Двести джиталов

В тексте встречаются сочетания букв, загадочные даже для автора. Дочитавший до конца найдёт там словарик.

Корзина вдруг дёрнулась вниз, будто потяжелела на пол-гони.

— Ракшас! — не удержался на ногах Нандичаран.

Присел на тропу, сбросил лямку с плеча. На корзине сидели четыре большущие мартышки. Самая крупная, вожак, скалила зубы и злобно верещала. Юноша вежливо склонил голову:

— Извините за плохие слова, я вас не видел, когда говорил их.

Вожак продолжал негодовать, остальные же начали копаться в корзине, выбрасывая мелкий мусор. Нандичаран вздохнул, у него не было ни съестного, ни яркой тряпочки в подарок священным животным. Просто так они своё занятие не оставят. Разве что удастся уговорить представителей летающего божества?

— Зачем вам уголь, уважаемые? Ваш бог Хануман парит в небесах и не куёт булата. А у меня и угольков-то немного, всё больше зола да разные обломки.

Уговоры не действовали, оставалось только сесть в тени и ждать, пока обезьянам надоест рыться в корзине. Интересно: они делали работу, которой сам носильщик с радостью избегал — перебирали мусор. Вытаскивали содержимое поклажи и кидали в кусты. Нандичаран заметил, что ни одного уголька четверорукие безобразники не выбросили, пачкаться не захотели? Наверное, правильно, как потом грязными пальцами расчёсывать шерсть великой белой обезьяны?

Но вот вожак извлёк небольшую дощечку и запустил ею в голову юного носильщика. Первым порывом было перехватить, закрыться или отвернуться, но кто он такой, чтобы противиться? Вдруг деревяшка брошена по воле самого Ханумана? Нандичаран только закрыл глаза, а потом потёр ссадину, появившуюся на щеке. Хулиганы захохотали, радуясь проделке вожака, потеряли интерес к корзине и скрылись в пёстрой зелени джунглей. Ну что же, нести теперь меньше — ведь угольки остались, а ради них, затерявшихся среди мусора и отбросов, носильщики и ходят в посёлок.

Нандичаран не был мусорщиком с детства, родился он в богатом доме вайшья, в шумном и пыльном торговом городе. Никто не хотел отдавать свою дочь его отцу, уже забившему насмерть двух жён, вот и взял к себе сорокалетний старик девушку-далитку, через год родившую мальчика. Странно, но мать Нандичарана почти не страдала от побоев, может, отец брезговал лишний раз прикасаться к ней. А тяжёлая работа, которой он нагружал — так тяжело ли в каменном доме, если привыкла к жизни в плетёной хижине?

Зато на Нандичаране, тоже далите, по матери, отец-хозяин отыгрывался не стесняясь, колотил по причине и без неё, и руками, и палками, и колючей лианой. А после смерти жены выгнал из дому — зачем нужен мальчишка-неприкасаемый, которого и сыном-то назвать стыдно?

Оставленный обезьянами, носильщик собрал мусор — не весь, только валявшийся на тропинке, — потряс корзину и забросил её на плечо. Принесёшь пустую, староста будет недоволен. Не расскажешь же, как Хануман прислал мартышек помогать в переборке отбросов. Вообще не стоит высовываться, глава деревни и так злится на то, что Нандичаран бесплатно получил эту работу.

В предгорных джунглях жилось неплохо, копальщики касты оод ходили за рудой, саанга-плавильщики получали железо и, когда судьба позволяла собрать всё необходимое, лили булат. Дорогие слитки расходились по миру — знай трудись. Даже далиты не голодали, хоть и делали, как богами указано, самую грязную работу.

Забирали мусор из посёлка, где дымились печи. Среди принесённых отбросов искали мелкие не прогоревшие угольки. Их перетирали между большим и указательным пальцами и, когда порошка набиралось достаточно, несли обратно плавильщикам. Те тонким слоем добавляли порошок в печную закладку, начинали специальную плавку. Потом кузнецы долго работали молотами, всё под присмотром специально приезжавшего брахмана — тайну хранили строго.

Почему перетёртый пальцами уголь был столь важен, знали лишь посвящённые, но без него не получалось ценных булатных слитков, за которыми приезжали купцы аж из Дамаска. И платили за булат хорошо, с нескольких плавок в месяц кормился не только посёлок саанга, но и деревня мусорщиков. Да и брахман не бесплатно молился, хоть, спустившись с носилок, не прикасался ни к чему до самого отъезда. Один раз Нандичаран его даже видел, видел и как работают — не прекращать же ковку из-за далита, пришедшего за мусором. Поговаривали, что во время ковки брахман обращался к кузнецу Твашпару и с последним ударом сам становился асуром, давая металлу особую прочность. Но нет, не похож он был на демона, не заметил ничего такого носильщик, да и смотрел всё время в пол.

Оказавшись на улице в двенадцать лет, Нандичаран не очень расстроился, хоть принять его могли только свои, далиты. А это грязь, голод, тяжёлая работа, но и избавление от отцовской злобы, от ежедневных побоев. Избавление мирное, не нарушающее обычаев, произошедшее по его, отца, собственному желанию. И мальчишка отправился в одну из деревень неприкасаемых, в ту, где стоял Нанди, его покровитель.

С полупустой корзиной шагалось быстро, а значит, оставался запас времени. Нандичаран свернул с тропинки, чтобы пройти мимо Нанди — совсем небольшая статуя пряталась от посторонних глаз в джунглях. Далитам нельзя входить в храмы, нельзя смотреть на богов прямо, даже издали. Но Нанди — бык, всего лишь слуга великого Шивы, на него смотреть можно. Не зря же стоит у деревни неприкасаемых.

Никто не помнил, как досталась беднякам скульптура, а у Нандичарана были на этот счёт свои мысли. Немного неподобающие, но это ведь статуя, а не само божество. Живя среди вайшьев, он видел много изображений священного быка, и на всех тот радостно улыбался. Здесь же Нанди был раздражён, пригнул рога к земле, готовый двинуться вперёд и наказать провинившегося. Наверное, скульпторы отдали никому не нравящееся изваяние первым, кто согласился его взять. Нет, добрый человек не должен допускать таких мыслей, лучше не сомневаться в Нанди и постараться думать о хорошем. Тогда и совета попросить можно у своего покровителя.

Нандичаран опустился на землю и закрыл глаза. Слуги Ханумана подарили немного времени, он потратит его на разговор с богом, разве это плохо? Хочется спросить о старосте Ганеше. Почему он так не любит Нандичарана? Да, за место носильщика староста привык получать подарки, ведь носильщику не надо каждый день стирать в кровь пальцы о мелкие твёрдые угольки. Но Нандичаран не просил этой работы. Саанга сами сказали, что мусор будет забирать мальчишка, родившийся от отца вайшьи. Староста злой человек, часто колотил Нандичарана, пока тот был подростком. Теперь только ругается грязными словами. Может, боится отпора, а может, понял, что боль носильщик привык терпеть ещё в детстве. Отпора? Но нельзя противиться старосте, это нехорошо. Да и много ли боли причиняли не привыкшие к тяжёлым корзинам руки Ганеша? Много ли вреда ему, самому рослому в деревне, причинят плохие слова?

