Двое и дорога

Тихий вечер укутывал родную деревушку, потерянную в тепле июньского лета. Где-то в вышине носились ласточки, а на камнях отдыхали после беззаботного дня ящерки самых разных цветов. Чапа любил разглядывать их, но подобраться близко почти никогда не получалось — как только он приближался, они шустро убегали куда-то в траву, и найти их уже было нельзя. Тут необходимо проявлять чудеса незаметности или по крайней мере двигаться очень-очень медленно, но и в этом случае успех не гарантирован. Однако прямо сейчас перед его широко раскрытыми от восторга глазами лежала одна, толстая и длинная, с заметными чёрными пятнышками на зелёной спинке. Хвост у неё был коричневый, поэтому Чапа про себя назвал её Половинкой. Половинка не обращала на него никакого внимания и даже не шевельнулась, когда он, аккуратно ступая, подошёл прямо к большому камню, где она пристроилась. Тихо, не издавая ни звука, Чапа вдохнул и задержал дыхание. Чуть постояв, он решил сесть на корточки, что было крайне рискованно. Оперев руки в колени, мальчик начал осторожно наклоняться над ящерицей, стараясь не загородить ей солнце. Сев рядом, можно было сосчитать пятна на её спине. Он, конечно, сделал бы это и стоя, но так гораздо удобнее.

Раз, два, три...

Ящерица не двигалась, и Чапа на секунду испугался, что она умерла. Он попытался представить себе своё тело изнутри. Мама говорила, что у всех людей есть сердце, оно качает кровь, желудок, он переваривает пищу и лёгкие, которые помогают дышать. Значит, и у Половинки должны быть лёгкие. Она же не может без воздуха, верно? Мальчик всмотрелся в ящерицу, пытаясь уловить её вдох. Вроде, дышит. Или показалось? Чапа начал медленно вытягивать указательный палец в сторону Половинки.

— Вот ты где!

Чапа непроизвольно дёрнулся и резко обернулся. Дед стоял с ведром, полным сорняков, и неодобрительно глядел на внука.

— Мог бы и помочь, соколик. А то не дозовёшься.

— Прости, деда, — на автомате ответил мальчик и поискал глазами ящерку.

Её не было.

"Ну, хоть живая", — подумалось Чапе.

Он поднялся и, машинально продолжая искать ящерицу, пошёл за стариком.

За домом Лёха заканчивал уборку. Граблями сгребая остатки борщевика, он внимательно разглядывал землю под собой на предмет больших комьев земли. Если такой находился, подросток со вздохом наклонялся и отбрасывал его подальше. Дорожка, ведущая вглубь двора, к огражденному огороду, уже была убрана и подметена. Лёха скрëб пространство вокруг и думал о мировой несправедливости. Почему он, взрослый лоб, весь день полол сорняки, выкорчёвывал камни, а мелкий сразу после обеда куда-то сдрыснул, никому ничего не сказав? Уже почти стемнело, а Лёха кое-что запланировал и рисковал не успеть. Когда Чапа с дедом подошли, раскрасневшийся от работы подросток зыркнул на брата и торжествующе вручил ему грабли.

— На! Где ты шалопаешься?

Чапа не ответил, но грабли взял. Насупившись, он стал водить граблями по дорожке, создавая дикий шум. Пока Лёха раздумывал, отвесить ему подзатыльник или нет, младший перехватил грабли одной рукой и немного пробежался туда-сюда, волоча их за собой. Дед встал рядом с подростком:

— Иди-ка гулять. Ты хорошо поработал. Мы тут сами довоюем, — благосклонно разрешил он и отобрал у Чапы инструмент, — возьми ведёрко, да слазай на вишню, по-молодецки.

А Лёхе только того и надо было. Он благодарно кивнул и пулей сорвался с места. Забежав в дом, быстро переодевшись и даже успев схватить несколько кусочков хлеба, подросток выскочил на улицу. Надо было торопиться — соседские пацаны звали с собой на реку, а из-за ленивого брата пришлось задержаться. Благо, бежать недалеко. Солнце медленно закатывалось за холмы, но даже в полной темноте Лёха нашёл бы дорогу. Откуда-то с юга налетел небольшой ветерок, приятно щекоча спину. Лёхе представилось, как он усиливается, превращаясь в ураган, а потом в торнадо. И как это торнадо разбрасывает по участку всю траву, чтобы Чапа собирал это заново. А лучше, чтобы после этого снова выросли сорняки, и мелкому пришлось опять их рвать. Но чудес не бывает, Лёха в них уже не верил. Раньше он бы глянул, нет ли у горизонта какого-нибудь маломальского торнадушки, но не теперь. Да и некогда, река сама в себе не искупается.

