюратор течет. Не новая же тачка, с пробегом! Но главное — не в залоге и без прицепа. — Подмигивает, хлопает по плечу.

Я киваю:

— И че дальше?

— Хозяин «бехи» ко мне, с ехидцей: «А мою на тест-драйв слабо взять?» А я такой: «А чё б и нет?» Катаем. Я в шоке, но виду не подаю. Он мне: «Вот тут супер, не то что у тех, а тут зацени!» А я: «Ну… хм, удобно…» — и сам тихо кайфую. А потом спокойно так, будто не мечта сбылась, а обычный поход за пивом: «Лады, беру.». И все счастливы. — Макс ржёт, отпивает виски.

— А врать зачем? — Удивляюсь. — Нравится — так и скажи.

— Ты с дуба рухнул? Иначе б продавец, почуяв мой интерес, такую бы цену зарядил — что без штанов бы остался!

Ржет. И я смеюсь, но в голове крутится: Макс, который раньше рефлексировал, как я, залипал на каждом шагу, взял и сделал. А я ищу смысл за окном. Так что, его правда теперь — брать, что хочешь, не усложняя? А моя — ждать, сомневаться, искать смысл? Да уж. Две правды.

Я делаю глоток, карамель и сухофрукты цепляют, как та богиня в черном. Макс сидит напротив, фиолетовый галстук слегка съехал, но мой друг всё равно как с обложки GQ. Его «Макаллан» в бокале почти не тронут — он больше кайфует от рассказа.

— Ну, продолжай, — подначиваю. — Как ты с этой своей «бехой» живёшь? Престиж не жмёт?

Он ухмыляется, будто я спросил что-то очевидное:

— Не так чтоб вообще без проблем. Спина у неё после травмы, к массажистам бегала. Ну, я ж сам массажист. Теперь не бегает, я её правлю. Но она ж не простая, гордая: «Я сильная, не хочу быть должна». А я ей: «Слушай, у меня с детства растяжка хреновая. Ушу не вправило, может, у вас, танцоров, какие техники есть? Давай баш на баш: ты меня тянешь, я тебя правлю!».

Ну да, мы с Максом самые деревянные в группе были. Высокие удары и прочие «хвосты дракона» были не про нас. Я представляю, как Макс, с его медвежьей грацией, пытается тянуть шпагаты под её надзором. Я прыснул:

— И что, сработало?

— Ещё как! — Поднимает руки как фокусник. — Теперь я такую акробатику вытворяю, будто мне снова 20. А она рядом свои па крутит. Вместе занимаемся, милота полная. Утром в ее зале пока пустой, или на природе. Она — балет, я — ушу. Как инь и ян, брат.

Я качаю головой, но внутри что-то щёлкает. Они не просто пара. А как мой крестный с его женой. Два пазла, которые вдруг сложились. Один случай на миллион. Макс, который раньше от каждой неудачи нырял в рефлексию, теперь живёт, как будто у него девять жизней. А я всё стремлюсь просчитать сто ходов вперед. А когда считать задалбываюсь — кидаю все нахрен, а то башка трещит. Делаю глоток, чтобы прогнать эту мысль, но она липнет, как джаз из колонок.

— Слушай, — говорю, изображая скептика, — Это чистый Сунь Цзы, без базара! Победа победой, но чувства-то хоть настоящие?

Макс смотрит на меня, как сенсей на ученика, который не догоняет.

— Да, Джон, настоящие. Полный космос.

«А что, так можно было, Морган?» — мысленно обращаюсь в небо.

Но небо молчит.

Я, конечно, привык, что мои мечты у других сбываются. Как тот сюжет, что придумаю и вижу его через 8 лет в кино. Обидно. Досадно. Но я ж с режиссером не друзья с детства! Можно списать на общее информационное поле. Но когда мои мечты сбываются так близко? Это чисто прикол такой, да? Какова вероятность? И че теперь делать? Друга — хвалить. О себе — молчать. И побырику разбегаться. Он не только меня по жизни переиграл, но и по личке. Главное реноме своё не утратить. Ведь кому я без него нужен? Но он хоть сам понимает, во что ввязался?

Я готовлю контрольный:

— Но это же был не ты, Макс! Я тебя помню: от каждой юбки дрожал, и ко мне за советами бегал, будто я «командный психолог». — Мы ж с тобой два ссыкуна были, только ты с чувствами, а я со своим рацио. Упадет твоя маска, дашь слабину — ты ж не терминатор. Каков план Б?

Он отпивает «Макаллан», смотрит куда-то в сторону, потом улыбается, как человек, который всё для себя решил.

— В том и дело, что «были». Потому что это было удобно: На жалость надавил — своё получил. Война же — все в человеке меняет. Плевать на план Б. Хоть перед концом возьму от жизни всё.

Его слова — как дружеская оплеуха. А ведь реально: Сколько нам осталось активной жизни, если статистике верить? Его правда теперь — ловить момент! Моя — копаться в моменте, пока не улетит. Но че за нахрен? Войной решил на меня надавить?