Но как похожи злые люди! Один злился на то, что вместо сына родился далит, другой — что мальчишка немного вайшья. Ганеш, отец... а может, Ганеш — реинкарнация отца? Нет, оба ведь живы. Наверное, оба — ипостаси одной злой души. Пожалуй что так, очень уж одинаковая у них ругань, да и дрались похоже — подло, стараясь ударить по больным местам.

Юноша вздохнул и поднялся с земли, теперь он собирался пройти мимо хижины Шеты и, если повезёт, взглянуть на неё. Девушку, тогда ещё девочку, тонкую и лёгкую, он заметил, когда той было одиннадцать. В этом месяце исполнилось тринадцать, она ещё красивее. Правильное лицо, большие добрые глаза, грудь, форму которой не может скрыть дешёвая ткань, тонкая талия... Девушка на выданье, а жениться нет возможности. Её родители беднее всех в деревне, не могут собрать приданое, а так нельзя. Владел бы богатством, коровой, например, тогда понятно, а бедняку взять жену без ничего — выгонят из деревни. Ведь если один возьмёт, потом другой, больше никто приданого давать не станет. Нехорошо, это против порядка.

Вот раздобыть бы где-нибудь денег и тихонько дать их родителям Шеты. Говорят, так делают. Родители покажут людям, скажут, накопили, и всё повернётся к лучшему. Обычай будет соблюдён, ведь не сказано, откуда в семье невесты должны взяться монеты. Жаль, ему взять деньги так же негде, как и им.

Мальчишки заметили Нандичарана, как только он вышел из джунглей. Двое подбежали с новостями:

— Знаешь, что сказал Ганеш? Ганеш сказал, что возьмёт Шету к себе помощницей жены! А ты на ней жениться хотел, да? Теперь не получится, да? А на ком ты теперь женишься, скажешь?

Юноша постарался остаться невозмутимым, мало ли чего мальчишки наболтают. Но внутри перевернулось — что такое помощница жены, все знают. Староста любит юных девушек, раз положил глаз на Шету, значит, всё, пропала. И жениться никак не получится, и она сама долго не проживёт — Ганеш замучает насмерть. Шете особенно плохо будет — планы Нандичарана ни для кого не секрет, староста на девушке отыграется, раз не получил плату за место носильщика.

Голова была занята, но ноги знали дорогу к площади, где сидели переборщики мусора, руки выгружали корзину, и ноги вновь несли в сторону посёлка саанга, за новой ношей. Мысли же метались и путались отдельно от тела. Что делать? Шета... может, можно ещё успеть? Заработать, дать на приданое? Заплатить за место носильщика? Вдвое заплатить! Упросить старосту, чтобы не забирал Шету... Он жадный, за деньги откажется от неё...

До плавильщиков путь неблизкий, за день два раза обернёшься, не больше. Мерный шаг угомонил беспорядок мыслей. Где взять хоть немного монет? Негде. Если не есть, не пить, за неделю можно собрать три статера. А на приданое надо хотя бы двадцать джиталов, хотя бы десять или пять. И Ганеш меньше чем за два джитала от Шеты не откажется. К Нанди за деньгами не обратишься, откуда у быка деньги? К нему только за советом — сидишь перед статуей на корточках, рассказываешь, даже и не произнося слов, о том, что в душе. Чувствуешь покой, что он подошёл, остановился рядом. И в голове появляются ответы. Мудрый Нанди подсказывает умные мысли. Как поступить, сказать, сделать. Но денег он дать не может, да и стыдно просить подачки у того, кто возит Шиву.

Пройдя четыре йоджаны, Нандичаран понял — мысленно обращается к Нанди. Просто на ходу, во время работы, а не сидя перед статуей, спрятанной в гуще джунглей. Хотя плохо ли это? Ему, ничтожному человеку, нужно видеть статую божества, а священный бык услышит везде, если захочет. И ответит, даст знак. Или, может, уже дал, надо только понять?

Всю дорогу, и за мусором, и обратно, Нандичаран думал, и лишь у самой деревни понял — знак был. Но не Нанди его подал, а сам Хануман, белая обезьяна, воплощение Шивы! Вот только... что советовал великий бог низкому далиту? Как понять? Мартышки. Они искали в корзине и ушли, только когда вожак бросил в Нандичарана дощечку. Нашёл дощечку и бросил. Нет, не в него, а ему!

Несмотря на усталость, юноша почти вбежал в деревню, на площади долго искал принесённое с утренней ношей. Только разве поймёшь, какой мусор откуда? А дощечка? Женщины давно сварили еду, выбрали дерево, пригодное в пищу огню.

Следующим утром носильщик шёл с пустой корзиной, но не чувствовал лёгкости. Он потерял, упустил посланную подсказку. Теперь боги обиделись, и Хануман, и Нанди, и, наверное, сам Шива. Даже если есть путь спасти Шету, они не дадут им воспользоваться, нельзя обижать богов. Нандичаран шёл по зелёным джунглям, а перед глазами стояла серая дощечка — небольшая, прямоугольная. Через слой грязи на ней проглядывали царапины. Буквы? Надпись? Да, надпись... если бы он сообразил прочитать!

Просто так пройти по посёлку литейщиков не удалось, несколько человек что-то обсуждали посреди улицы. Приближаться к ним неприкасаемому не полагалось, и молодой далит почтительно остановился на расстоянии. Потерянное время скажется вечером, из второй ходки придётся возвращаться в темноте. Но что поделать, если выпало встретить на улице четырёх разговаривающих вайшьи?

Молодые мужчины, беседуя, не замечали стоявшего в стороне далита или не считали достойным замечать. Доносились возбуждённые голоса, два раза послышалось слово «кшатрии». Произносилось оно не с почтением к касте воинов и не со страхом, а, похоже, с вожделением. Один из разговаривавших ткнул пальцем в сторону площади, где около центрального столба стоял ещё кто-то. Другой отрицательно махнул рукой, разговор закончился.

Когда дорога освободилась и носильщик смог двинуться дальше, на площади уже никого не было. Он бросил взгляд на столб и увидел дощечку. Не такую, какая нашлась вчера в корзине, но тоже дощечку с царапинами букв. Указ, объявление, разосланное раджей по всем городкам и посёлкам. Может, на это и указывали слуги Ханумана? Нандичаран подошёл к столбу и принял позу уважительной покорности. Не стоило показывать, что понимает написанное, а вот уважение к указу раджи кто же осудит?

Читал Нандичаран с трудом, хотя и такое необычно для бедного носильщика. Научился сам, пока жил у вайшья — мать надеялась, что он станет писарем, таким же, как отец-каяштха. Но, когда заикнулась об этом, тот сначала побил её, а потом срезал колючую лиану и безжалостно выдрал сына — спина кровила и гноилась почти месяц. Чтобы успокоить мать и, наверное, вопреки отцу, мальчишка тогда выучил буквы. Бросал взгляды через плечо, слушал то, что каяштха читал клиентам саанга, тем, кто сам грамоту не осилил. Хоть и не хорошо, а научился понимать и шарада, и девангари.