А на речке были уже все: Димон, Жека и Валерчик. Чуть поодаль купалась стайка девчонок, брызгаясь и радостно вереща.

— Здорóво, босота! — громко закричал Лёха, и друзья повскакивали с мест, то ли от неожиданности, то ли приветственно.

— Здорóво, Лëх! Мы уж и не чаяли, — в шутливом поклоне произнёс Валерчик.

— Прошу покорно простить, — раскланялся в ответ Лёха со смехом, — Чапа куда-то сбежал, пришлось нам с дедом вдвоём работать.

— Да уж, неправильно воспитываешь, — вступил Жека, — я б своему уши за такое ободрал.

— Да нет у тебя своего, — цокнул Валерчик.

— Но если бы был!

— Но ведь нет!

— Но если бы был!

Лёха отошёл от этих двоих. Ну их, ещё судьёй назначат. Так уже бывало, и кончалось не всегда хорошо. Синяки в этом случае были на всех. Лёха пожал руку необычно молчаливому Димону и проследил за его взглядом.

— А, понятно. На Машку любуешься?

— Почему на Машку? Небо красивое, — смутился Димон.

— Что ты, неба никогда не видел, что ли? — фыркнул Лёха.

— А ты Юльку видел?

— При чём тут Юлька, — чапин брат покраснел.

— А при том. Вон она, с девчонками балуется.

Лёха присмотрелся. Среди купающихся девочек он разглядел знакомую чёрную копну волос, собранную в не аккуратный пучок. Юля весело смеялась своим тонким нежным смехом, который нельзя было спутать ни с чем на свете. В лучах заходящего солнца её тело с аристократически белой кожей блестело от капель воды. Лёха старался отвести взгляд, но не мог. Когда он видел Юлю, всё вокруг застывало, кроме неё и его. Так ему казалось. Так, наверное, и было.

— Пацаны, — окликнул Жека, явно проигрывающий спор, — мы купаться идём или что?

— Да мы-то идём, — произнёс Димон, поднимаясь с песка.

— Спорим, Жека, я буду раньше в воде? — Валерчик встал в стойку бегуна на старте.

— Не-е-ет, я спорить не буду, — уже на бегу закричал Жека, — жалко спорить с проигравшим!

Валерчик рванул вперёд, но догнать получилось только когда оба уже были по колено в воде. Обманщик почувствовал, как его хватают за плечи, и пацаны шлепнулись в реку. Шума наделали столько, что Лёха увидел, как девочки застыли, глядя на спорщиков. Он перехватил Юлин взгляд и почему-то почувствовал стыд за друзей. Нелепо улыбнувшись, подросток сам с разбегу влетел в воду с головой. Когда он вынырнул, Юля уже отвернулась. Пацаны продолжали бороться на мелководье, а Димон тщетно пытался их разнять. Естественно, он получил по лицу случайно прилетевшей пяткой. Чья это была пятка определить было невозможно, но потом Валерчик почему-то весь вечер разминал себе ногу.

Лёха отплыл от друзей подальше, почти на середину реки, и с шумом нырнул опять. Вода была мутная, так что разглядеть его не получится. Вот и хорошо, не надо его сейчас разглядывать. Он нащупал руками дно и с силой от него оттолкнулся. Показавшись над водой и сплюнув, Лёха огляделся по сторонам. Ничего не изменилось. Тогда он попробовал нырнуть ещё раз. А потом ещё и ещё. И вот, выныривая в очередной раз, он обнаружил перед собой Юлю.

— Как дела?

— Мутно, — Лёха хлопнул по воде. Юля улыбнулась.

— Да уж. А чего ты с ребятами вместе не купаешься?

— А чего мне с ними купаться? Димон вон, накупался уже, на берег полез.

Юля рассмеялась.

— Представляешь, мне Машка сказала, что Дима её на танцы позвал.

