Двенадцать писем

Голова раскалывается.

Я проснулся внезапно, словно меня выдернули из сна за шиворот. Боль сдавила виски, отдавалась за глазами, пульсировала и накатывала волнами, не давая ухватиться ни за одну связную мысль.

Глаза открывались с трудом — веки будто слиплись. Пришлось сделать усилие, потом ещё одно, и мир проступал медленно, рывками, словно изображение с плохой фокусировкой. Моргнул, зажмурился, снова открыл — только тогда окружающее начало обретать очертания.

Рука поднялась с задержкой, тело откликалось тяжело и непослушно.

Подняв руку, я почувствовал под пальцами что-то твёрдое и холодное. Грубо обработанное дерево. Я опустил взгляд и только тогда понял, что сижу на стуле. Самом обычном, слишком обычном для этого ощущения неправильности, которое нарастало внутри. Ноги стояли на полу ровно, будто их специально поставили так, а спина упиралась в прямую спинку, не давая ни откинуться, ни ссутулиться.

Я сделал глубокий вдох и попытался оглядеться. Голова тут же отозвалась новой вспышкой боли, но сквозь неё начали проступать детали. Пол подо мной был исписан.

От стула во все стороны расходились линии и знаки, образуя замкнутый круг, в центре которого я находился. Символы были мне знакомы — в этом не было сомнений. Я знал их так же уверенно, как знают буквы родного алфавита, хотя и не мог вспомнить, где их видел. И всё же их смысл ускользал. Я смотрел на них и понимал каждую линию по отдельности, но вместе они не складывались ни во что осмысленное, словно мысль, сорвавшаяся на полуслове.

Взгляд скользнул дальше, за пределы круга, и начал выхватывать детали помещения.

Это была комната. Обычная, аккуратная, с низким потолком и ровными стенами из камня, побеленными поверх. Добротный номер в придорожной таверне, где следят за порядком и не пускают кого попало — не роскошь, но и не ночлежка. Пол был настелен плотными, хорошо подогнанными досками — чистыми и ровными, без заметных щелей. Как раз такими, на каких можно что-то начертить, не опасаясь, что линия расползётся или сотрётся.

Свет давала масляная лампа, стоявшая на небольшом столе у стены. Пламя горело ровно: фитиль подрезан аккуратно, стекло чистое, без копоти — будто лампу зажгли совсем недавно. Тёплый, желтоватый свет ложился на стены и пол, подчёркивая линии круга и знаков, но так и не делая комнату по-настоящему уютной.

У противоположной стены стояли мои вещи. Заплечная котомка стояла, прислонённая к лавке: ремни затянуты, клапан застёгнут. Рядом — дорожная сумка, крепкая, кожаная, с металлическими пряжками и следами долгого использования; из тех, что берут в путь надолго и не носят без причины. Обе выглядели так, словно их поставили на место осознанно, с привычной аккуратностью.

Только после этого взгляд упал на дверь. Она была закрыта, и засов с внутренней стороны опущен до конца. Я задержал на нём взгляд, затем посмотрел на окно: ставни тоже были закрыты и закреплены изнутри тяжёлыми перекладинами.

Остановись. Не делай выводов. Просто фиксируй информацию, собирая максимум деталей.

Комната. Свет. Мои вещи. Закрытая дверь. Закрытые ставни.

И круг на полу, в центре которого стоял стул — мой стул.

Я снова посмотрел на масляную лампу. Обычную, трактирную, с мутноватым стеклом и простым металлическим основанием. Почему-то именно она не давала мне покоя — не круг, не символы, а именно лампа.

В голове что-то щёлкнуло, и мысль всплыла резко, болезненно — будто не моя.

— Какие факелы?

— У вас тут средневековье, факелами же светят?

— Ты совсем идиот? Факел в помещении зажигать? Деревянные перекрытия, солома под крышей. Город деревянный. Стражу не кликнут — камнями на месте забьют.

Мысль оборвалась так же внезапно, как и появилась, оставив после себя тупую пульсацию в висках. Я моргнул и понял, что всё ещё смотрю на лампу. Руки слегка дрожали, хотя холода в комнате не было.

Это ощущалось чем-то средним между мыслью и обрывком воспоминания. Я осторожно отвёл взгляд от лампы, будто она могла спровоцировать новый приступ.

Рядом со стулом стоял небольшой столик. Низкий, грубо, но аккуратно сколоченный — такой обычно ставят в комнатах для постояльцев: под кружку, миску или дорожные мелочи. Сейчас на нём не было ни еды, ни посуды. Только бумага.

Одно письмо лежало открытым, развернутым, словно его оставили именно так — чтобы прочитать сразу, не тратя время на печати и шнуры. Рядом находилась аккуратная стопка других писем: запечатанных, сложенных ровно, одно к одному. Я пересчитал их - запечатанных писем была ровно дюжина. Печати были целы, сургуч не тронут — будто к ним не прикасались с тех пор, как положили.