Подглядывая из-под уважительно полузакрытых век, Нандичаран написанное разобрал и, главное, понял. Молодой правитель звал силачей на состязание, обещая лучшим место в своей армии. Одна же строчка указа оказалась совсем удивительной, такую можно прочесть, но понять трудно — «Великий Раджа зовёт каждого силача, к какой бы варне и касте он ни принадлежал». Подобного не бывало со времён, когда Маха-Вишну выдохнул звук Ом, создавая мир. Сразу стало понятно, почему волновались мужчины саанга. Ведь, если вайшья возьмётся за оружие, то и платить ему должно как кшатрию. И он станет даже богаче воина, ведь тем не подобает заниматься ремеслом, а литейщик булата человек не бедный и без военного жалования.

Нандичаран нёс полную корзину и думал. Думал сам, не решаясь тревожить быка Нанди. Чудеса творятся на земле, хоть причина чудес и понятна. Молодой махараджа занял трон, когда войско его отца побежало, разбитое западным султаном. Это знали все — далитов посылали разыскивать трупы, и трупов нашлось множество. Порубленных и пробитых стрелами, затоптанных конями, успевших сгнить за то время, пока могильщиков собирали по деревням. Старый махараджа умер от ран через шесть с половиной недель, сам ли умер или не сам — не далиту знать об этом. Великий воин потерпел поражение — значит, пора провернуться колесу сансары, родиться в новом воплощении и быть в нём удачливее на поле битвы. Старый махараджа сгорел на погребальном костре, сгорели и трупы погибших кшатриев. Мало их осталось на земле молодого правителя, а султан с запада готов послать новое войско. Понятно, почему собирает властитель силачей из любой касты.

Но ведь Нандичаран носит самые большие корзины, значит, в деревне самый сильный. Значит, раджа зовёт и его. И если удастся показать себя, можно получить место воина, жалование и, наверное, задаток!

Выгрузив мусор, юноша поспешил к старосте. Принял почтительную позу и обратился подобающе тихим голосом:

— Ганеш-джи, в посёлке новости, указ махараджи.

Как можно меньше слов, глава деревни сам спросит, если посчитает нужным.

— Рассказывай, — милостиво позволил староста Ганеш, хоть глаза его милостью не лучились.

— Великий Раджа зовёт силачей на состязание, из них соберётся новая армия. Староста, раджа хочет видеть сильных из всех каст, из всех посёлков и деревень.

Удивление появилось на лицах и Ганеша, и собравшихся вокруг односельчан. Видано ли, брать в воины вайшьи, а может, даже и шудр?

— Ганеш-джи, указ говорит о самых сильных из каждой деревни. Я должен пойти, и это принесёт тебе пользу.

Дальше Нандичаран тараторил как можно быстрее, перекрикивая хохот собравшихся: ведь если староста успеет сказать «нет», то уже не поменяет решение.

— Я получу жалование и заплачу тебе. За место носильщика, которое досталось мне даром, и это нечестно. Я дам вдвое против обычного, полтора дирхема, ведь тебе пришлось ждать денег. И ещё я дам три дирхема за то, что ты разрешишь мне жениться на Шете. Я женюсь на ней, воину не обязательно, чтобы у невесты было приданое...

Нандичаран сбился с дыхания, но главное сказано. И правильно, что цену назвал в дирхемах, а не в джиталах, староста любит султанские деньги.

— Пять дирхемов, — пересчитал по-своему Ганеш. — Раз мы должны послать кого-нибудь, пойдёшь ты. Первый же воин на состязании задушит тебя. Нет — проколет копьём, не думаешь же ты, что кшатрий к тебе прикоснётся? Но это малая потеря для деревни, и указ Великого Раджи мы выполним. А место носильщика я потом продам и выручу свои деньги, ведь дохлому тебе место будет ни к чему.

Староста подумал и решил не упускать даже малого шанса:

— Но, если махараджа посчитает, что армии нужны чистильщики дерьма, и он возьмёт тебя на эту почётную должность, заплатишь за место носильщика, которое занимал. И именно шесть дирхемов, это твои слова. Хоть вряд ли ты весь целиком столько стоишь.

— Спасибо, Ганеш-джи, я не подведу ни тебя, ни деревню. И принесу тебе деньги.

Кланяться отвернувшемуся старосте не хотелось. Нехорошо так думать, старшим надо кланяться, но не хотелось. Ганеш же, уже закрывая за собой плетёную дверь хижины, прошипел:

— А кому быть новым носильщиком, я подумаю ближе к вечеру.

Зелёные джунгли звенели пением зелёных стрекоз, в кронах верещали мартышки, лучи утреннего солнца наискось падали на тропинку. Ходьба налегке настраивала на весёлый лад: он быстр и силён, к вечеру доберётся до города, а там, на состязании, докажет, что достоин занять место в войске. Получит задаток и побежит домой. Заплатит старосте и, если успеет, отпразднует свадьбу. В крайнем случае, даст родителям Шеты денег, чтобы ждали, пока он не вернётся с войны.

Когда мартышки раскричались особенно громко, Нандичаран остановился:

— Спасибо, уважаемые слуги Ханумана, что передали мне его помощь. Прошу, поклонитесь от меня своему владыке и расскажите, как польщён я вниманием белой обезьяны.

В этот момент плечо резко кольнуло, и рука сама собой расплющила коровью муху, окрасив кожу каплей крови. Только пройдя пару йоджан, Нандичаран вспомнил, что не попросил прощения за убийство большого жирного насекомого. Такого он за собой не замечал — да, муха пила его кровь, но ведь ей хотелось есть. Раздавить жука или букашку не беда, но надо и извиниться, объяснить богам, пусть пошлют муху к следующей реинкарнации. Может, ещё не поздно опуститься на корточки и обратиться к вершителям судеб? Терять время из-за мухи? Да ну, кусалась очень уж больно, реинкарнируется как-нибудь и без его просьб.

Тропинка понемногу превратилась в дорогу и, вдруг вынырнув из джунглей, оказалась мощёной улицей, проходящей через городские ворота. Одетый в красное страж, он же и сборщик надлежащего, громко спорил с двумя пришедшими в город людьми. Один из них носил дорогую жёлтую накидку, показывающую, что он – зажиточный торговец-агарвал. Второй одевался по-мусульмански и наверняка прибыл из султаната. Не доходя до ворот, Нандичаран спустился в канаву — нельзя далиту входить в город по мощёной дороге. И всё равно остановился, чтобы пропустить богатых путников вперёд. Подслушивать он не хотел, но выкрики стражника доносились, наверное, и до джунглей:

— Ты же перс! — возмущался стражник. — Так и плати султанскими деньгами. Нашими наши платят, а ты свои давай.

Купец, наконец, внёс входную пошлину, и путники миновали ворота. Следя, чтобы не опередить важных людей, вдоль канавы пошёл и Нандичаран. Без задержки — что можно получить с далита?

Перс спросил своего спутника:

— Почему он ко мне привязался? Что два ваших джитала, что полтора наших дирхема, одно и то же.

— Так это на базаре два наших, что полтора ваших. А чиновники после поражения в войне и заикаться боятся про султанат при повелителе. Вы уже новые дирхемы чеканите, покрупнее, чем раньше, а казначей по указу считает — джитал за дирхем, как старый махараджа установил, — торговец подмигнул собрату по ремеслу. — Стражник долю отдаст радже, но джиталами, один к одному. Лишнее останется — не его вина, не может же бедный охранник считать не так, как велит раджа.