— Не думаю что война может изменить. Просто покажет тебя с еще одной стороны. Нельзя вылить из этого бокала воду, потому что в нём — коньяк! — Тычу пальцем в свой бокал. — Если в тебе не было смелости — то и война не поможет. А если война в тебе ее открыла — так она в тебе всегда была. Просто повода ее использовать у тебя не было.

Макс наклоняется ближе, будто делится секретом:

—Умеешь ты подлизать! Может, смелым я и был всегда. Но раз мы друзья — и в тебе это есть! Почему не вижу? В деталях ты конечно прав. Но в общем — не прав! Ты отрицаешь возможность развития. А вся твоя «осторожность» — как формы без спарринга. Красиво, но не работает.

Внутри что-то ёкнуло. Он бьёт в больной мозоль, и это бесит.

— «Подлизать?» — Ты прямо рентген. Ок, тогда не обессудь, если и я на новый уровень правды выйду. Я не против развития, я за предопределенность. Если в тебе смелости хоть на грамм — то развить ее можно. Но если ее не было никогда — то что ни делай — не будет ее. Ты свою «беху» дождался. Но не сидеть же мне теперь из-за тебя на двух стульях!

Макс ржёт, хлопает меня по плечу.

— Вот это тебе и жить не даёт, фатализм твой! А-ха! Ты ж у нас давно остепенившийся. Человек семейный. Хотя скучаю по блеску в твоих глазах, как тогда, в нулевые. Ты искал, верил что встретишь, сомневался, но — жил! — Он поднимает бокал, чокается с моим. — Но ты свою — сам выбрал.

Я киваю. Коньяк уже тёплый, как этот вечер, но в груди холодок.

— Я не мечту выбирал, а реальность… Так ты, выходит, теперь прототип для моего рассказа «Балерина и дикобраз»?

Макс оживился:

— Как же! Помню я твои истории. Только после них почему-то повеситься хотелось. Ты ж вроде с писательством завязал? Хочу понять, что поменялось. Чё за повесть? Дай глянуть?

Он что, потестить меня пригласил? Кидаю ссылку. Он в телефоне открывает. Пауза длилась минут десять. Сидим, пьём молча. Глаза Макса по телефону бегают как сканнер, он у нас мастер скорочтения. Начало — детально, середина — выборочно, конец — снова вдумчиво.

Макс сияет:

— Круто ты тему нашу уловил! Хоть и без великов. В тебе что-то от шамана всегда было. Но вот в деталях — я не твой прототип. Потому что твой Санёк все просрал. Елена — сама толком не разобралась в себе. Но это норм, женщина никогда не знает, чего хочет. Так он должен был ей помочь понять, что он — тот самый мужик и есть, что ей нужен. А не страдальца строить. Любить надо любовь в себе, а не себя в любви. А пацан в это дело вообще зря влез. Хотя твой творческий замысел я понял, он твое альтер эго… — Макс прожег меня своим взглядом — Ты не меня, ты себя писал. И нихрена в тебе не изменилось. Потому сегодня я скажу всё, что о тебе думаю, и не обижайся.

Делаю паузу, смотрю в окно. Нет смысла оправдываться. Я не воюю за проигранные позиции.

— А ведь и правда, для Саши важнее было, как он в этой истории выглядит, чем что потом с Леной будет.

Макс сбросил маску балагура, и на полном серьёзе:

— Вот ты со своей «стратегией игрока» — чего добился? Пятнадцать лет без страсти. Пять лет без секса. Это что, жизнь? И скажи, что он тебе не нужен, после твоих рассказов о «марафонах»!

Я честно на прямые вопросы отвечал, коротко, без деталей, не переходя в оправдания или обвинения. Теперь выгребаю, но внутри как током шарахнуло. Он бьёт по больному, и знает это! 15 лет назад я выбрал покой, чтобы не сгореть в очередной авантюре! Делаю глоток, чтобы выиграть секунду.

— Тебе повезло, Макс, и я за тебя реально рад. Но твой случай — исключение. Всю жизнь мечту искать — можно и подходящего человека упустить. Лучшее — враг хорошего. А жизнь — рулетка. Надо знать, когда встать из-за стола. Я встал пятнадцать лет назад. И как потом оказалось, это мне в прямом смысле жизнь спасло. А у всего своя цена. Страсти и секса нет? А ты спросил, что у меня вместо этого есть? Может, для меня это — важнее?

Макс смотрит на меня, будто я сказал, что ушу — это просто зарядка. Но я хочу расставить все точки:

— А благодаря мне — ты в своё время глупостей не наделал. Помнишь, как бегал ко мне за советами? Если б не я — дождался бы ты свою балерину?

Он отпивает «Макаллан», ставит бокал с тихим стуком.

— Да мне похрену, что у тебя есть, если главного нет! Мы живые люди, не роботы. И природой крепко повязаны, лучше б ты это принял. Ученик превосходит учителя. Я тебя превзошел, и извиняться не буду. Но ты своим «неуспехом» нашу дружбу обесцениваешь.