На открытое письмо я посмотрел не сразу. Сначала отметил бумагу — плотную, недешёвую, без пятен и заломов. Затем — почерк. Он показался знакомым. Взгляд зацепился за строчку, написанную, вероятнее всего, моей рукой: маленькая, привычная черта в букве «т», которую я никогда не исправляю.

Я автоматически начал читать.

Не волнуйся, всё прошло так, как должно было.

То, что ты не помнишь последних событий, — нормально. Я/ты сделал это сам, осознанно и в здравом уме.

Не пытайся восстановить память силой. Не цепляйся за обрывки мыслей, вспышки или внезапные рассуждения. Они будут возникать — игнорируй их. Попытка вспомнить одно почти наверняка потянет за собой другое, а это сейчас очень опасно (не пытайся вспомнить, почему).

Не называй себя вслух своим настоящим именем. Никогда. Даже если вокруг никого нет.

Теперь о том, что предстоит сделать. В первую очередь — смени местоположение. Ты должен отбыть из города в течение нескольких дней. Попробуй запутать следы, а затем иди на место встречи с Рыжим Тимом. Он по-прежнему раз в три месяца проверяет место для передачи сообщений, так что с ним можно выйти на контакт. Забери у него кристал (ты не помнишь, но год назад мы ему его отдали) — он действительно ключ ко всему.

И только после того, как заберёшь его, распечатай и прочитай первое письмо. По его тексту станет понятно, когда открывать следующее и что делать дальше.

Посторайся не потратить все наши деньги до открытия девятого письма. После нам пригодится солидная часть наших сбережений. Однако можешь перекинуть часть векселей в другие банки.

Сигналы от Лорда Бекета на досках объявлений игнорируй — сейчас это будет только мешать. Академию не посещай, контактов с ней избегай. Остальное ты должен помнить и сам.

На всякий случай: открывай конверты не по порядку в следующих ситуациях.

— Если тебя узнает и попросит вернуть долг моряк с ярко-голубыми глазами — вскрывай четвёртый конверт.

— Если вспомнишь название того, из-за чего мы вляпались, — вскрывай шестой.

— Если окажешься в смертельной опасности, но не сможешь понять, какой именно, — вскрой десятый конверт.

Мы близки к цели как никогда. Я даже верю, что это может быть последнее стирание памяти.

И самое главное — всегда держи при себе ингредиенты для повторного ритуала стирания памяти. Он может понадобиться в любой момент. Это вопрос жизни и смерти.

Твой я,

с ещё не стёртыми воспоминаниями.

Я откинулся на спинку стула. Голова снова отозвалась ноющей, тупой болью.

Если это письмо написал я, значит, я считал, что буду помнить, кто такой Рыжий Тим, кто такой Лорд Бекет и как с ними связаться. Однако память оказалась пустой. Даже своё настоящее имя я забыл — хотя, судя по предостережению, должен был его помнить.

Лоб покрылся испариной от внезапного осознания.

«Вопрос жизни и смерти». Ритуал стирания памяти, который может понадобиться «в любой момент», потому что вспоминать что-то «опасно».

Я совершенно не помнил этот ритуал. Более того — я даже не мог понять письмена под собой.

На секунду мелькнула мысль, что это чья-то злая шутка. Дверь — заперта изнутри. Окно — то же самое. Мог ли кто-то симулировать такую сложность? Например, закрыть дверь магическим воздействием, а потом инсценировать всё остальное.

Обрывки воспоминаний подсказали, что в теории — да. Хотя телекинез, как правило, требует зрительного контакта, существует ряд обходных приёмов, условий, хитростей…

Стоп.

Прекрати рассуждения.

При решении действительно сложных задач нерационально рассматривать все возможные варианты. Нужно отбросить маловероятные и принять оставшиеся за рабочую гипотезу. Очень сложная инсценировка, точная имитация того, что я сделал всё сам, — слишком трудоёмка для банальной шутки и бессмысленна для чего-то более серьёзного.

Исходим из того, что это действительно сделал я.

На этом наблюдение и сбор деталей можно считать завершёнными. Пора переходить к анализу и выводам.

Краткий анализ имеющихся данных привёл меня к единственному возможному выводу:

я влип.

...

Прошло около сорока минут. Я всё это время так и не покинул комнату — из осторожности, а не из-за нерешительности. Иногда самое разумное действие — временно ничего не делать. Я сидел на стуле в центре круга и пытался запомнить символы: линии, углы, соотношения расстояний. Как человек, судя по всему, привыкший работать со схемами. Я не понимал смысла знаков, но понимал их структуру. Даже если память снова подведёт, само усилие зафиксировать детали могло оставить след. В любом случае это знание могло пригодиться — если не сейчас, то потом, когда буду пытаться вспомнить, как проводится ритуал.

Постепенно начала вырисовываться общая логика. Круг был не один. Основной контур — рабочий, замкнутый, перегруженный знаками стирания и отсечения. И второй, внутренний, заметно тоньше и проще: защитный. Он следил за границами ритуала, должен был остановить процесс, если тот выйдет за допустимые пределы, но в самом ритуале участия не принимал. И, судя по всему, он не сработал. Не могу сказать, что произошло, может линия прошла по древесному сучку, может что-то в другой части ритуала, о которой я ничего не знал, пошло не так.