Оба засмеялись и ускорили шаг. Нандичаран вылез из канавы — вот почему староста Ганеш любит султанские деньги! Он ведь тоже платит долю и раджпуту-иктадару, и махарадже. Наверняка хорошо знаком с этим трюком.

Бывший носильщик схватил за плечо спешившего вдоль улицы мальчишку-далита, сунул ему пару сорванных в джунглях сладких слив:

— Где состязания воинов?

Пойманный, как любой мальчишка, готов был делиться новостями даже и без слив:

— Там они, у реки. Бегом беги, а то не увидишь ничего, до завтра ждать будешь. С утра начали. Я смотрел, как двое вайшьи боролись. Один совсем в жёлтом, а другой... А потом за мной брата прислали. Толстые такие вайшьи, один взял...

Нандичаран встряхнул рассказчика:

— Борьбу я и сам увижу. Куда идти?

Но мальчишка не собирался упускать слушателя, не рассказав хотя бы самого главного:

— Тому, кто всех победит, махараджа награду назначил. Аж двести джиталов! Богатство! Наверное, самый толстый и победит, у него на жёлтой одежде красные полосы, такие красные, как у кшатриев!

Только ещё одна встряска позволила узнать направление:

— Беги по второй улице налево до кузницы, там коновязь и навоза много, оттуда опять налево и сразу направо. Сбоку подойдёшь, где стражи нет, и всё увидишь.

Нандичаран отдал последнюю сливу и поспешил вдоль кривых улочек. Мысленно удивился себе — не так давно бегал в таком же городе, а прошёл на состязания и сам покупает, хоть и за сливы, рассказ мальчишки.

На берегу реки возвышался красный паланкин махараджи. Носилки, возимые двумя слонами, установили на высокие деревянные подставки, получилась роскошная ложа. Самого властителя внутри видно не было, только одежды сопровождающих брахманов-советников белоснежными пятнами обрамляли паланкин. Скорее всего, правителю надоело глядеть на толкущихся в пыли подданных. Вернётся ближе к концу состязаний, наверное, только завтра, когда лучшие будут бороться за главный приз. Двести джиталов! Нандичаран и представить не мог такую сумму. Вот если бы победить и получить... нет, не так много, зачем ему столько? Какой-нибудь приз поменьше. Он бы осыпал подарками статую Нанди, нашёл, как передать дары и Хануману, вернувшись в деревню, заткнул бы деньгами рот Ганешу. Нет, нельзя так думать, нехорошо, просто заплатил бы старосте по вчерашнему уговору. Но всё-таки почему он должен мечтать о том, чтобы злобный старикашка стал ещё богаче?

На ближней вытоптанной площадке колотили друг друга двое, судя по чёрным повязкам — шудры. Оружия у них не было, да и не подобает слугам носить оружие. Вот кто победит да понравится наблюдающим за схваткой брахманам, тот и копьё получит. А может, если очень себя покажет, то и меч какой-нибудь недорогой.

Нандичаран плохо разбирался в особенностях борьбы, да и ожидал увидеть не простую драку, а военный поединок. Но драка так драка, ему это, может, и на руку, ведь сам оружия в руках никогда не держал. Соперники упали на землю и начали возиться в пыли. Чтобы лучше видеть, толпа сдвинулась ближе к центру, освободив достаточно места для прохода. Держась на расстоянии, далит начал огибать собравшихся, стараясь приблизиться к паланкину.

— Куда? — в грудь упёрлось неизвестно откуда появившееся копьё.

— Великий Раджа приказал всем сильным мужчинам прийти на состязание, — Нандичаран вежливо поклонился. — Меня послали выполнить приказание, я самый сильный в деревне.

— Далит на состязание? — стражник, похоже, страдал добродушием. Слова неприкасаемого его не разозлили, а развеселили. — И чем ты будешь биться? Навозной лопатой?

— Я недостоин видеть пыль у ног Великого Раджи, я недостоин разговаривать с тобой. Буду биться тем, чем мне повелят, — Нандичаран сделал вид, что готов упасть на землю. — В указе сказано прийти всем, из любой касты. Я не брахман, чтобы толковать указ.

Сравнение далита с брахманом ещё больше позабавило допрашивающего. Но забавы — забавами, а юридический казус налицо. Не может и он, простой копейщик, принадлежащий к касте пеших воинов, судить указ махараджи. Но и пропустить далита тоже не может. Поразмыслив, стражник коротко свистнул, вызывая помощника. Появился шудра-прислужник, видимо, выполнявший роль посыльного.

— Бегом к раджпуту, кланяйся от меня. Скажешь, никак нельзя без его решения, без его огромного опыта и великой мудрости, — стражник вкратце описал суть дела и направил гонца лёгким, почти дружеским пинком. Сам же, похихикивая, продолжил забавный разговор:

— Ну, у тебя прекрасное будущее. Сейчас вернётся Айядас и скажет тебя заколоть. Наверняка родишься великим воином. А вырастешь —возглавишь армию махараджи. Всю армию!

Похохотав, стражник добавил:

— Ты, главное, меня не забудь, Амарсингх меня зовут. Будешь полководцем, похлопочешь перед раджей, чтобы мне в старости побольше платили, я тогда уже старым стану.

Воин опустил копьё и сел на корточки, не в силах сдержать веселье. Но тут же вскочил, заметив приближающегося раджпута, видимо, командующего стражей.

— Этот? — строго спросил пришедший. — А ты что хохочешь?

— Извиняюсь, великолепный. Не могу удержаться, далит состязаться собрался.

Нандичаран почтительно опустился на землю:

— Великий военачальник, я не хотел оскорбить вас своим голосом или дыханием. Мы, неприкасаемые, не можем нарушить указ. Ведь сказано: явиться сильным мужчинам из каждого посёлка и деревни, независимо от касты.

Раджпут смех удержал, но и ему лень было злиться в этот праздничный день. Зеваки же потешалась вовсю — в Нандичарана полетели щепки, горсти песка. Кто-то кинул палку с криком «Поймай это копьё, воин!». Сопротивляться было нельзя, он ведь униженно просит пропустить к махарадже, но рука поднялась будто сама, перехватила и переломила тонкое дерево. Понятно, что копьё он бы не поймал, копьё тяжёлое и быстрое, а это так, ветка, хворост. Но получилось ведь, и даже не стоя, а сидя в пыли.

— Мо-ло-дец, — благодушно одобрил раджпут. — Хорошо, что я не сказал Амарсингху тебя прикончить. Ты бы и его оружие испортил, а оно казённое.

Толпа захохотала ещё громче, но в это время со стороны главной ложи быстро приблизился странный человек. Он был в чёрном, одежде шудр, но ткань эта была не дешевле белых, которые подобают брахманам:

— Сияющий Владыка желает знать, почему люди не смотрят состязание? Или они нашли зрелище интереснее, чем дано самим махараджей?

Высокопарные слова не напугали раджпута:

— Занятный гость к нам пожаловал, посмейся и ты, посыльный.

Человек в чёрном довольно быстро разобрался в ситуации и, к общему удивлению, поменял тон:

— Тащи его, пусть раджа тоже повеселится, — и подмигнул Нандичарану: — Повезло тебе, увидишь самого махараджу. И боги зачтут эту встречу, когда тебя казнят. Думаю, казнят сегодня вечером.