Своим «обесцениваешь» он всю мою жизнь зачеркнул. Качаю головой:

— Помнишь как мы в детстве гонялись за теми же игрушками, лишь узнав, что такая есть у другого? Это было забавно, но мы давно не дети. Да, когда-то и я хотел балерину. Но мало ли, кто чего хочет! «Вспомнила бабка, как девкой была!».

Макс сказал, как отрезал:

Ты не просто хотел. Ты мечтал, Джон. Много лет мечтал. Но потом мечту свою — предал.

Конечно, теперь все, кто от слова своего отступил, у тебя предатели. Ну, погоди:

- Мир стал черно — белым? Но для чего ты это копаешь? Чтобы что? Ты поделился. Я одобряю. Понять как это важно? Так я понял! Но я вижу счастливую случайность. И я очень хочу чтоб она тебя не покинула! Ты ж сам сказал: Случайно познакомились.

Макс молчит секунду, потом ржёт — будто его осенило.

— Ты всё тот же. К словам цепляешься, метафоры, философия, будто жизнь — твоя личная шахматная доска. Да похрену мне, на ком ты женат… Хотя нет. Не похрену. Потому что я хочу вчетвером собраться, на природу выехать, сесть на плед, разлить по бокалам, и чтобы твоя так же искренне обнимала тебя, как меня — моя! Потому что знаю: Ты этого достоин. Но знаешь что? Кто не играет — не выигрывает.

Где-то далеко звучит клаксон. Бар наполняется чужим смехом, а у нас — пауза, будто воздух стал плотнее. Слова Макса цепляют, как заноза. Он прав, чёрт возьми, но и я прав! Его правда — кинуться в омут, взять своё, даже если потом ответка прилетит. Моя — держать дистанцию, чтобы не разбиться.

Макс поднимает свой бокал, чокается с моим, но без тоста — просто смотрит, как будто ждёт, что я скажу.

— Может, и так. — Говорю наконец, глядя в окно, где Софиевская тонет в вечерних огнях. — Дома меня ждёт человек, который не задает вопросов. Но это меня устраивает больше, чем я готов признать.

Коньяк в бокале уже на донышке, во рту — последние ноты, привкус дуба и табака. Атмосфера в баре будто сгущается, или это я накручиваю? Не хочу я этого разговора.

А Макс готов покорять мир — он смотрит на меня с лёгкой насмешкой.

— И это все? Признал мою правоту? Просто сдался? Это я с таким занудой столько лет общаюсь? Если б я так рассуждал — к балерине бы близко не подошёл! Ты просто в себя не веришь, вот и всё.

Он намеренно меня задевает? А, ну да… Война, будь она неладна. Теперь ему адреналин подавай? Хочет правду матку? Получит. Только не я это начал.

— Верю — не верю? Что за детская игра? А как проверишь? Вера не измеряется. Ни в километрах, ни в килограммах, ни в долларах. Толку сказать что я в себя верю — а потом облажаться. Лучше ничего не сказать — и молча сделать. Я люблю цифры сравнивать, чтобы сразу понятно было, кто прав, а кто нет. Потому что у меня, кроме правоты этой, уже давно ничего нет. Ты же не знал, кто она, когда знакомился! Знакомство можно сравнить со стартапом. Только три процента стартапов — успешны. Но твой — взлетел.

Делаю паузу на глоток.

— Я бы, на твоём месте, поблагодарил Бога, случай, или во что ты теперь веришь. И благодарно помянул те девяносто семь процентов, что оказались в глубокой заднице, чтобы ты свой джекпот сорвал. Ты не думал, что количество балерин на квадратный километр ограничено? И если бы такая была моя — тебе бы сто пудов не досталось?

Макс смотрит на меня, как будто я только что плюнул в его «Макаллан».

— Вот только не надо про эту твою хрень: «Подвиги одних — следствие разгильдяйства других». «Нельзя дать всем всё, потому что всех — много, а всего — мало». Меня всегда тошнило от этого дерьма! — Макс приставил указательный палец к моему лицу, как пистолет. — Я хочу, чтоб ты не просто согласился, а понял, осознал: ты свою жизнь — просрал! И вместо того, чтобы взять жопу в кулак, намотать на него сопли и сделать — требуешь за это уважения. Это смешно и жалко! Любой из моих побратимов тебе бы рыло разбил за нытье! Если ты вчера родился, поясню: мир изменился. Теперь в нем снова право сильного. Девяносто семь процентов — слабаки, а три процента — альфы. Но мы — альфы, не потому, что вы — слабаки. А потому, что вас на место поставили, и сами всего добились!

Я качаю головой. Альфы, слабаки — он что, «National Geographic» насмотрелся? Нет, это он до сих пор наши совместные прочтения О. Новосёлова «Женщина. Учебник для мужчин» забыть не может. Вот где собака порылась! Ладно, ок.