В результате ритуал продолжился дольше, чем планировалось, но не сорвался полностью. Память была стёрта дальше расчётной границы — слишком далеко, чтобы оставить мне инструменты, на которые я рассчитывал, и недостаточно далеко, чтобы защитный контур признал ситуацию критической. Роковая случайность. Из тех, что невозможно предусмотреть, но за которые всё равно приходится платить.

Я поднялся со стула и, прежде чем выходить или предпринимать что-либо ещё, решил осмотреть вещи. Логика была простой: если это действительно я готовил себе инструкции и пути отхода, то часть ответов должна была лежать не в письмах, а в сумках.

Сначала — котомка. Самая обычная, походная. Внутри — аккуратно уложенный набор странника, без излишеств, но и без экономии на необходимом. Скрученный шерстяной плащ, плотный, с потёртым подолом, уже видевший не одну дорогу. Запасная рубаха и штаны из грубой, но прочной ткани. Пара кожаных обмоток для ног, моток бечёвки, небольшой нож в простых ножнах. Огниво, кусок воска, мешочек с солью. Фляга и свёрток с сухими лепёшками — не свежими, но такие еще через год будут съедобными. Всё это выглядело результатом опыта: ровно то, что берут с собой те, кто знает, сколько на самом деле стоит каждая лишняя вещь. Ничего лишнего, ничего недостающего.

Дорожная сумка оказалась куда интереснее. Внутри, помимо аккуратно сложенной смены походной одежды, лежал комплект вещей уровнем выше: добротный камзол, чистая рубаха тонкой выделки, плащ из более дорогой ткани, без броской отделки, но с той неброской аккуратностью, которую сразу замечают нужные люди. Одежда для тех случаев, когда важно выглядеть ровно посередине — не бедняком, но и не аристократом.

Под одеждой лежали книги. Две. Первая — плотный том без украшений, с кожаным переплётом, исчерканным пометками на полях. Внутри — таблицы, константы, расчёты, схемы, и заметки на полях, ведённые аккуратной, знакомой рукой. Я не понимал их смысла, но видел структуру: это был рабочий инструмент, справочник для точных операций, где ошибка в цифре могла стоить слишком дорого. Вторая книга оказалась справочником магических трав — описания, свойства, условия сбора и хранения, возможные сочетания. Явно не новая.

Я уже собирался закрыть сумку, когда заметил несоответствие в её весе: она была слишком тяжела для такого содержимого. Второе дно открылось не сразу, но без сопротивления — видимо, открывалось не редко. Внутри оказался кошель с золотом — тяжёлый, непривычно тяжёлый. Рядом — бижутерия: кольца, цепочки, броши, на первый взгляд недорогие, но слишком аккуратные, чтобы быть случайными. И пачка документов.

Расписки. Векселя банковских домов. Крупные суммы. Разные имена. Разные печати. Но на каждом — мой отпечаток. Один и тот же. Чёткий, уверенный, оставленный рукой человека, который точно знал, зачем ему всё это нужно.

Я медленно закрыл второе дно.

Кажется, я готовился не просто к бегству.

Картина складывалась в понятную, пусть и тревожную, конфигурацию. Снаружи — я ничем не отличался бы от десятков таких же путников: дорожная одежда, котомка, никаких признаков достатка или статуса. Один из многих. Но при необходимости у меня были и средства, и инструменты, чтобы выглядеть иначе. Деньги, документы, подходящий костюм — достаточно, чтобы войти туда, где принимают решения, и не вызвать вопросов. Если понадобится увидеть Лорда Бекета или кого-то ему подобного, формальная возможность для этого у меня есть.

В письме говорилось о смене места в течение нескольких дней. Почему именно такой срок — я не знал. Возможно, он был связан с чужими графиками, окнами возможностей или вещами, которые я больше не помнил. Но одно было очевидно: оставаться здесь, продолжая ничего не делать, означало тратить время впустую. А время, судя по всему, было ресурсом не менее ценным, чем золото в тайнике. Даже если формально я ещё не опаздывал, я не мог знать этого наверняка.

Значит, нужно начинать с простого. Добыть информацию. Придумать легенду — достаточно правдоподобную, чтобы отвечать на вопросы, и достаточно гибкую, чтобы при необходимости менять её на ходу. Определиться, кем я являюсь для окружающих: странником, наёмником, учёным, курьером. Пока я не помню многого, любой лишний вопрос может стать опасным. И чем раньше я начну действовать, тем больше у меня шансов не оказаться в ситуации, где решение придётся принимать вслепую и в спешке. Если ставки действительно высоки — а письмо недвусмысленно на это намекало — я уже мог идти по краю, даже не подозревая об этом.

Я подошёл к окну и осторожно убрал перекладины. Ставни поддались с тихим скрипом и распахнулись, впуская в комнату холодный, предрассветный свет. Небо было ещё тёмным, без солнца, но уже светлело — тем самым временем, когда город только начинает шевелиться, а лишние взгляды ещё редки. Я накинул плащ, вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.