Компания шутников вытолкала далита к самому паланкину, в тёмной глубине которого был почти не виден сидящий молодой человек. Зато драгоценные рубины, украшавшие его одежду, алели ярко, показывали каждому, кому разрешено подойти достаточно близко — вот Великий Властитель.

До разговора с неприкасаемым махараджа, понятное дело, не опустился, тихо сказал что-то ближайшему брахману, тот передал человеку в чёрном.

— Сияющий Махараджа, Владыка Мира, спрашивает, как осмелился ты предстать перед ним?

Всё перевернулось в глазах Нандичарана. Его казнят, и хорошо если не самым страшным способом. Внутренность — душа, наверное, душа — запротестовала. Нужно упасть лицом в пыль! Ждать казни и нового воплощения! В голове всплыл образ Нанди, того Нанди, который стоял за деревней, не радостного, отдыхающего, а опустившего рога к земле, готового броситься в атаку. Показалось, что священный бык здесь, внутри него, будит неизвестную ранее отвагу. Далит поднял глаза: властитель выглядел обычным человеком, невысоким, бледным, возможно, сверстником.

— Сияющий Махараджа, я не осмелился, меня сюда притолкали. Сам я дошёл только до первого стражника, — перевёл дух и продолжил увереннее: — Но, если подумать, я должен быть смелым. Ты созвал состязание, чтобы выбрать лучших. Лучшие должны быть смелы, нужны ли в твоей армии трусы?

Махараджа, конечно же, слышал ответ, но даже не моргнул, пока цепочка придворных не передала слова ему на ухо. Нандичаран продолжал, не дожидаясь:

— Я должен смело выполнять твои приказы, а ты приказал явиться сильным мужчинам из всех каст.

Выражение лица правителя менялось медленно, не подобает властелину поддаваться мимолётным эмоциям. Сначала проступило раздражение, потом задумчивость. С одной стороны, неприкасаемые не могут не только носить оружие, но даже приближаться к воинам. С другой, указ махараджи — высшее повеление, с которым не может спорить никто. Холёная рука сделала знак в сторону ближайших советников — их забота решать философские загадки.

После короткого совещания перед паланкином появился низенький брахман, одетый в белый китайский шёлк. Уши его до плеч растянулись под весом драгоценных камней. Только самые достойные могут одеваться столь богато в присутствии правителя.

— Сияющий Махараджа, Владыка Мира. Ты издал указ, призвавший на состязание силачей из всех каст. Пришёл далит и хочет участвовать, хотя ему нельзя прикасаться даже к шудрам, — брахман перевёл дыхание. — Здесь нет противоречия, Сияющий Махараджа. В указе ты мудро изрёк: «к какой бы касте и варне ни принадлежал силач». Но далиты не принадлежат ни к одной касте. Они ниже самых презренных шудр. Указ не зовёт состязаться тех, кто вне каст.

Молодой человек сделал благосклонный жест рукой, мудрость советника оценена, оставалось вынести приговор. Однако стоит ли этим ограничиваться? Великий правитель умеет извлекать пользу даже из малого — махараджа встал и негромко, но отчётливо обратился к толпе:

— Брахманы, кшатрии, — низшие касты он, конечно же, словом не одарил. — Все слышали этого презренного? Он говорил об отваге. Вы слышали, как неприкасаемый говорил об отваге?

Раздалось неуверенное хихиканье, но тут же затихло, лицо правителя показывало — шутить он не собирается. Да и где это видели шутливого махараджу?

— Вы слышали, как он говорил об отваге? Потому, что он смел! В нашей великой стране даже последний далит, пыль у ног шудры-слуги, готов биться во славу махараджи. Запомните этот случай, бесстрашные воины. Вы — лучшие в стране, где отважен даже ничтожный далит!

Махараджа опустился на скамеечку в глубине паланкина и устало кивнул:

— Этот человек заслужил жизнь. Дайте ему палок и отпустите домой.

Тот, кого бьют палками, должен кричать, обязательно молить о пощаде. Если бьющие довольны своей работой, они быстрее закончат и найдут другие дела. Нандичаран молчал, распаляя двух назначенных ему палачей. Не мог он вопить и плакать после того, как разговаривал с самим махараджей — разговаривал почтительно, но уверенно и убедительно, словами заслужив милость правителя.

Наконец было решено, что далит потерял сознание, а может, и жизнь ушла из него. Отвязали тело от столба и пошли по домам. Нандичаран поднялся, побрёл к городским воротам. Дальше уйти он не смог. Выйдя за стену всё по той же канаве, не сумел выбраться на дорогу и забылся в прохладной дождевой воде.

Утром спина болела, рёбра ныли, хорошо кости уцелели. Палачи знали своё дело — ни убивать, ни калечить им не приказывали. Нандичаран поднялся и с трудом побрёл по дороге. В джунглях он сорвал ветку, чтобы отгонять мух от кровоточащей спины. Пошёл ещё медленнее. Да и спешить было некуда. Денег он не добыл, место носильщика староста наверняка продал. Шета... о ней вспоминать страшно, страшно представить, как Ганеш забирает её в свой дом, срывает тонкую ткань, валит на глиняный пол...

Шёл и думал, мысли цеплялись друг за друга, становились темнее, злее. Вместе с новыми вспоминались старые обиды. Надо забывать зло, прощать плохих людей. Палачей, старосту Ганеша. Даже отца. Но спина кровит и рёбра ноют. Он не может, не может всю жизнь подставлять тело под побои. Молиться, прощать — не осталось для этого места. В голове возникали совсем другие картины — крушить, ломать, лбом проламывать путь. Как Нанди, опустить рога к земле и не поднимать, пока они не окрасятся кровью, пока жизнь не повернётся лучшей стороной.

Спина добавила к духоте джунглей внутренний жар. Вновь начал разговаривать с Нанди, нет, сам с собой... или всё-таки с Нанди? Мысли путались, не удавалось отличить, кто что говорит и кто кому. Здесь ли священный бык, или лишь одинокий далит сидит у тропинки в гуще листвы? Или это божество размышляет в одиночестве, временами трогая рогом низко склонившиеся ветви? И что делать ему? Или что делать Нанди? Идти домой? Но сидя у тропинки, он забыл, с какой стороны дом. Да и сможет ли он быть прежним после того, как там, перед паланкином, почувствовал себя таким же, как божественный махараджа?

Второй день состязаний обещал быть интереснее первого. Самые слабые и неумелые вчера проиграли и разошлись по домам, остались лучшие. Даже погода стала прохладнее, делая наблюдение за схватками не столь утомительным. Поле регулярно поливали речной водой, прибивая пыль, ведь выступали не только те, кого наняли накануне, но и профессионалы-ветераны, пожелавшие побороться за главный приз. А им не пристало пачкаться в чём-то, кроме крови врага. Впрочем, крови и сегодня не ожидалось — сражались тупым оружием. Настоящее, смертельное, куётся для войны, для службы махарадже. Сюда же пришли не убивать, а показать себя.

Участвовали и победители первого дня, правитель уже милостиво пожаловал им право стать воинами. Большинство нанятых новичков принадлежали варне вайшья, повезло и нескольким силачам-шудрам. Конечно, все они стали воинами низшими — не нарушать же вечный закон, запрещающий подниматься в более достойную касту.

