Две свечи

Зеркало ловит свет, но не знает сути.

Суть же горит, скрываясь в темноте.

Рылеева Д.Д.

Заря девятнадцатого века,

Словно шелк,

Ложилась на проспекты и дворцы.

И в золотом сиянье, без помех,

Звенели славы медные венцы.

Там Николай Чаров,

Средь блеска и огней,

Парил, как мотылек, в пустом балу.

Его стихи – не пламя, не ручей,

А звонкий шепот, вторящий теплу

Салонных сплетен, зависти и лести.

Он ткал узор из слов,

Воздушных, легких,

Как паутина, что не держит чести,

Но ловит взгляды, праздные, жестоких

И нежных дам. Он не искал глубин,

Его Парнас – паркет, сиянье люстр.

В нем не рождался истинный почин,

Лишь отзвук эха, словно старый куст

Шептал о том, чего и не бывало.

Он был артист, играющий свой дар,

И публика восторженно внимала

Его искусству, приняв мираж за жар.

Никто не чуял, что за блеском фраз

Скрывалась бездна, тихая, пустая.

Что не душа, а лишь его показ

Манил сердца, над истиной витая.

Он сам поверил в этот дивный сон,

Где каждый шепот – славы вечный зов.

И каждый лист, изящный, невесом,

Был лишь игрой, без трепетных основ.

Его стихи – как капли рос в рассвет,

Что исчезают с первым лучом солнца.

Они не знали мук, не знали бед,

Лишь отражали мир из чьего-то оконца.

И Чаров был звездой, но лишь на миг,

Фантом, взлелеянный поверхностным веком.

Его величие – обманчивый блик,

Рассыпанный по душам человекам,

Что сами жаждали не правды, а мечты, Окутанной туманом, ложью сладкой.

Он был распятый, но не болью, а пустым

Желаньем быть любимым, без остатка

Сжигая искру, что могла б прозреть

В нём самом то, что истинно и вечно.

Он выбрал блеск, он выбрал сладко петь,

И кануть в Лету, сам того не зная, беспечно.

А в это время, в темном закоулке,

Где ветер выл и выстужал углы,

Андрей Мианов, в тихой полумгле,

Читал свой мир, где нет ни лжи, ни мглы.

Его свеча горела не для глаз

Салонных модниц, не для гулких залов.

Она мерцала, свой храня рассказ

Для сердца, что в ночи не умолкало.

Его перо – как древний, острый клык,

Что рвал покровы, обнажая суть.

Он не искал хвалы, не ждал улик,

Лишь в слове видел истинный свой путь.

В нем жили грозы, шепот диких трав,

И боль народа, что в безмолвье чахнет.

Он не искал ни милости, ни прав,

Лишь выплеснуть то, что в душе зачахнет,

Коль не прольется на бумагу кровь

Из сердца, что трепещет без умолку.

Его стихи – не рифмы, не любовь

Показная, а вечная иголка,

Что шила ткань из душ, и кровь, и пот,

И слезы тех, кто жил и умирал.

Он не боялся правды, диких нот,

Что рвали душу, как осенний шквал.

Он не был нищ, он был богат до дна

Тем, что Чаров никогда не ведал.

Его строка – как вечная весна,

Что пробивалась сквозь толщу запретов.

Он не стремился к славе, к блеску дня,

Его сиянье – внутреннее солнце.

И пусть никто не знал его огня,

Он жег его, не стучась в чужое оконце.

Его поэзия – как горный ключ,

Что бьет из скал, холодный и правдивый.

Она была безмолвна, как Лес,

Что стоит, красив и молчалив.

Он жил один, с душой своей в плену

Мечты и правды, чистого огня.

И этот плен был радостью ему,

Неведомой для Чарова и дня,

Что звал его к поверхностям, к блеску.

Андрей был глубок, как древний колодец.

И даже если мир не знал его.

Их тропы, будто параллельные грани,

Век девятнадцатый чертил на полотне.

Один – в лучах, другой – в глубокой рани,

Один – в обмане, другой – в истине.

Чаров порой, в карете пролетая

Сквозь узкий переулок,

Мог и зреть Андрея тень,

Что, книга листая,

В толпе бесшумной исчезала впредь.

И не дрогнуло сердце у Чарова,

Не дрогнула его искусная стать.

Он видел лишь фигуру незнакомого,

Не зная, что пред ним – Небесная Рать.

А Мианов, быть может, где-то слышал

Имя Чарова, звонкое, как медь.

И улыбался горько, тихо вышел

Из мира лжи, чтоб вправду вновь узреть

Свой путь. Не было зависти в душе,

Лишь тихая, вселенская печаль.

Что истина, увы, всегда в ноже,

Что режет ложь, и рвётся в сизую даль,

Неся свой крест, без блеска и фанфар.

Затихнет век. Забудутся слова,

Что Чаров пел, изящно и безбольно.

Как осенняя, жухлая трава,

Его поэзия увянет своевольно.

Растает дым, рассеется туман,

Что славой ложной Чарова кормил.

Он был лишь призрак, хитрый обман,

Что миг сиял, потом и не светил.

И не оставит он ни следа, ни тени,

Лишь пустоту, что некогда была

Пространством, где сплетались сотни мнений

О гении, чей дар был пылью зла.

Но где-то, сквозь века, что пронесутся,

В руках потомка, жаждущего свет,

Андрея том, пророчески проснутся

Слова, несущие ему завет.

И нежным шорохом, как шелест давних рощ, Прольется истина, что Мианов нес.

Его поэзия – не быстрый дождь,

А вечный, глубокий, бездонный плёс.

Она проснется, словно в глубине

Сквозь слои почвы пробивает росток.

И скажет миру:

«Я была во мгле,

Но мой огонь ни разу не потух».

Так будет вечно. Ложь – мираж и пыль.

А Правда – камень, что стоит века.

И хоть Андрей, как в буре дикий шпиль,

Стоял один, его судьба крепка.

На вере слово, что не сгинет в тщете.

И в этом был его триумф, его строфы Бессмертие, что ярче всех наград.

Две свечи горели в девятнадцатом веке,

Одна – в лучах, другая – в темноте.

Одна погасла, другая – в человеке

Горит поныне, словно в высоте звезда,

Что светит всем, кто ищет путь,

И путь к себе, и к истине, и к слову.