Дверная ручка

Из шланга текла вода и невыносимо медленно растекалась по грядке с луком. Мне оставалось полить всего две грядки, чтобы от меня наконец-то все отстали. Но летом огороды поливают все, и напор воды в кране – не ахти, приходилось ждать дольше, чем хотелось бы.

Я уже мыслями была на чердаке с книгой в руках — в тишине и спокойствии. Никакого тебе: «принеси миску», «нарви укропа на салат», «помой посуду» и так далее. Не то чтобы я с нетерпением ждала продолжения захватывающей истории, меня ждало лишь очередное произведение из списка «литературы на лето», но там всё-таки происходили какие-то события.

Я переставила шланг на середину грядки и уселась обратно на черенок сапки, лежащей на дорожке.

На небе плыли причудливой формы облака…

— Валя, бросай грядки, — услышала я голос дедушки, с конца нашего небольшого огорода. — Надо к бабушке на работу сходить — кашу забрать.

«Вот блин! Совсем забыла, что это сегодня».

— Мне ещё полторы грядки осталось, — ответила я.

— Я присмотрю.

— Иду…

Я подхватила сапку и отправилась к дому, оставляя её по дороге в сарае.

Наскоро обмылась под краном во дворе и пошла в дом переодеваться. Стрелки часов в комнате показывали 6:29 вечера. К семи надо бы быть у бабушки — у них как раз ужин заканчивается. Да и задерживаться особо не хотелось, чтобы потом в темноте не бродить.

Шорты. Футболка. Причесалась. Кеды. Готова.

Возле ворот меня уже заботливо ждала небольшая тачка на маленьких колёсиках с бидоном для каши, примотанным к ней куском проволоки.

«Чем не чемодан для путешествий?» — подумала я, мысленно вздохнула и вышла за ворота.

Если Вам лет семьдесят, то Вы на дороге с тачкой смотритесь органично. Но если тебе тринадцать… Никакие модные кеды вид этого убожества со стороны не компенсирует. Ладно, хоть не по центру города идти приходится, а в частном секторе на его окраине. Тут на улицах никого и нет почти, да и в окна никто не смотрит. Но! Эта же металлическая конструкция громыхает и дребезжит на всю округу. На дороге ямы, и сколько их не обходи, — все не обойдешь. Тут сама по себе тачка «не тихая», а от неё еще и алюминиевый бидон бьётся — металл о металл… Но и нести в руках полный бидон каши, на обратном пути, тоже как-то не хотелось. Позор, в общем. Наверное, надо было взять солнцезащитные очки, чтоб хотя бы за ними спрятаться, но в семь вечера, они бы смотрелись совсем нелепо. Видимо, дедушку этот грохот совсем не смущал, раз он столько раз сам ходил за кашей и до сих пор тачку не усовершенствовал.

На первом перекрёстке я свернула налево и поднялась по переулку до следующей дороги. Через дорогу было кладбище, церковь, и небольшое поле между ними — мне туда, вдоль церковного забора.

Церковный забор заканчивался большим деревом — шелковицей. Вкусные на нём ягоды, но сейчас к сожалению не сезон. За ней я повернула направо и пошла дальше по диагонали через пустырь за церковью.

Минут через десять я уже подходила к каменному забору психиатрической больницы и оповещала всю больницу о своём приближении… с бидоном.

«О! Я же могу нести пустой бидон в одной руке, а тачку везти в другой, чтоб гремело меньше», — осенило меня, и я решила в следующий раз так и сделать, если понадобится.

Большие кованые ворота здесь всегда были открыты. Да и само место не выглядело удручающим, если не знать что здесь. Забор из красного кирпича, потемневшего от времени. Уютный дворик за ним: с широкой центральной аллеей, деревьми, клумбами и скамейками. Да и самое здание больницы было ещё дореволюционной постройки — двухэтажные корпуса из того же красного кирпича с черепичной крышей.

Но всё же, здесь было жутковато. Моя тачка неумолимо громыхала по аллее, с двух сторон которой тянулись корпуса больницы с зарешетченными окнами отделения для буйных больных (по рассказам бабушки). Часть этих окон была открыта и через решетку на тебя поглядывали какие-то стрёмные личности… То по решёткам кто-то неожиданно начинал громко стучать чем-то металлическим, то орать что-то невнятное, то говорить что-то вполне понятное, то драться за местом у свежего воздуха, отталкивая друг друга…

— Доченька подойди, дай молочка напиться, — послышалось из одного из окон.