На поле сражались два кшатрия. Дрались уверенно, не оскорбляя взор властителя неумелыми ударами. С утра оба победили не в одной схватке, и до главного приза оставалось совсем немного. Приз же, украшенный бахромой и колокольчиками кожаный мешок с монетами, доставили утром и повесили на красный шест у паланкина правителя.

Один из бойцов, необычайно широкий гигант мнакаута, отбил выпад коротким багром-анкусом, оружием, привычным для людей его касты. Сделал атакующее движение и навалился щитом на щит. Противник подался назад, стараясь не попасть под более тяжёлого бойца, стараясь пропустить мнакаута сбоку. Одновременно занёс руку, чтобы ударить старающегося сохранить равновесие соперника эфесом меча-ханды в затылок, ниже шлема. Но соперник и не собирался удерживаться на ногах, всю силу своего падения он направил в носок левого сапога, а носок — в незащищённую голень противника. Сапог погонщика боевых слонов окован так, чтобы мощный зверь чувствовал каждый тычок. Мечника унесли к лекарям, нога у него оказалась пробита до кости. Победитель поднялся и не спеша отошёл в сторону — ждать, пока подойдёт очередь вновь воткнуть в землю свой значок.

Вышел немолодой латник маратхи, обстоятельно установил даже не значок-символ — целое знамя давайа. Воин нёс на себе тяжёлые доспехи: слева его закрывал массивный щит, правая рука пряталась в дорогой пате. Такое оружие тупым не куют, поэтому лезвие охватывал плотный кожаный чехол. С другой стороны толпа вытолкнула высокого человека из касты циркачей-киньи — видимо, одного из только вчера ставших воинами. В руках — пика и дубинка-палица. Дубинка, похоже, была инструментом привычным, а вот пику вчерашний циркач взял в руки впервые. Киньи сбил воткнутое в землю знамя, бросив формальный вызов, и схватка началась.

Воин даже не поднял щита навстречу неумело брошенному копью, сделал два шага вперёд и ударил справа налево, поперёк живота. В бою такой удар делит человека на половины, тупой же меч заставит лечиться неделю. Не защищённый доспехами боец сложился пополам. Когда он разогнулся, толпа удивлённо ахнула — высокое длинное тело оказалось гибким и быстрым. Перегнулось, отклонилось от удара так, что меч не достал втянутого живота. Подвижный киньи легко уходил от атак, постоянно донимая соперника дубинкой. Впрочем, урона не нанося — маратхи умело принимал дубинку на щит. Поединок затягивался, испытывая выносливость бойцов. Видно было, что одетый в тяжёлый доспех воин устанет первым. Он и сам это понял, начал двигаться рискованнее и слишком далеко отвёл щит. Удар по левому плечу пришёлся вскользь, сдирая кожу. Киньи постарался вложить в выпад всю силу, но дубинка прошла слишком легко, и боец наклонился, удерживая равновесие. Движение паты — и он на земле. Редкие одобрительные крики понимающих раздались на фоне разочарованного выдоха толпы, болевшей за новичка. Опытный воин пожертвовал кожей на руке, подманил противника и ударил мечом по незащищённой голове. Ударил плашмя, оглушая, не калеча больше, чем надо — лезвие тяжёлой паты, даже одетое в чехол, рассекло бы кожу до кости. Красивая победа над достойным соперником, демонстрация умения настоящего кшатрия.

Ещё несколько схваток, и только двум бойцам осталось поспорить за награду — широкоплечему погонщику слонов и ветерану маратхи. Ветеран вновь водрузил своё знамя, мнакаута сбил его. Мало того, он наступил ногой на древко, заранее показывая, кто сегодня получит главный приз.

Поединок начался медленно, осторожно. Гигант раз за разом опускал клюв анкуса, и раз за разом старый воин принимал удары на щит. Тактика погонщика слонов была понятна, соперник гораздо сильнее устал в предыдущих поединках и к тому же не мог опереть щит на раненное дубинкой киньи плечо. Его левая рука скоро устанет, правая же, закованная патой, сильна, но неповоротлива. Маратхи останется без защиты.

Толпа не отводила глаз от сражающихся, один из которых вскоре должен был изрядно разбогатеть. Наверное, поэтому нового зрителя заметили не сразу. Лишь через какое-то время высокий молодой брахман, стоявший в почтительной позе недалеко от паланкина, взмахнул рукой. Его сигнал поняли, и поединок остановился. Зрители повернули головы в сторону, куда вторым взмахом указал мудрейший. На бойцов внимательно смотрел молодой белый бык. Не фантастически огромный, но большой, складный и мускулистый.

Священное животное, посетившее состязание — лучший знак, которого можно желать. Собранное в этот день войско будет непобедимо! В руках у брахманов появились молитвенные барабанчики, зазвучала благодарность богам, осенившим знамением дело Великого Махараджи. Двое храмовых служителей подбежали к быку, украсили его шею цветочной гирляндой. Через короткое время запыхавшийся посыльный доставил ритуальные шарики для рогов. Ярко раскрашенные, они служили символом праздника и уважения к животному. Они же защищали от слишком тяжёлых ран в случае, если священный символ пожелает наказать неугодных божественными рогами.

Бык благосклонно принял украшения, а потом и стебли сахарного тростника, но с места не сдвинулся. Продолжал стоять, глядя на поле, паланкин и самого махараджу. Что же, это тоже добрый знак, только равный имеет право прямо смотреть на властителя, и равный на него смотрит.

Брахманы посовещались, и глашатай объявил:

— Сияющий Махараджа приказывает продолжить поединок. Священный бык наблюдал за схваткой и желает видеть её продолжение.

Забытые на время кшатрии вновь оказались в центре внимания. По толпе пронёсся радостный шепоток — благодаря быку латник получил возможность отдохнуть. Болели за него, очень уж подло разделался погонщик слонов с предыдущим соперником. Однако уже следующие удары анкуса открыли, что перерыв не пошёл воину на пользу. Рука держала щит, но из-под него на землю капала кровь, поражение было близко. И тут монарх вновь показал себя правителем, чувствующим настроение подданных. Жестом он остановил поединок, глашатай прокричал, адресуя слова проигравшему:

— Сияющий Махараджа понимает, как ты устал, маратхи. Но своим всё проницающим оком он видит тебя великим воином. Ты не выиграл состязание, но властитель дарит ещё сорок джиталов, и их заберёшь ты!

Толпа возликовала: на свете нет более справедливого, мудрого и щедрого правителя! А что двести монет достанутся гиганту мнакаута — он ведь выиграл, чем возмущаться?

Победитель вновь вышел на поле и воткнул в землю свой значок. Согласно ритуалу, он должен ждать не меньше налики: вдруг появится тот, кто бросит новый вызов? Боец держал анкус в расслабленной руке, соперника найтись не могло. Ведь только достойный вправе бросить вызов победителю, а кого можно назвать достойным, кроме прошедшего такое же количество схваток?

Вдруг бык сдвинулся с места и, шелестя гирляндой, приблизился к центру поля. Теперь он смотрел на бойца, на гиганта, возвышавшегося над бычьей головой. Рог животного описал плавную дугу, и значок упал на землю. Мнакаута суетливо поднял свой символ, но бык снова подцепил его и придавил передней ногой древко. Прошёл шепоток, движение копыта напомнило спесивый жест, сделанный самим погонщиком перед прошлым поединком. Шепоток перешёл в гул голосов — священный бык хочет драться! Даже махараджа встал в своём паланкине и, не желая выдать волнение этим непроизвольным движением, встречным взмахом двух рук показал — быть схватке.