— Ну спасибо, что меня в слабаки записал. — Смеюсь — Хотя мне насрать, кем меня считают. Потому что когда караван разворачивают — последний верблюд становится первым. Зачем напрягаться?.. Это я виноват, что тебе за этологию рассказал. Она мне приговор вынесла, но многое объяснила, почему у меня не выходит с теми, кого люблю. Мне хреново от этого было, с тобой поделился. Но вопрос не сформулировал: Где здесь лажа? А подал за чистую монету, потому что меня это устраивало. Кто ж знал, что ты потом на войну побежишь доказывать, что ты — альфа? Но как я понял — альфы таковы, потому что такими их создала природа. Ты своей генетикой управлять не можешь! А работаешь с тем, что дано. Я могу сколько угодно махать мечом, писать сонеты, крутить формы. Но если биология не «искрит» — что ни делай, балерины мне не видать. И вот от этой безысходности я чуть сам не вешался, когда тебя из депресняка вытаскивал. Но что-то не помню, чтоб я тебе кидал за это предъявы.

Я на войне не был, и в нашей партии остается все меньше хороших ходов. Он уже всех поделил на «их», тех кто «был там», и остальных, кто отсиживался. Но говорить этого вслух нельзя. Отпиваю, смотрю ему в глаза.

— Общество настоящую силу маргинализирует, чтоб балерин не уводили. — смеюсь, пытаясь разрядить напряжение. А ты этим воспользовался, взял и увёл ее из-под носа «сферического чувака с „геликом“ в вакууме»! Честно? Так ему и надо! Но чего ты от меня хочешь?

Макс молчит секунду, потом улыбается — не насмешливо, а как будто увидел во мне что-то, чего я сам не замечаю.

—Да. Это меняет. Но ты не должен был углы сглаживать, а должен меня за барки взять, и сказать: Убью нахрен, еще раз такое услышу! А теперь валим вместе искать балерину! Потому что так поступает друг.

Выдыхает, постукивая пальцами по столу:

— Я сам принял этологию. Но ты принял, что ты «не альфа» и стать им невозможно. А я — решил им стать. И война мне помогла. И я хочу, чтоб мой друг жил, а не существовал! Любовь — это все. А как влюбленный ты не выглядишь. И не говори что 15 лет чувства в привычку превращают, и прочую хрень. Но мы с тобой больше не равные.

Его слова — как удар в солнечное сплетение. Но теперь улыбаться моя очередь:

— Так значит, дело в ожиданиях? И меня просто не примут в твоём кругу? Ожидал одного, а друг оказался «не такой»? А с кем ты тогда дружил, со мной, или с ожиданиями? С кем из нас пил пиво, говорил по душам, ходил на занятия? Кому зад подтирать если инвалидом стану клялся, хотя я за язык не тянул? Ты разберись с этим. И то что ты пошел воевать — не делает тебя правым абсолютно во всём. Но даже если я скажу: «был не прав, великий гуру, научи» — думаешь, поменять отношение достаточно? В 20 я бы ещё подумал. Сейчас мне жизни не хватит все переиграть.

Я откидываюсь на стуле, кручу бокал, но коньяк уже не спасает. Его правда — бороться, даже если шансов ноль. Моя — отступать, чтобы выжить, даже если шанс реален. Но я здесь борюсь уже не за правду, а за право быть собой. Я устал доказывать, что заслуживаю жить на своих условиях. Даже если мои условия — это «существование».

Фиолетовый галстук Макса теперь болтается, как флаг после шторма, но глаза горят, как у того, который знает, за что воюет. Заказали ещё по бокалу. Разговор наш — уже не спарринг, а бой без правил. Басы в колонках бьют в грудь, как эхо войны. Бар вокруг будто сжимается, или это я уже на грани? Давно бы встал и ушел в закат. Но держит необходимость быть правым. Выходит, я боец, еще и какой. Но с другой стороны — разве это — месилово за жизнь в грязной траншее? Это так, разговорчики. Но мы как два камикадзе, несемся лоб в лоб. И пусть я скорее себе пущу пулю, чем окажусь в окопе, здесь я на своём поле. И я не сверну. Хочет — пусть уходит. Но это будет его выбор. И он будет с ним жить, когда «власть поменяется», а не я.

Но Макс смотрит на меня, как сенсей на тупого ученика.

— А саблезубому тигру похрен, сколько у тебя лет осталось. Ты или выживаешь, или умираешь. Не важно война, любовь, проекты твои, которые ты так и не реализовал. Я вообще не догоняю, в чём твоя проблема?! Ты шанса в 3% испугался? Один к 33 м? В соседней роте один побратим жив остался, и взвод противника 3 дня держал! А учителя забыл? «Если с четырьмя справишься, то и с сотней разберешься, лишь бы выносливости хватило». Я тебя на спаррингах видел. И с тобой стоял. Ты не Брюс Ли. Но продать свою жизнь подороже сможешь. А то, что я сегодня слышу — дерьмо собачье. Что с тобой не так?

Я развожу руками, но внутри как будто нож повернули. Спарринги, ушу, те времена, когда мы были молодыми и верили, что можем всё — да, я был там. Но сейчас пора спасать эту беседу.

— Окей, Макс. Вернемся с чего начали. Такая женщина рядом — как мишень на твоей спине. Ты готов оглядываться каждый день в поисках конкурентов? Я — нет. — Делаю паузу, голос становится тише. — Победа? Это шаг к следующей битве. Каждый рано или поздно доходит до предела. Поэтому для меня главное — не проиграть.

