Двенадцать

Мне двенадцать, и меня никто не любит. Мать ушла в очередной запой. И то спит, то весело бегает по квартире. Иногда валяется голая на полу. Иногда пропадает на ночь. Утром ее находят в кустах, во дворе, в изорванной одежде и приносят домой. В доме нечего есть. Когда мама уходит в запой, она покупает дешевое кислое масло «спред», лапшу «доширак», желтоватые и плоские макароны. Это все, что мы едим с моей сестрой. Мы привыкли к маминым загулам. Мы предоставлены сами себе, мы гуляем, лазаем по подвалам, общаемся с разными людьми, и когда мама в таком состоянии, ей абсолютно на нас наплевать.

Она лежит на диване, закрыв красные глаза, и не реагирует ни на что. Если у нее есть деньги, они исчезают. Если у нее есть деньги, мы стараемся спрятать их где-нибудь, чтобы что-то осталось. Когда она приходит в себя, она может набрать всяких вкусняшек, печенье, курицу, рыбу. Иногда она бегает по Хмелям и ищет нас. Находит и приводит домой.

Мне двенадцать, и никому нет до нас дела. В школе нас дразнят бомжихами, мы одеваемся в болоньевые куртки и спортивные штаны. Одеваемся ужасно, в то, что мама дает. Однако другие девочки не сильно лучше нас выглядит. Основной состав класса — бедные из неполных семей. Их родителей не назвать богатыми. Они тоже не особо наряжены — в старых кофтах, свитерах, джинсах, но бомжихи почему-то мы. Травят нас постоянно. Мы еще и близняшки, что вызывает дополнительное внимание. «Ха-ха-ха, как смешно!! Одинаковые, как куклы в магазине!! Их же перепутать можно!» Настя плачет, закрывая большие круглые глаза, а я замыкаюсь, я тихая.

Мы жаловались маме, и она, когда была трезвой, ходила даже в школу разбираться с этим на родительское собрание, с учителями и родителями, но на девочек это не повлияло, и тогда мама сказала нам: «бейте».

В раздевалке нас обступают несколько одноклассниц. Пять. Они стоят и смотрят, глаза как у быдла, навыкате. Что мы им сделали? Что им да нас? Ха… они думают, что сильнее. Но внутри меня внезапно нарастает ярость, я чувствую, как тепло приходит в руки и они начинают подрагивать. В этом я пошла в отца. Он обычно спокойный, но иногда взрывается, когда злится.

Они начинают толкаться. Ладонь той, что справа, упирается мне в грудь, и я невольно делаю шаг назад, Настю кто-то бьет в живот. Ее лицо становится испуганным и плаксивым. Она сгибается. Настя слабее, и мне ее жалко. Это языком она молоть может легко, когда до чего-то серьезного доходит — в колодец, например, залезть или по забору пройти — тут же сдувается. И тут я взрываюсь. Ладонь, летящая мне в плечо, не достигает цели, а встречается с моей, пальцы в пальцы. И тут все меняется, я вижу не девочек, пахнущих дешевыми духами, с ранцами за плечами и кое-как уложенными волосами, я вижу тела с массой, расширенные зрачки и запах адреналина. Пальцы переплетаются. Я давлю и чувствую, что сильнее.

Каждый человек — шар, и у каждого есть центр тяжести и точка опоры, и слабое место, если сконцентрироваться и ударить куда нужно — человек рассыплется, как песочный. Я давлю, выкручивая вправо, и девочка удивленно ёкает. Это заметно, когда человек слабее — с той стороны появляется как будто пустое пространство. Я дергаю на себя и отступаю назад. На лице девочки растерянность, смешанная со слабостью, будто ее внезапно спросили на уроке геометрии, а она совсем ничего не знает.

Она летит на пол. Вторую я пинаю ногой в бедро, и та отскакивает в сторону. Еще одну хватаю и валю вбок. В такие моменты люди почему-то начинают двигаться очень медленно, как на заторможенном видео. Через полминуты мы остаемся с Настей вдвоем на пустом пространстве, в центре условного круга. Все остальные куда-то исчезают.

Мне иногда хочется пойти на бокс, где быстрые и резкие и удары, хотя мама говорит, что танцы для девочек лучше…

Настя постоянно с кем-то тусит и гуляет с пацанами, я — редко. Мне чаще нравится быть одной, люди не всегда меня интересуют. Иногда ко мне проявляют интерес, но любви я не чувствую. И мама опять пьет, а отец часто пьет вместе с ней и вообще не работает. Он сидит на кухне, заслонив квадратными плечами свет в окне, клеит танки из бумаги и пластмассы, слушает рок в своих огромных наушниках и кидается ножами в двери. Он пьяный, и ему по фиг, что он может нас зацепить. Так идешь себе по коридору, а мимо летит нож, вонзается в дверь, или косяк. Папа — псих. Он служил на границе с Китаем. Мы его раздражаем.

Меня нет, не любят. Весной я выхожу на улицу и расстегиваю свою дешевую коричневую куртку на груди, снежный ветер бьет мне в лицо, в грудь и живот, я иду так, я ничего больше не хочу. Хотя и весна, но достаточно холодно. Снежная крупа летит мне в лоб, глаза, губы, холодная вода течет по лицу, а может, это слезы. Я кружу по нашему микрорайону, где все мне давно известно и все обрыдло. Мне одиноко. Я прихожу в заброшенную баню, где тусят Настя, Гриша и еще Наташа Суховая. Они всегда где-то тусят, что-то курят, пьют, жуют, мне с ними не очень нравится, но никого другого все равно нет, надо ж с кем-то общаться. У Наташи очень хороший папа, а мама умерла, когда ей было три года. Папа Наташи о ней хорошо заботится, покупает ей одежду, игрушки, книги, косметику, и все, что может купить, он работает на заводе. Он даже нас кормил и купал в детстве, когда мама была в запое, жаль, что наш отец не такой.