— Правда? — Лёха сделал удивленное лицо. О том, что они идут на танцы, он знал из первых уст: сидел в кустарнике, пока Димон её приглашал. Для моральной поддержки, так сказать. Валерчик тоже поддерживал, в соседнем кустарнике. Только Жека не видел — на него кустарников не хватило.

— Я тоже бы пошла, но мне не с кем, — сказала Юля, — а ты идёшь?

Лёха заглянул в её невероятные карие глаза, собрал всю волю в кулак и медленно произнёс:

— А что, кроме Машки подруг нет? — и тут же мысленно себя отругал. Сильно, очень сильно.

Юля вздохнула и молча поплыла к берегу. Лëхе хотелось нагнать её, остановить, сказать, что конечно он идёт на танцы, что хочет идти с ней, держать её руку и вообще. Но он не мог себя заставить. Просто смотрел, как она вылезает из воды, сушит волосы и собирает вещи. Настроения у Лёхи не осталось. Последние солнечные лучи растаяли в вечерней прохладе, и подросток озяб. Пора было выбираться из реки, но он подождёт. Ему было видно, как Юля о чем-то говорит с девочками, скручивает полотенце и уходит с пляжа. Только когда она скрылась в темноте ветвей, Лёха позволил себе вылезти из воды. Жека с Валерчиком, абсолютно измотанные, но довольные, валялись на остывающем песке и тихо переговаривались. Димон уже переоделся и ожидал Лёху. Со стороны он немного смахивал на лëхиного деда, когда тот был чем-то недоволен. Тоже скрестил руки на груди и слегка склонил голову вбок. Несмотря на свои переживания, Лёха улыбнулся этому совпадению.

— Дурак ты, вот что, — отчеканил Димон.

— Тебя спросить забыл. Пойду домой.

— Как домой, — подорвался Валерчик, — а костёр?

— В другой раз.

— Ты это, Лëх, — вздохнул Димон, — исправь как-нибудь.

— Да знаю, — буркнул Лёха, — я, кстати, хлеба вам притащил. Для костра. В прошлый раз картохи не хватило.

— О, за это спасибо, — протянул Жека.

Лёха попрощался и пошёл прочь.

Традиция разводить костёр на опушке за деревней сформировалась позапрошлым летом. Жека тогда увлёкся историями про великих путешественников и первооткрывателей, о которых трещал друзьям без умолку. Особенно ему нравились истории про Руаля Амундсена, первого человека, побывавшего на обоих полюсах планеты. Жека тогда как раз тренировал щенка и решил, что непременно возьмёт его с собой в Антарктику, чтобы запрячь в упряжку. Пацанам так понравились истории про преодоление стихии, что они с жаром решили ему помочь. В итоге собака до сих пор не знала ни одной команды, кроме "сидеть", а где-то в лесу ржавел Лëхин перочинный ножик.

Как-то во время тренировок по преодолению пересечённой местности, они так напересекались, что заплутали. На одном из поворотов свернули не туда. Кружили, кружили, пока не набрели на небольшую опушку. Время было позднее, и Валерчик предложил здесь и заночевать.

— А что, — говорил он на импровизированном собрании по экстренным ситуациям, — в Арктике ещё и холодно будет. А тут вон, даже малина цветёт. Жри, не обожрись.

На том и порешили. Натаскали сучков, веток, разожгли небольшой костёр. Где-то там Лёха и посеял нож. Положил на бревно, а потом нигде не обнаружил. Мистика, не иначе. С утра всё облазил, под каждый куст заглянул, а найти не смог. Перед сном травили страшилки про мёртвых невест, проклятых путников и леших. А потом сна не было. Сидели вчетвером у огня, да глазели вокруг. Кто-то предложил сделать колья для защиты от волков, но все знали, что их в этом лесу отродясь не было, а от лешего они вряд ли помогут. С первыми лучами солнца, уставшие и сонные, двинулись в путь. К дому вышли спустя часа полтора. Ох, и досталось тогда Лёхе от мамы, и за нож, и за то, что пропал. Такой злой он её не видел ни до, ни после. А дед ему тогда ни слова не сказал. Молчал, пока Лёху чихвостили, и только сжимал кулаки до хруста. Спустя какое-то время подросток спросил, почему дед не ругался. Тот ответил:

— Да я б убил тебя просто.