Бык наклонил голову влево, правый рог оказался впереди, и пошёл на человека. Тот отступил, не решаясь ударить воплощение бога. Ритуальный шарик только слегка толкнул мнакаута, благородное животное не желало лёгкой победы. Несколько поворотов, несколько толчков шариком, и сущность погонщика взяла верх. Велика ли сакральная разница между быком и слоном? На быке Нанди ездит Шива, на слоне Айравате — Индра. Но слонами-то мнакаута управляют по праву!

Гигант ударил анкусом с такой силой, что, даже затупленное, оружие оставило кровавый след на толстой бычьей шкуре. Толпа растерянно молчала, лилась божественная кровь, и погонщик лил её, не совершая преступления. Бык сам пожелал поединка. Глаза животного налились красным. Не поднимая головы от земли, он сделал круг и с разбегу помчался на противника. Тот отскочил, увернулся — торчащий вперёд рог, торчащие вперёд слоновьи бивни — почти одно и то же. Ещё круг, ещё отскок, теперь уже с ударом. Клюв оружия пришёлся вскользь. Атаки повторялись, но умелый боец приспособился, и каждое столкновение прибавляло ран на бычьей спине.

Новый разгон, в этот раз чуть правее, шарик проходит мимо человека, тот отклоняется в другую сторону. И в этот момент левый, забытый, рог бьёт, собирая и силу бега, и мощь бычьей шеи. Мнакаута взлетел над землёй и мешком упал у подножья паланкина. Кажется, даже дальние ряды услышали треск рёбер. Шарик спас жизнь, но не спас здоровье; гиганта обречён стонать не одну неделю.

Обвитый свежими гирляндами бык стоял напротив ложи правителя. Неспешно жевал сахарный тростник, смотрел перед собой. Все ждали, нельзя же уйти, унести паланкин с махараджей, пока священное воплощение даже не отвело взгляд. На что направлены большие коричневые глаза? На столб, где так и висели двести джиталов. Недоумение посвящённых: зачем быку деньги? Он — воплощение, божество, у него всё есть. Но... Тихо зазвенели колокольчики, мешок торжественно повязали на шею победителю. Будто этого и ждал, будто из-за денег не позволял унести махараджу, бык повернулся и мерно пошёл по улочкам города, по середине мостовой через ворота, к дороге, уходящей в джунгли.

Сзади бежали взрослые и дети. Ещё хоть прану посмотреть не на обычного быка, даже не на священного быка, а на того самого быка! На божество, сошедшее на землю! Но и не только посмотреть, конечно. Ведь на шее божество уносило целое состояние. Мешочек отвяжется через пару йоджан и достанется тому, кто первым пойдёт по дороге.

Перед стеной джунглей бык остановился, повернулся к толпе, пригнул голову. Только сейчас люди заметили, что глаза у него не коричневые, а тёмно-красные. И рога, волнистые и острые, как кончик криса. Уже без ритуальных шариков. Взгляд медленно прошёл по толпе, и каждому, даже самому жадному мальчишке, стало понятно — перед людьми создание высшее, не теряющее то, чем владеет по праву. Разочарованные горожане повернули назад, пришлые решили начать путь домой попозже.

Нандичаран шёл уверенно, больше не обращая внимания на боль в истерзанной спине. Корзины он носить долго не сможет, но и носильщиком больше не будет. А не носить поклажу — так и здоровая спина не нужна... Хотя зачем теперь обо всём этом думать? А о чём думать? Шагал уверенно, а в голове путалось. Махараджа... состязание... Шета... Нандичаран много понял… или это Нанди заставил понять? Шета… Каждый мужчина женится на ком-нибудь. Если богатый — на юной и красивой, если расчётливый — берёт с хорошим приданым, бедный — на старой уродливой вдове. Редко бывает, что женятся по любви, да любовь вообще редко бывает. А он как? Хочет жениться на самой красивой девушке или по любви? А Шета, чего хочет она, о чём говорит она со своим покровителем? Раньше в голову не приходило спросить у неё, теперь только задумался об этом. Да и не разговаривал он с ней ни разу.

Шагал, думал о Шете, не думал о боли. Разговаривал с Нанди, с самим собой, и отгонял от ран мух сорванной пальмовой веткой. Так и оказался у деревни, не считая каждую пройденную йоджану.

На улице к нему подбежал мальчишка:

— Нандичаран! А староста сказал, что ты умер! Пойдём быстрее, он Шету к себе забрал. До заката ждал, до заката нельзя, а сейчас ею владеть будет. Все слушать соберутся, а может, и увидим что.

Повторять не пришлось, ноги сами понесли к дому старосты. Хижина чуть побольше остальных, сплетённая из тонких ветвей. Что происходит внутри, слышно, да многое и видно сквозь прутья. Деревня собралась, наверное, вся, Нандичаран смотрел через головы. Доносился шум, мелькали тени. Ганеш хватал Шету за руки, пытался повалить на пол. Она выворачивалась раз за разом.

Прошедшие дни беспорядочно заметались перед глазами. Состязание, махараджа, палачи и дорога домой. Всё поменялось, всё. И он тоже поменялся. А здесь, в деревне, по-старому. Даже не по-старому, гораздо хуже. Он обещал, обещал заплатить старосте за место носильщика, купить право жениться. И они договорились, они ведь договорились. У них был договор! Подлый староста не дождался даже конца состязаний, выторговал себе обещаний... кучи денег... и всё равно... Думал, что отправил на верную смерть?..

Ноги Нандичарана согнулись, с болью, выворачивая колени назад. Юноша опустился на землю, опёрся на руки. Лицо его почти коснулось земли, кровь прилила к глазам. Рога оставили в пыли две борозды, плечи разбросали толпу, мощная бычья голова вышибла хлипкую дверь хижины.

Много ли надо плетёной постройке — через минуту она превратилась в хворост, под которым стонал староста. Не так, как стонал мнакаута, проигравший бой с богом. Староста стонал с подвизгом, ну что ж, и на рогах уже не было ритуальных шариков.

Нандичаран повернулся, стряхнул труху, запятнавшую белую шкуру. Толпа расступилась, он прошёл через площадь, между домами, углубился в лес. Улица позади него оставалась пуста, не бежали мальчишки. Да и кто бы рискнул? Можно ли простому далиту, даже и неугомонному мальчишке, бежать вслед за разгневанным богом!

Широкие листья сомкнулись над головой, в сумерках пели птицы, выше по ветвям проскакала стая мартышек. Далит остановился, опустился на колени, обратился к обезьянам:

— Ещё раз спасибо, уважаемые, за то, что показали мне путь. Передайте мою благодарность вашему покровителю, великому Хануману. А сейчас я пойду к Нанди, поблагодарю его и попрошу совета…

Юноша запнулся. Надо ли идти к статуе священного быка, если священный бык здесь, если он сам — священный бык? Произошедшее только что и там, на состязаниях, никак не помещалось в сознании. Разве такое могло получиться? Когда шёл из города, думал, что покровитель просто вселился в человеческое тело, а теперь всё как прежде. Но ведь опять… И Нандичаран никуда не исчезал, это он был быком, и в своём теле.