Макс смотрит на меня, как будто я только что отказался от боя, который он уже выиграл.

— Вот потому, Джон, ты не живёшь, а существуешь. Надеешься, что твои «шаманские боги» оценят твою жертву? Хрен там! Потому что не боги, а ты за себя отвечаешь. Каждый достоин своей мечты. Умри — но добейся! А не от ТЦК под юбкой прячься. Заберут — пройди через это, как я! — Сжимает кулаки. — Но выживи, вернись и возьми своё! Не за политику, а чтобы доказать себе, что ты не дерьмо ссыкливое! По-новому бы задышал! А если смерть — так это лучше, чем твоя жизнь. И что ты всё «Я, я»! Головка от ***! Хочешь стоять рядом с нормальными, чтоб за тебя вписались — докажи что достоин!

Я молчу. Он говорит о войне, о боли, о том, что пережил, и я знаю, что он прав. Он похоронил себя, но воскрес и взял своё. А я ищу двери, которых, может, и нет. Горький вкус во рту — не от коньяка. Две правды, и моя сейчас кажется такой хрупкой, что хочется разбить этот чёртов бокал. Но что это изменит?

— А кто у меня был, кроме меня? Твоё участие в войне — твой выбор. Я в него не лезу, но и при любой власти выжить могу. Я в 91 м заснул под одним флагом, а проснулся под другим. Почему тогда — так можно было, а сейчас — нельзя? Ты тут жив и балерину тр*хаешь. А герои — в посадках лежат. Ты не со мной про «докажи» спорь. Ты с мёртвыми поспорь.

Басы в колонках напоминают, что я ещё жив. Бар вокруг — как декорация, а настоящий бой — здесь, за нашим столом. Но видимо, мой аргумент тоже попал в точку.

Макс качает головой, и уже равнодушно:

— С тобой спорить бесполезно. Прав ты или нет — выкручивался мастерски. Окей, каждый победил. Ты на своём поле, я на своём. Но я не догоняю, где ты берёшь силы, чтобы столько лет это в себе держать и ничего не делать. Как ты без страсти живёшь?

Я качаю головой, сам не веря, что это говорю. Смеюсь, но смех горький.

— Без страсти? Может, и так. Где беру? А в этом и беру. В невысказанности. В незавершенности. А дай мне мечту — так я быстро всё брошу, и превращусь в конченого потребителя. Может, с ней мои силы бы выросли. Но это как красивое кино. Я ж сам сюжеты пишу. И будь я автором — по закону жанра герой вроде меня, просто обязан после этого все потерять. Это как никогда больше сотки баксов в руке не держать — и вдруг лям выхватить. Обычно люди теряют голову и плохо кончают. А кто сказал, что я не обычный? И вот, зная это, я как бы говорю: «Создатель, я могу пойти этим путём, и ты классно пошутил, дав мне большие амбиции. Но я знаю, где оступлюсь. На первом же повороте, где надо будет быть сильным, а я выберу быть умным. Где надо будет рискнуть — а я начну считать проценты. Но ведь это Ты дал мне эти мозги, не так ли?»

Макс пытается разглядеть, где тут правда, а где я опять выкручиваюсь. Я продолжаю:

— Этот бой — не с тобой. А с тем, как этот мир устроен. В этом мире женщина — трофей. А вместо единения всем миром во имя покорения космоса — бесконечные воины. Чтобы такую женщину удержать, ее оргазма по переписке мало! Нужны другие природные данные. У меня их нет.

Макс молчит, отпивает. Его взгляд — что-то вроде удивления.

— Оргазм по переписке?! Я думал, что всё о тебе знаю! Но даже я так не умею. И никто из моих! Такая женщина? Она была балерина? Да я бы после такого к ней прилетел бы через час! А что сделал ты? Небось думал, что потом кому скажешь? Не мир тебя бракует, ты сам. И откуда ты знаешь о замысле Создателя? Богом себя возомнил? Реально? Чтобы знать замысел Бога, надо быть Богом, не меньше. По закону жанра? Может, это по закону твоего жанра? А с реальностью работать не пробовал? Да, можно по морде получить. Можно и сдохнуть. Зато честно. Но счастье не блюде не приносят, за него воевать надо! Глотки рвать! Выгрызать зубами!!! — Макс медленно, но сильно хватает меня за толстовку, но отпускает — А все эти «высшие материи» в загробном мире толкать будешь. Только я Библию тоже читал, а там про зарытые таланты написано. Так вот ты — мастер их зарывать. Но это не подвиг, Джон. Это трусость. И лень обычная.

Я наконец вспомнил женщину, которую мне напомнила незнакомка в черном. Но какая теперь разница, кем она была? Столько лет прошло… Лень? Трусость? Я знаю, что он прав — но только наполовину.