Наш только кричит «пошли отсюда» и «не трогай мои танки!».

Мы сидим в этой бане. Разговариваем. Мне с ними надоедает. Я ухожу домой. Я люблю одиночество. А наутро у меня температура под 40, мне вызывают скорую, и меня отправляют в больницу с бронхитом.

Нет, меня никто не любит. Я простыла насквозь, я кашляю, мне ставят уколы и дают таблетки. Ворчливая медсестра в стоптанных зеленых тапках ходит по коридору. Я лежу одна в палате, закутанная в простынь и голубое тусклое одеяло, и ко мне даже никто не приходит. Вместе со мной лежит девочка на несколько лет младше, ей лет шесть. Ее навещают каждый день приносят ей гостинцы, ей приносят шоколад «Alpen gold», сок «Я», приносят красные гранаты, апельсины, яблоки, мандаринки, приносят печенье, домашние пироги, минеральную воду, курицу в фольге. На ее тумбочке полно продуктов, которыми она делится со мной. Мне не приносят вообще ничего, и никто не приходит ко мне. Ей приносят какую-то странную мягкую розовую вещь, я такой даже не видела. После вскрытия вещь лежит и распространяет мягкий тягучий сладкий запах. Мне тоже дают попробовать. Вкус волшебный. Немного кислый, немного земляничный. Вещь тает во рту. О!! Я узнаю ее название. Это пастила.

Ко мне никто не приходит. Мне все равно. Я ничего не хочу, и я не знаю, кем хочу быть, когда вырасту, и где работать. Я никем не хочу быть и нигде не хочу работать. Я хочу жить, как моя бабушка Валя в глухой деревне. Мы часто гостили у нее в Майкоре в детстве, за двести километров от города, у бабушки были козы, корова, курицы, она купала нас в бане и всегда кормила, у нее, в отличие от мамы, всегда было на нас время. Хочу жить как она и ни с кем не общаться.

Маленькую девочку выписывают, и меня переводят в палату с пацаном, тоже меньше меня, он противный, и у него все время зеленые сопли под носом, медсестра их вытирает, но они снова натекают и висят там. Потом, видимо, догадываются, что что-то здесь не так и переводят в другую палату. Там я знакомлюсь с Наташей, она полненькая и на несколько лет старше меня. Ей на вид так лет пятнадцать. Наташа приколистка, не может посидеть спокойно, все ей надо суетиться, что-то делать.

— Давай покурим, — говорит она, — есть у тебя сигареты?

Я отрицательно поматываю головой, мы с Настей покуриваем с одиннадцати, но я особо это не люблю. Да и откуда у меня здесь сигареты.

— Ну, ладно, — говорит Наталья.

Она открывает окно и начинает кричать туда.

— Эй, пацан, пацан! Эй, иди сюда!!

Окна у нас на первом этаже, выходят на уличную дорогу, поэтому есть шанс, что кто-то подойдет.

Пацаны оборачиваются на нее, мотают головой, идут мимо. А кто-то даже и не смотрит. Но она не унывает и снова кричит.

— Эй ты, иди сюда!

И снова идут мимо, наконец, один парень, одетый в светло-серую куртку, какой-то тоже видимо из схожей с нашей тусовки (все нормальные прошли мимо), сворачивает с улицы идет к нам.

— Чего тебе? — говорит он, пройдя по клумбе и встав у окна

— Слушай, дай сигарет!

Парень кидает ей несколько сигарет через окно. Наташа довольно ловит их, перекидывает на кровать. Они лежат там маленькими палочками, ярко-белые на клетчатом покрывале.

— Спасибо!!!

— А мне что за это? — говорит парень.

— А что ты хочешь?

— Покажи сиськи, — говорит он.

Пацан, кажется, меньше ее. Наглый. Настойчивый.

Наташа улыбается и начинает снимать футболку, потом она снимает трико, потом носки, потом задергивает тюль, снимает лифчик, мелькает небольшая грудь, она стаскивает с длинных ног трусики, обнажается полностью и танцует голая перед этим тюлем и окном.

Мне становится смешно, и я начинаю ржать.

Немного покривлявшись перед тюлем, Наташа одевает все обратно.

— Че за фигня!!! — бормочет парень. — Мы как договаривались? Ничего не видно же за этой шторкой. Где сиськи?

— Иди на хрен, — говорит Наташа и закрывает окно.

Я ржу сильнее. Хохот разрывает меня изнутри. Кашель мешается со смехом. Я задыхаюсь. Мне даже больно. И смешно. Мы берем сигареты и идем в туалет. Плитка на полу и на стенах, старые унитазы. Тихонько смолим в форточку.

— Ну ты хоть заулыбалась, — говорит Наташа, — а то совсем мрачная была.

Ночью кто-то скребется к нам в окно. Наташа осторожно подходит к шторкам и выглядывает за них. Я встаю тоже. Там тот парень лезет в окно.

— Эй, ты! — говорит он Наташе.

— Вали, а то я позову врачей, охрану и.. — визжит она.

Парень уходит. Это снова очень смешно. Мы долго хохочем. Утром мы находим привязанные к окну презервативы, набитые камнями.

Почти перед выпиской ко мне приходят Настя и подруга Анька, они обе веселые, много смеются, они приносят мне пятилитровый баллон кипяченой воды (зачем только???) и пакет крекеров, крекеры они почти все сожрали еще по дороге в больницу, там на дне совсем немного. Они садятся на кровать и что-то рассказывают, посмеиваясь.

Я смотрю на них.

Настя переводит взгляд на меня и говорит, подмигивая:

— Давай, выздоравливай, возвращайся, я скучаю!