Две восьмых

«Мо-на...», — тихий шелестящий голос.

Сначала появлялся шум. Плотный, как войлок, он глушил, лишал мир этой удивительной прозрачности, заполнял шерстью близкое пространство, и больше не было слышно трепетания дряхлых звезд, стеклянного перестука молодых, шороха алмазного песка в дисках планет и едва уловимого звона чистого света, который ничего не освещал, а просто проносился мимо. Теперь рядом толкалось чье-то сердце, шептала кровь, вдыхался воздух. А еще был голос. Мона ненавидела этот голос.

«Просыпайся, Мона».

«Сколько ты мне дашь? Дай мне день».

«Две восьмых».

«Пять восьмых? Ну, хотя бы три…»

«Две восьмых», — отрезал голос.

Мона сбросила одеяло, резко села и передернула плечами, прогоняя морок. В упругом солнечном луче колыхнулась потревоженная пыль. Голова была тяжелой, во рту пересохло, а глаза что-то подпирало снизу. «Две восьмых», — вспомнила Мона, и поспешно встала. Выйдя из спальни, она оказалась в полутемной прихожей, увидела зеркало, подошла и уставилась в него. Так и есть — под веками были мешки. Растрепанные волосы (прядь справа зеленая, слева фиолетовая), след от подушки на щеке и лихорадочный блеск в глазах. Где-то капало из крана.

— У них всегда что-то сломано, — проворчала Мона, а затем жалобно спросила отражение: — зовут то тебя как?

***

Через какое-то время Мона вышла из автобуса и направилась к небольшому бежевому зданию за кованой оградой. Дойдя до ворот, Мона нажала кнопку звонка. Голос из переговорного устройства спросил ее о цели визита, она объяснила, автоматический замок тихо щелкнул.

На широких ступенях, ведущих в дом, ее встретила худая пожилая женщина, она задала несколько вопросов, Мона вежливо отвечала. Наконец, женщина кивнула и пригласила следовать за ней. В просторном холле Мона сняла плащ, потом они прошли по коридору до нужной двери. «Заходите», — сказала женщина и удалилась. Мона открыла дверь.

— Привет, милая.

Девочка лет двенадцати, сидевшая за столом, заметно вздрогнула и обернулась:

— Привет… А вы кто?

Не отвечая, Мона прошла в центр комнаты и села на пол. Тогда девочка торопливо захлопнула книгу, подбежала и плюхнулась напротив. Взяв Мону ладонями за щеки, она приблизилась и заглянула ей в глаза, глубоко-глубоко, до самого дна.

— Привет, мам, — наконец сказала она и улыбнулась. — Ты на сколько?

— Час. Чуть больше, — в горле Моны шевельнулся тугой неуклюжий ком.

Девочка несильно подергала за фиолетовую прядь.

— Ну и чучело! Жалко чучело.

***

Вернувшись в квартиру, Мона заперла дверь и задержалась у зеркала в прихожей.

— Да ты не бойся, — успокоила она и провела пальцем по темному стеклу.

Не раздеваясь, прошла в гостиную, отдернула плотные шторы и посмотрела сначала на неспокойные облака, а затем вниз, на влажный черный асфальт. Потом распахнула настежь окно.

***

Когда к ней, лежащей в нелепой изломанной позе, подбежали сразу несколько человек, она была еще жива. Мона смотрела на чьи-то лаковые ботинки, — они то появлялись, то исчезали, и она злилась, когда исчезали, потому что в них красиво отражалось небо. Потом ее осторожно перевернули на спину, но она уже не видела, только слышала.

— Так это ж Николета, — донеслось до нее. — Вот дела!

«Николета, значит…» — успела подумать Мона.

***

Тихий шелестящий голос: «Мо-на...»