— А что мне предлагают? Сдохнуть за очередную склоку мелких самолюбий? Ты себе доказывал. А в моём мире доказывать бесполезно, потому что всегда есть кто-то сильнее. И с чего ты взял, что ее минутная слабость в переписке — это та самая любовь настоящая, ради которой мне стоит стабильность разрушить, а не просто игра? Мы даже не виделись ни разу. Но я тогда на мели был. Стыдно мне было! И теперь, по твоей логике, я должен послать женщину, которая пятнадцать лет мне спину прикрывала, пусть и без страсти, только потому, что мне в полтос бес в ребро и балерин захотелось? Эволюционная гонка? А тебе было б приятно, если б с тобой так обошлись? Твои подвиги — круто, Макс, но как тебе цена, которую за них другие платят?

Макс смотрит на меня, будто давно уже выдохнул то, что я тут рассказываю.

— Так значит, и в твоей жизни был шанс… — Макс выпивает залпом бокал. — Так это нормально, Джон! Эволюция безжалостна! Сейчас ты зависишь от женщины, а она должна — от тебя! Не дала секса? Не пыталась удержать? Не спросила чем ты жив сегодня? В топку! Не прошла! Если б наши пращуры как ты жили — мы б вымерли нахрен! Выжили, потому что у каждого нормального мужика в каждом порту жена! А слабаков к нормальным женщинам мы не подпускаем, чтоб вы им мозг вот так не выносили.

Его правда — как джунгли, где выживает сильнейший, а моя — в том что человек давно вышел из пещеры. И пока прекратить эти бессмысленные войны.

— Да, страсти нет, но я знал, на что шёл! Зато в активе — отсутствие полоскания мозгов: «Ты не богат, не успешен, не добился, и стоит у тебя не столько раз».

Макс хмыкает, отпивает.

— Это стагнация, а не жизнь! Женщина должна вдохновлять, а не потворствовать твоей слабости! Критика — тоже вдохновение.

— А кто её жандармом надо мной поставил? — огрызаюсь я. — Или женщина сама по себе не человек, выбор свой делать не может, и ее роль только «вдохновлять»? А секс? Сегодня стоит, завтра — болеешь. Если от секса зависит — налево пойдёт. А у меня гарантия: не пойдёт! Потому что секс ей вообще нафиг не впился! Не интересуется моими рассказами? Зато диверсии в тылу не устраивает. Думаешь, я такую специально искал? Да таких вообще не бывает! Редкость почище твоей балерины! Она свою женственность зарыла, чтобы человеком остаться! А твоя — она ж и поддеть может, и спровоцировать, и манипулировать. Так ведь?

Макс кивает, как само собой разумеющееся.

— Так она ж любя, чтоб я лучше стал! Но я не парюсь. Моя самоценность от её мнения не зависит.

—Да потому, что она зависит от мнения твоих побратимов! Ты теперь в их системе координат, Макс! И ты ничем не лучше меня, потому что моя самоценность зависит от того, кто ко мне ближе. В детстве меня за болячки мочили всем классом, и я не командный игрок. Последняя любовь показала, что все мои усилия — смех и дерьмо собачье. И когда так раз за разом — начинаешь задаваться вопросом: а на хрена напрягаться? И когда я это принял — всё у меня наладилось. Без страсти. Но с уверенностью, что в трудный момент ножа в спину не будет.

Макс смотрит на меня, глаза прищурены.

— Это не по злобе, Джон, это игра природы! А ты слишком близко принимаешь, уязвленный ты наш. Амбиции — как у Вейдера! Вот был бы ты у власти — с таким гонором и чувством справедливости уже б половину коррупционеров отправил на фронт, а половину пострелял по законам военного времени. И войну б уже выиграли!

Мой смех выходит, как кашель. Качаю головой.

— Чтобы в президенты вылезти, нужна стрессоустойчивость и ушлость, которой у меня нет. Быть президентом Украины?! Издавна здесь — кровавые земли! То Австро-Венгрия, то Россия, то Речь Посполитая! Естественные рубежи расположены неудобно. Удержать — нереально! Близко принимаю — ты прав. Но что я ещё видел после своих унижений? Вот мне под каждым кустом вражина и мерещится.

Макс смотрит на меня, будто я на краю пропасти, но ещё могу шагнуть назад. Он ставит бокал, как будто хочет пробить последнюю стену.

— Значит, бытие определяет сознание? А всё, что нам про силу духа талдычат — это данность, а не работа над собой? Вот сейчас приму твою позицию — и пойду к своей. Только на хрен я ей такой нужен буду? Она благодаря упорству всего добилась. А ты своим упорством всё, что в тебе было, похоронил. Зачем? Чтобы слишком много не достигнуть и не страшно было терять?

Его слова — как пуля, что пробивает насквозь. Мой смех жжет, как дешевый коньяк. Но гулять так гулять!

— И тут ты прав. Но кто тебя копаться в мозгах научил? Страсть порождает болезненную привязанность. А вдруг я импотентом стал? Вешаться? Отношения на сексе заканчиваются, когда заканчивается секс. А я в неё всю жизнь вложил. И куда мне потом? На свалку истории?

— Легко отделаться хочешь? Сцепить зубы и идти дальше, с мыслью, что не сдался!