Между мной и окном был широкий палисадник и скамейка, так что дотянуться до меня у него никакой возможности не было. Я сделала вид, что я глухая и стала сосредоточенно разглядывать ямы в асфальте под ногами, неспеша громыхая бидоном мимо.

— Эй, ты, с-ка! Ты что оглохла?! — послышалось из того же окна. — Греби со своим бидоном сюда!

Следом из того же окна послышалось:

— Соблюдаем тишину!

«Наверно, санитар», — подумала я, удаляясь всё дальше по аллее.

Зарешётчаные окна в зданиях вдоль аллеи сменились обычными где-то на середине аллеи. А сама аллея, в итоге, упиралась в центральное здание больницы.

Для тех кто здесь никогда не был, могло показаться, что здесь тупик. Но на самом деле, этот путь был кратчайшим на трамвайную остановку с другой стороны больницы. Всего-то и нужно, что пройти через непримечательную деревянную дверь в центре стены главного корпуса, пересечь вестибюль больницы и выйти через главный вход с другой стороны. Этот маршрут всегда был очень популярным среди местных жителей, поэтому здесь не бывало безлюдно. Хоть и многолюдно тоже не было — на аллее сегодня я встретила всего троих человек.

Но на трамвайную остановку мне сегодня не надо. Я свернула с аллели направо, прошла по дорожке между клумбами и остановилась возле двери с табличкой «Отделение Номер 3».

«Поидее, сюда», — подумала я и нажала кнопку звонка.

Через несколько минут дверь открылась:

— Вы к кому? — спросила пожилая женщина в белом халате.

— К Алине Артёмовне.

— Кем будете?

— Внучка.

— Заходи.

Женщина посторонилась, и я зашла внутрь, затаскивая за собой и тачку, а то ещё украдут.

Она закрыла за мной дверь и со словами «сейчас позову» и скрылась за внутренней дверью в отделение.

Я осталась одна в небольшом помещении (метра три на три) с маленьким столиком, накрытым клеёнчатой скатертью, и двумя стульями.

Тачку я поставила в свободном углу, а сама уселась на стул. И только сейчас я заметила, что у обоих дверей этого помещения нет ручек.

Стало опять как-то жутковато — ты закрыта в комнате, в психушке, до выхода — рукой подать, а двери разве что ногтями выцарапывать. А вдруг, сейчас какой-то псих из внутренней двери выскочит? А мне от него и бежать-то некуда…

Чтоб успокоить своё воображение, я решила отвлечься и что-то поразгадывать. На скатерти в клетку разглядывать было нечего, кроме старых пятен, и я пригляделась к замочной скважине внутренней двери, ну или как назвать то место, где должна была бы быть ручка. Всё, что там было вместо ручки — это небольшое круглое отверстие с четырехгранным штырьком в глубине.

За дверью послышались шаги, и вскоре она отворилась — это была моя бабушка… и никакие психи за ней не гнались. Она закрыла за собой дверь и положила ручку в карман.

— Здравствуй, Валенька, — обняла она меня. — Как дошла? Нормально?

— Нормально.

— Ну, давай бидон, сейчас вернусь.

Я пошла отвязывать бидон, но меня всё разбирало любопытство про ручку:

— А можешь дать ручку посмотреть, — не выдержала я, протягивая бабушке бидон.

— Чего ж нельзя, держи.

В моих руках оказалась обычная дверная ручка — в цвет бидона и в форме буквы «Г». Один торец у неё был круглым, чуть меньше замочной скважины в диаметре, с четырёхугольной дыркой внутри. Другой — у́же и четырёхгранный.

Я её покрутила в руках и отдала обратно бабушке. Она вышла за дверь, а я осталась опять одна. На этот раз мои мысли сводились к тому, что: «А как просто то! Никаких тебе связок ключей, как в фильмах. Не надо никакие бирки — что от чего. Нельзя взломать замок вилкой, которую стащил с обеда — замка нет. И ручки нет. Даже если ты этот штырёк в замочной скважине как-то ухитришься провернуть, дверь ещё и открыть надо. А если ещё и на себя, то зацепиться там особо не за что…»

Бабушка вернулась довольно быстро. В придачу к бидону, мне достался ещё и кулёк с булочками. Булочки я люблю, значит всё-таки не зря сходила.

Бидон мы привязали к тачке, кулёк — сверху, и сели на стулья немного поболтать.