И Лёха поверил. А опушка пацанам понравилась. Они её почистили, уровняли, натаскали брёвен и каждую субботу бегали туда ночевать, отдавая дань традиции и Амундсену. Жека после нагоняя дома перестал мечтать о путешествиях в Антарктику. Не из-за того, что отец ему доходчиво объяснил, что жизнь покорителя севера опасна и трудна, а потому что холодно там. И малина не растёт.

Лёха шёл по тропе с черепашьей скоростью. Где-то вдалеке выла собака, то ли на Луну, как её предки, то ли чувствуя его настроение. Земля остыла под ногами, которые несли его незнамо, куда. Он был настолько погружен в свои мысли, что полностью вверил себя механическому переставлению ступней. Будь, что будет. Перед Юлей надо было обязательно извиниться и позвать её на эти треклятые танцы, пропади они пропадом.

Только как? Одного извинения будет мало, наверное. Тут нужно что-то посерьёзнее. Цветы? Да ну, её бабушка вон какие цветы выращивает. Лёха даже этих названий не знал. А если б знал, то произнести бы не смог. Юльку цветами не удивишь, это точно. Торты печь Лёха не умел, а просить маму он не хотел. Ещё расспрашивать начнёт, а ему не хотелось пока, чтоб они с дедом знали. А если стихи? Лёха видел, как Юля читала на перемене томик Есенина, что ли. Или Лермонтова? Они с Димоном как раз собирались зайти к физруку, чтобы он открыл каморку. Там хранились помповые винтовки для уроков ОБЖ. В руках у обоих было по сумке с жестяными банками, бряцавших на ходу. Проходя по широкому длинному коридору, залитому солнечным светом, пацаны увидели Юльку, сидевшую на подоконнике. Она поджала ногу под себя, а второй машинально болтала в такт тихо звучащему стихотворению. Судя по её напряженному лицу, в произведении разыгрывалась какая-то драма. Лёха особо не вслушивался, но кажется, стихи были об очень сильной любви. Не было понятно, к мужчине, женщине или Родине, но Юля вкладывала всю себя в чтение и даже не обратила внимания на тарахтящих жестянками подростков. Кстати, физрук в тот день был явно не в духе и пострелять не разрешил, поэтому банки приспособили под сигнальную систему вокруг опушки: натянули проволоку и развесили по периметру.

Лёха остановился посреди дороги, глянул на лунный блеск в чьём-то окне, вытянул руку и прошептал:

“Если мне когда придётся
За тебя с врагами биться,
Если небо разобьётся
Или выскочит тигрица,
Всё равно не испугаюсь,
Ведь совсем не из пугливых!
Успокоить постараюсь
И...! И!...и!”

И что? М-да, с такими стихами только в цирке выступать, на потеху публике. Это никуда не годится. А больше идей у него не осталось. Лёха вздохнул и с удивлением обнаружил себя у Юлиной калитки.

Во дворе сидели девочка с бабушкой, и кажется, что-то вышивали. Лёха ничего не понимал в вышивке, всех этих крестиках, линиях, узелках, и никогда особо не обращал внимания на то, как мама сидела до позднего вечера, продевая нитку в крошечное игольное ушко. Но сейчас ему почему-то стало очень интересно, как это делается. Прямо жизненно необходимо понять, чем вышивка отличается от шитья, и вообще Лёха любопытный по природе. Но не зайдешь же просто через калитку, сказав что-то вроде: "Привет, Юлька! Пошли на танцы. Кстати, что ты делаешь?" Пришлось срочно что-то придумывать. За забором в молочных сумерках подросток смог разглядеть растущее дерево черешни. Она была довольно высокой, растянувшей свои ветви во все стороны света. Одна из ветвей выглядывала из-за забора, будто приглашая его к себе. Лёха огляделся. Вокруг — ни души. Он схватился за ветку и дёрнул, проверяя на крепость. Потом взял её двумя руками и повис. Черешня заскрипела, и Лёха замер, прислушиваясь. Разговор Юли с бабушкой продолжался, как ни в чём не бывало. "И правильно, — рассудил Лёха, — мало ли, почему она скрипит. Может, ветер!"

Он снова взялся за дерево и, ловко подтянувшись, оказался на ветке. Устроившись поудобнее, подросток вытянулся в струну, лицом к говорящим. Чуть поелозив, он подвинулся ближе.