— Но вокруг тебя есть те, кто это оценит! Побратимы скажут: «Молодец, мужик, превозмог!» А меня и заметить некому. Не потому что я хреновый, а потому что так жил! У меня и друзей-то, кроме тебя, не осталось. Майдан, политика, ковид, война… А теперь выясняется, что от вакцин куча побочек, а нас обязывали их колоть, с работы увольняли! Даже в парках гулять не разрешали. А оказалось, надо было ровно наоборот! И кто после этого был прав? Они или я, что всё это бизнес? Вот потому, когда все налево — мне направо. Когда говорят «превозмогай» — я спрашиваю: Что мне с этого? Принимать? А зачем тебе принимать мою позицию? Ты ж у нас альфа, живи своей! Ты спросил — я ответил. Я к тебе с этим дерьмом не лез.

Макс молчит, смотрит на меня, будто видит утопающего, что всё ещё держится за обломки. В его взгляде — не осуждение, а что-то вроде боли.

— Ты не просто направо идешь, ты от себя бежишь. Ты застрял. И пока не решишь, за что биться — будешь сидеть в этой заднице. Когда Майдан начался, ты даже на зарядку выходить не хотел. Чтоб не упрекнули, что люди там за свободу умирают, а ты в парке палочкой машешь. А мог бы и пойти. Не за «кулявлоба», а друзей поддержать. Человек не выживает один! Куда стая — туда и ты! Вот закон выживания! А от борьбы стай никуда не денешься! Но вместе — и умирать не страшно. А в одиночку — страшно жить. Хочешь или нет — тебе придется выбрать сторону!

Я качаю головой, сжимаю пустой бокал.

— А я не чувствовал ущемления свободы, Макс. Мне на майдане делать было нечего. Студентов менты побили? Так они не мои близкие. Сами туда полезли. И лично мне — не ясно, за идею или за двести гривен. Друзей? Они мне: «Москаляку на гиляку!» А я им в ответ: «Это война!» А ее исход предугадать не трудно, если хоть раз глобус видел. Друзья меня посылали. Зато теперь все счастливы: двадцать процентов страны потеряно, экономика разрушена, энергосистема на ладан дышит, а Россия и всеобщую мобилизацию не начинала, и военного положения не объявляла. Даже границы открыты. Война четвёртый год на нашей территории, и из-за хреновой организации Украина воюет хуже, чем в начале! Города десятками слито по одной схеме: подрезают фланги, потом выдавливают. За это время обезьяна бы научилась!

В глазах Макса наконец блеснуло понимание, похоже ему это тоже не по душе.

— А ты пошёл бы и показал, как надо, умник!

Я откидываюсь на стуле.

— Издеваешься? Умный — это тот, кто первым «задачу 200» получает! Вот я всё детство с картой и карандашом из-за астмы провёл. Со мной в игры играть боялись, потому что на карте мог любого разгромить. Но закинь меня такого в окоп — кто меня там слушать будет? Да и кто я такой, чтоб указывать? Астматиков в военное училище не берут. А потом ты мне про зарытый талант расскажешь.

Макс говорит жестко, с надеждой:

— Ты не просто умный. Ты тот, кто мог бы что-то изменить, если б не боялся. А ты сидишь и ждёшь, пока мир тебе пропуск выдаст. Потому что в коллективе «тебя любимого» — уже нет! Там ты должен на коллектив работать! Таких уважают, берегут и они — выживают! И если видишь, что командир порет херню, должен по-тихому ему объяснить, чтоб он свой престиж не терял. Ты в своей школе потому и по рылу получал, что держался сам по себе, когда другие херню пороли. И не дорабатывал на благо коллектива. А вдруг ты и был его совестью?

Вот это он загнул!

— Прикольный ты, макс! За это тебя и люблю. «Я ваш ум, честь и совесть!» Ха! Это теоретически. А практически — очередной выскочка, которому всё равно наваляют, лишь бы повод был! Объяснить? А потом свои же и прижмут: «А чё это ты с командиром на короткой ноге? Чтоб в тылу отсидеться?» Я что, не знаю как коллектив работает? За идиота меня держишь? А где был коллектив, когда меня на глазах трёх классов показательно метелили? Стояли и ржали? Отца у меня не было, мама: «Воюй со всеми», но у самой проблем куча. Бабушка: «Уходи от конфликта», а у неё жизнь спокойная. Вот и я выбрал жизнь спокойную. И полвека так прожил. И всё было б хорошо, если б не ты со своей балериной.

Он смотрит на меня, как будто я — последнее, что держит его в прошлом.

—Дааа… Вот вроде умный, здоровый мужик. Не урод. Ты жопой к миру повернулся. Потому что ссыкотно. А ты лицом повернись! Да получи пару раз! Только так узнаешь как коллектив работает. А я что, не получал? Я в армии первый месяц сорок раз дрался. За место, за шмот, за жрачку, за бк вовремя. Если б ты понял, что от этого твоя жизнь зависит — быстро бы поумнел.