— А за кашу тебе ничего не будет? — спросила я.

— Да её после ужина всё равно выбрасывают, а утром новую варят. Так хоть собаки поедят.

— Что-то собаки её тоже не особо есть хотят…

— Проголодаются — съедят. Денег им мясо покупать у нас всё равно нет…

— Слуш, а это … у вас в отделении буйные бывают? — дома об этом как-то спрашивать не хотелось, а здесь сама обстановка располагала.

— У нас нет. Их переводят в пятое сразу.

— А если кто-то взбесится всё-таки? Вы его как-то к кровати пристёгиваете? Наручниками там или ремнями?

— Наручниками не пристёгиваем, это же больница, а не тюрьма. Одеваем смирительную рубашку. А если совсем плохо, то ремнями в кровати.

— А если… — договорить я не успела, как дверь открылась и показалась та же женщина в белом халате:

— Алина Артёмовна, нужна Ваша помощь. У Серёжки из двенадцатой палаты опять приступ. Мы уже вызвали санитаров.

— Иду, только внучку провожу.

Дверь закрылась, а бабушка пошла открывать для меня входную дверь и помогать снести тачку по ступенькам крыльца.

— До завтра, — сказала она. — Смотри там осторожнее дорогу переходи.

— Пока. Постараюсь.

Дверь за мной закрылась, и я пошла обратно по аллее. Полный бидон уже не дребезжал, а гулко стучал об тачку, когда та проезжала по ямам, но меня это уже интересовало меньше всего.

Воображение моё рисовало картину, как моя хрупкая пожилая бабушка должна скрутить яростно отбивающегося психопата «Серёжку» (пусть она и говорила, что у них буйных нет) и надеть на него смирительную рубашку. Да, ей помогают санитары. Но а вдруг этот псих как-то извернётся, достанет из её кармана ключ и откроет им все двери к свободе…

Домой я дошла как-то незаметно быстро. Потом был ужин. На чердак уже не хотелось, да и что там читать уже в темноте. Я попыталась почитать книжку, но словила себя на мысли, что некоторые абзацы перечитываю уже по три раза. Пришлось отложить, а то я так ничего не запомню. А по ней же ещё и сочинение потом писать придётся.

Включила телевизор. Шла какая-то нудная программа про экономический рост то ли сельского хозяйства, то ли хозяйства в целом. Картинки полей сменялись коровниками, потом птицефабриками… Выключила. Свет тоже выключила и пошла спать.

Дедушка уже давно спал в соседней комнате, и его храп разносился по дому погромче телевизора, что отнюдь не помогало заснуть.

«Надеюсь, бабушка справилась с Серёжкой, и дальше и её ночная смена проходит спокойно», — успокаивала себя я.

Захотелось попить воды. Сходила на кухню, выпила несколько глотков и вернулась обратно. Фосфорные стрелки часов на серванте светились в темноте. Без пяти час ночи. До конца бабушкиной смены ещё семь часов.

Как-то незаметно я уснула. А проснулась от лязга закрывающейся калитки ворот. Открыла глаза — позднее утро.

«Бабушка пришла!» — с этой мыслью я вскочила с кровати, переоделась и побежала её встречать.

Бабушка выглядела уставшей, но вполне здоровой.

— Бабушка! Привет!

— Доброе утро, внученька. Как вчера дошла?

— Я? Нормально. А как твоя смена?

— Спокойно было.

— А как же Серёжка? — задала я свой самый волнующий вопрос.

— Какой Серёжка?

— Ну тот, к которому тебя вызвали, когда мы общались.

— А-а-а. Успокоили… Контуженый он, после армии, вот иногда разное и мерещится. Но я с ним поговорю, поглажу по руке — он маму вспомнит и понемногу успокаивается… Жалко парня. Молодой — вся жизнь впереди, а такое случилось... Ему то и надо, что немного заботы… и выздоровел бы, того и гляди…

— А что никто его не навещает? А мама?

— Мама умерла у него, а всем остальным дела нет — ни отцу, ни братьям с сёстрами. Вот и сдали, чтоб не возиться…

Бабушка как-то сразу погрустнела… а потом спохватилась и спросила:

— Завтракала уже?

— Неа.

— Давай, ставь чайник, а я пока оладушки достану из холодильника.

В чайник медленно текла вода, а я всё думала, о том, что в психиатрическую больницу не только опасных для общества людей отправляют, а и просто никому не нужных, несчастных и потерянных…