— Вот, видишь — так эта нитка от тебя не убежит. Мотай на ус, пока живая.

— Ба, как красиво! А я вчера иглу погнула.

— Ты поэтому мне шкаф перебрала, — улыбнулась бабушка, — иголку искала?

— Ну, я не только поэтому. Я ж помочь хотела, — смутилась Юля. Ненадолго воцарилась тишина. Лёхе даже показалось, что он оглох от стрекота сверчков. Сегодня они не на шутку разошлись, — а как ты вышивать начала?

— Кто ж помнит-то? Наверное, как ты. Увидела, как мама вышивает и сама попробовала, — женщина не отрывала взгляд от вышивки, то и дело подставляя пяльцы под свет небольшого уличного фонаря.

— У прабабушки тоже так красиво получалось? — аккуратно спросила девочка.

— Вот лиса! — засмеялась старушка, — у неё ещё красивее было. У нас даже картины с её вышивкой висели. Огромные такие, в рамочках. Я, когда твоего возраста была, долго на них любовалась. Бывает, встанешь у такой, и стоишь. Чего стоишь — не понимаешь, а стоишь всё равно.

— Может, и твои повесим?

— Куда уж. Нет, милая, мои не нужно. Вот научишься вышивать, тогда и подумаем. Авось, ты даже лучше меня будешь. Хоть котёнка этого в рамочку, — показала бабушка на пяльцы в Юлиных руках.

— Ну, он несуразный какой-то, — Юля мягко отложила полотно и, уперев руки о скамейку, подняла глаза к небу.

— Ты мне это брось. Где ж он несуразный. Не доделан ещё, вот и всё, — бабушка вытянула руку и перекусила нить, — рассказала бы, как на речку сходила.

Лёха навострил уши. По руке кто-то полз и неприятно щекотал тыльную сторону ладони. У виска пищал комар, настырно требуя внимания.

— Нормально сходила, как всегда.

— Что-то ты молчаливая сегодня. Обычно столько новостей мне рассказываешь, развлекаешь бабку. А сегодня тише травы.

Комар продолжал пищать, надрывно и очень громко. Лёхе хотелось прихлопнуть эту букашку, однако шлепок они точно услышат. Он постарался подлезть поближе, но мешала ветка, что росла на пути. Зашелестели листья, пока он вертелся, заставив его остановиться. Дерево под Лëхой жалобно скрипнуло, и подросток затаил дыхание.

— Да нет, — отмахнулась внучка, — просто настроения нет.

— Тю! Почему?

— Да ладно, ба.

Лёха ощутил неприятное чувство вины. Оно кололо где-то под правым боком и зудело, вызывая тревогу. По большому счёту, что мешало пригласить её там, на берегу? Димон же пригласил Машку, не побоялся. И вот, они идут. А он чем хуже?

Старушка покачала головой и не стала развивать тему.

Подросток крепко задумался. О сегодняшнем вечере, Юльке, её бабушке и дереве, на котором сидел. Сколько лет этой черешне? На вид она была ещё не старой, но уже не молодой. Он пальцем подковырнул кору и отломил кусочек, спрятав в карман. Мысли уносили его куда-то далеко-далеко. Лёха представлял себе Юлиного отца, который посадил маленькое семечко, вымахавшее в эту громадину. Как он выглядел, Лëха не знал. Они мало говорили о своих семьях, да и вообще мало говорили. Он смотрел за девочкой издалека и недолго, чтобы не быть замеченным. По его мнению, именно так и должны выражаться взрослые чувства. Поэтому расспросить её об отце он не мог. Зато сейчас представлял его высоким, плечистым мужчиной с прокуренными жёлтыми усами, как у деда. И надо, чтобы у него был нож, который тот носил бы в сапоге. Когда он сажал семечко черешни, то нагнулся, достал лезвие и кончиком подковырнул землю. Потом наверняка притоптал и полил. А оно росло, наполняясь солнцем и влагой. Никакие ветры, морозы или грады не могли помешать этому росту, потому что Юлин отец вовремя подвязывал ствол, накрывал чем-то ещё маленькое деревце и обрабатывал его от насекомых. Возможно, даже был случай, когда ему предлагали спилить черешню, но он отказался из-за своей принципиальности и потраченных усилий. И вот, черешня выросла настолько, что теперь на нём мог уместиться подросток, которого покусывал комар, не опасаясь быть убитым. “Ну ничего, может, тебя какой-нибудь воробей завтра заклюёт, тогда и посмотрим!” До чего удивительна природа! Каждому в ней есть место: и деревьям, и птицам, и ящеркам. И Лёхе с Юлькой.