— Ну раз тебе так легче — Вы герои, я ссыкло. — Вопрос исчерпан?

В его взгляде — разочарование.

— Будь ты в моей части — пристрелил бы. Больше не появляйся в моей жизни. Я тянусь за лучшими. А ты меня назад тянешь. Нравится под юбками сидеть? — Без меня.

Я чувствую, как внутри всё рушится. Последний друг минус. Но не в первый раз.

— Так зассал, выходит, ты? Сбежать от «неуспешного» друга, после того, как он тебе сопли вытирал — тоже мне подвиг. Но — если ты так решил — давай хоть по-человечески попрощаемся. По последней. За лучшие годы, что у нас были.

— Ты не мужик и не гражданин! Так и сдохнешь без балерины. Да пошел ты!

Он встаёт. Бросает официанту наличку без счёта. Но явно больше, чем нужно. Не смотрит на меня, просто уходит — уверенный, как будто сжёг все мосты.

Дверь за ним закрывается, и я остаюсь один. От напитка, славящегося своей сложностью и глубиной, остался лишь пустой бокал. Тёмная Софиевская за окном, и мысли, которые тяжелее свинца. Он принял шанс, не боясь проиграть. А я — понимаю правила игры настолько глубоко, что перестал играть. Ведь выигрыш достается не тому, кто выучил правила. А тому, кто рискнул в моменте.

Я смотрю на огни города, что сияют как звезды. И вижу, что никто не хотел зла. Макс держится за стаю, он хотел доказать мне мою силу, чтобы быть рядом с достойными. Я же хотел отстоять свое право быть любым. Чтобы в критической ситуации у меня был выбор, а не обязательство. Преданность цену имеет, когда из свободы растет.

Я существую в двух состояниях. Если цель заденет что-то внутри — я не спрячусь. Две правды, и я не знаю, как их сложить в этом мире. Но знаю точно: Никто и никогда не будет мной манипулировать. Даже самые близкие люди, как ты, Макс.

Один из киевских парков.

Вечер после ушу. Я сижу под любимой акацией, которая помнит время, когда друзья еще были рядом, а я мог ехать, куда захочу, не опасаясь блокпостов. Трава ещё хранит тепло дня, но воздух уже холодный, как мои мысли. Усталость растекается по телу, мышцы гудят, а в голове — каша из прошлого и настоящего. Рыбацкий чехол с тренировочным мечом валяется рядом, как остаток моего мира.

Друзья уходят, когда заканчиваются общие интересы. Макс… К нему я повернулся той стороной, которую требовали обстоятельства. Не потому, что я холодный засранец. Начав этот разговор, он оставил только 2 выбора: прогнись - и потеряй себя; не прогнись - и потеряй друга. Поэтому нет смысла притворяться кем — то другим.

Чтобы не дать себя использовать, я могу стать кем угодно: слабаком, ничтожеством, невидимкой. Чтобы стать для них несъедобным. Я просто хорошее кривое зеркало. Но кто я, когда в нем никто не отражается?

Усталость тянет в полудрёму, я где-то между сном и явью. И вдруг из тени деревьев выступает знакомый силуэт в белом — мой проводник, мой «Морган Фриман», как я его зову. Он появляется, когда судьба стучится в дверь. Белый костюм — чистый, как лист, на котором ещё не написана история, — контрастирует с моим прошлым. Он идёт в мою сторону, медленно и неотвратимо, как сама неизбежность.

Внутри всё напрягается — не от страха, от предвкушения. Что на этот раз?

— Он останавливается в нескольких шагах, смотрит своими глубокими глазами, где мудрость мешается с лёгкой усмешкой.

— Ты готов? — спрашивает он теплым голосом.

— Если буду полезен.

Он кивает. Во взгляде — обещание. Он снова нашёл для меня путь. Я смотрю на звёзды над парком, и чувствую, как внутри зреет новое. Две правды, два зеркала: я — скептик, который знает правила, и я — тот, кто готов их переписать.

Я встаю медленно, отряхивая пыль со старой кожанной куртки. Я смотрю вдаль, туда, где алый горизонт сливается с небом, и понимаю: война перестанет пугать, когда обретет для меня смысл.

«Морган» подходит ближе:

— Ты помог тем женщинам в Парадайз. Но ты снова их не коснулся. Ты никогда их не касаешься. Ничего — для себя?

— Я не уверен, что это имеет смысл... Теперь я готов. Что дальше?

Фриман указывает в даль:

— Твоя война.

Он поворачивается, чтобы уйти. Его белый силуэт растворяется в свете, но голос еще звучит:

— Иди. «Оно» ждет тебя.

— Надеюсь, я найду смысл... Оно? Что - оно?..

Но он исчез. Я делаю глубокий вдох, и шаг вперед звучит как удар молота о наковальню. Позади — те, кого я любил. Впереди — ничего кроме судьбы, которую делаем мы. В которой будущее еще не определено.

Я снова проваливаюсь в колодец. И меня увлекает новый портал. Я не знаю, куда он ведет. Но уверен: мне представится шанс разобраться с миром, который слишком долго нас предавал.