Мысли совсем запутались. Там, перед статуей, они придут в порядок. Наверное. А пока лучше думать о понятном. И приятном — Шета… Но образ девушки не закружил голову так, как это случалось раньше. Скорее, отозвался эхом потери. Потери? О ней мечтал человек, но мечтает ли о ней спутник бога? Нандичаран понял, что он бык, совсем бык. Идёт по тропинке, и низкие ветки гладят по белой зажившей всего за несколько часов спине. Положена ли великому Нанди жена? Ведь если положена, её статуя стояла бы рядом, чуть позади. Но её нет. Почему? Может быть это Шива не позволил Нанди жениться? Нет, надо всё-таки думать о понятном.

Вспомнил произошедшее в хижине. Не много было и вспоминать. Дверь вылетела, помещение оказалось тесным, конечно, тесным, если внутри не человек, а великий бык. Стены затрещали, острый рог ударил старостy в грудь. Нет, в последний момент голова повернулась, остриё только порвало кожу, а в рёбра ударил твёрдый белый лоб. Кто отвёл рога, бык или Нандичаран?

Нандичаран облегчённо вздохнул — хорошо, что он не убил старосту. Убивать нельзя, даже плохих людей нельзя. Тут вспомнилось — ведь ещё вчера хотел стать воином... Хорошо, что не стал, воины убивают, но они кшатрии, это совсем другое, далит не может стать кшатрием. А старостой, наверное, назначат кого-то другого, не будет иктадар брать бхугтан из рук того, кто прогневил бога. Ну и ладно, за это Нандичарану стыдно не было, ему ли решать за иктадара!

В листве открылся проход, поляна. Каменный Нанди по-прежнему стоял, пригнув рога к земле, готовый наказать провинившегося. Далит опустился у подножья статуи, Нандичаран думал, но мысли поменялись, он немного повернул голову, посмотрел в сторону деревни. Что теперь? Куда идти и что делать? Кто он теперь? Далит, сын вайшья? Он бился с мнакаута, но он не кшатрий — нельзя поменять варну. Но и белый цвет, цвет шкуры великого быка, цвет высшей касты, он не сам надел. Разве его вина, что так пожелал Нанди? Или он сам пожелал, ведь он сам — Нанди?

Он даст денег родителям Шеты, пусть спросят её, кого хочет в мужья. Для этого он войдёт в деревню в последний раз, а потом… ему ли решать? Он ведь — всего лишь ездовое животное Шивы.

Справочник непонятных слов

В тексте есть сочетания букв, малоизвестные большинству читателей. Более того, даже Википедия не знает многих названий, не говоря уже о познаниях исторической науки. Автор позволил себе вольность и заимствовал слова из разных временных периодов... В общем, этот список объясняет использованные в тексте слова.

Словарь не является научно достоверным. Автор просит учёных-историков не ссылаться на него при написании кандидатских и докторских диссертаций.

Агарвалы — каста торговцев, входящая в варну вайшьи.

Айравата — ездовой слон бога Индры.

Анкус — короткое копьё с крюком, наподобие багра, применявшееся как для управления слоном, так и в качестве оружия ближнего боя.

Асур — божество невысокого ранга.

Балешта — пядь, около 17 см.

Брахманы — высшая из четырёх индийских варн (сословий), включающая жрецов и учёных. В одежде брахманов преобладал белый цвет.

Бхугтан — плата, налог.

Вайшьи — третья из четырёх индийских варн (сословий), включающая касты ремесленников, земледельцев и торговцев. В одежде вайшьи преобладали жёлтые цвета.

Гони — старая индийская единица веса, примерно 60 кг.

Далиты — современное слово, обозначающее неприкасаемых — людей, находящихся в самом низу социальной лестницы, вне кастовой системы общества.

Давайа — геральдическое знамя, форма которого несёт значение не меньшее, чем расцветка и изображение.

Девангари — один из вариантов письменности, применяющийся в Индии с древних времён.

Джи — окончание, добавляемое при почтительном обращении.

Джитал — серебряная монета, имевшая хождение в средневековой Индии, примерно равная шестидесяти медным статерам.

Дирхем — серебряная монета, завозившаяся в Индию из мусульманских стран. В зависимости от веса равнялась одному джиталу или была на треть дороже.

Иктадар — военный или чиновник, получивший от раджи икт — земельный надел в кормление, т.е. для сбора налогов в свою пользу.

Индра — один из главных богов в индуизме, повелитель небесного царства.

Йоджана — мера расстояния в древней Индии, значение которой оценивается от 1,6 км и больше.

Каяштха — каста писарей и делопроизводителей, входящая, согласно авторскому замыслу, в варну вайшьи.

Киньи — каста антрепренёров, владельцев цирков, организаторов зрелищ. Придумана автором и включена им же в варну вайшьи.

Крис — большой волнистый кинжал, расширяющийся к рукоятке.

Кшатрии — вторая из четырёх индийских варн (сословий), включающая правителей и различные касты воинов. В одежде кшатриев преобладают красные цвета.

Маратхи — одна из наиболее древних воинских каст, входящих в варну кшатриев.

Маха-Вишну — один из главных богов в индуизме, один из создателей мира и его охранитель.

Махараджа — великий раджа, аналог средневекового европейского короля или древнерусского великого князя. Слово «махараджа» может обозначать и должность, и титул. В тексте просто — титулы пишутся с прописной буквы, должности — со строчной. А вот как индусы ориентировались в устной речи, для автора остаётся загадкой.

Мнакауты, махауты — каста погонщиков боевых слонов, принадлежащая к варне кшатриев.

Налика — мера времени, примерно 24 минуты.

Нанди — священный бык, спутник и ездовое животное бога Шивы.

Одежда — одежда в описываемом обществе выполняла роль некой униформы. По ней можно было определить варну, касту и иногда даже узкую специализацию.

Оод — каста, специализировавшаяся на земляных работах.

Ом — звук, из которого появился мир.

Пата — меч, жёстко прикреплённый к негибкой латной перчатке, закрывающей руку до локтя.

Прана — мера времени, около четырёх секунд.

Раджа — самостоятельный сюзерен. Аналог средневекового европейского барона или древнерусского князя.

Раджпуты — рыцарское сословие в древней Индии. Раджпут — аналог средневекового рыцаря.

Ракшасы — демоны, способные произвольно менять форму. В результате всё что угодно можно обозвать ракшасом.

Саанга — каста металлургов и кузнецов.

Сансара — круговорот рождения и смерти, изображаемый в виде колеса.

Статер — медная монета, примерно шестидесятая часть джитала.

Твашпар — божественный кузнец, демон-асур.

Ханда — индийский аналог обычного прямого меча.

Хануман — индийское божество, изображаемое в виде белой обезьяны, иногда крылатой.

Шарада — алфавит, письменность, распространённая в древности на северо-западе Индии.

Шива — один из главных богов в индуизме, один из создателей мира.

Шудры — низшая из четырёх индийских варн (сословий). Входящие в неё касты включают различного рода слуг и людей, выполняющих непрестижную работу. В одежде шудр, если она у них есть, преобладают чёрные цвета.