— Вот же ж! — раздался возмущённый голос, — сломала!

Пока живое воображение подростка работало во всю мощь, Юля снова взялась за работу. Девочка сосредоточенно старалась закончить вышивку, незаметно для себя высунув язык. Но из-за неуверенного света или просто по неопытности, игла раскололась надвое. Вышивальщица сбегала в дом, но не найдя другой иголки, вернулась с пустыми руками. Лёха не видел, плачет ли она, но ему смертельно не хотелось, чтобы плакала. А может, слезть? Подойти к ней, постараться успокоить? То-то она обрадуется, увидев, как он спрыгивает с её черешни в её двор! Беспокойство в его душе нарастало, а неспособность предпринять хоть что—то выводила из себя.

Бабушка нежно приобняла внучку и, слегка покачиваясь, гладила её по голове, приговаривая, что это всё — мелочи жизни.

— Не переживай, милая. Всё не так страшно.

— А что было бы страшно, ба? — утыкаясь старушке в плечо, спросила Юля, — ничего не получается.

— Ты же только начинаешь. Помню, когда я впервые с мамой за вышивкой сидела, случайно проглотила иголку. Держала во рту, и что-то меня отвлекло. Ну и хватанула.

— Какой кошмар! Больно было?

— Нет, но страшно. Меня тогда в больницу повезли, мама на нервах, я ору. Приехали, врачи разгрузили и в палату. Как давай меня ощупывать. А койка холодная-холодная. Повезли на рентген. Нашли иголку. Мама, помню, стоит белая, как мел.

— Достали?

— Нет, не достали. Сказали, сама рассосётся. Она, вроде, ничему не мешала и никуда не уткнулась. Домой приехали, я плачу, мама плачет, а отец с работы как раз вернулся. И как они с мамой меня тогда отчитывали! Даже вышивать запретили. А потом забылось как-то. Снова вместе вышивать начали.

— Да, ба. Это страшнее, — задумчиво сказала Юля, — но иголок не осталось. А я хотела к танцам закончить.

— Так мою возьми. Я уж как-нибудь потом доделаю. Мне не к спеху, — бабушка вытащила свою нить из ушка и передала иглу внучке, — приятного аппетита!

Юля засмеялась. Громко, легко, отпуская все свои заботы. У Лёхи отлегло. Он слышал этот смех уже тысячу раз, но каждый раз был, как первый. Ему было так радостно, когда Юле хорошо. Как будто, в этом и смысл: развлекать её шутками и ужимками, пока она вот также сидит на скамейке. А потом долго-долго смотреть в её глаза, пока она не отвернётся. Но лучше, конечно, чтоб не отворачивалась.

В ухо снова запищал комар. Пора домой. Тело затекло и очень хотелось размять ноги. Лёха обернулся. А как слезать? Он всё ещё лежал на ветке, схватившись за соседнюю рукой. Отпустит — полетит вниз и раскроет себя. Может, встать в полный рост? Он постарался оторвать грудь от ветки и больно ударился затылком. Места явно не хватает. Кое как виляя ногами, Лёха дополз до стартовой точки, попутно ободрав живот и ещё раз ударившись головой. Мягко спрыгнув на землю, подросток, отчего-то очень воодушевлённый, пошёл домой. У него созрел план, как извиниться и заодно пригласить Юлю на танцы: он подарит ей набор иголок! И даже нитки! Скажет, мол, держи, Юля, рад тебе помочь. А ещё зову тебя со мной на вальс, вот!

Радостный, он чуть ли не скакал вприпрыжку, не услышав, как во дворе бабушка спросила:

— Видела мóлодца своего?

— Видела, ба. Не мой это.

— Чужие по нашей черешне отродясь не лазали.

— А папа помогал тебе её сажать?

— Нет, что ты. Папу своего, что ли, не знаешь. Он же лишний раз даже носа во двор не сунет.