Дворы нашего детства

Встающий рано на рассвете, от пришедших под утро, накативших как навязчивый потный морок, воспоминаний. Воспоминаний, щемящих сердце сладкой болью ушедшего. И одновременно разукрашенных, как новогодняя ёлка игрушками - яркими и радостными впечатлениями маленького ребёнка.

Картинки жизни, не потускневшие за прошедшие десятилетия жизни. Жизни, которая уж точно, не скупилась ни на бурные события, ни на замечательные встречи с людьми.

Айсбергом из тумана памяти, выплывает коричневая громада сталинского монстра, украшенного памятной доской из белого мрамора, с золотыми буквами - «Лучший дом, победитель конкурса 1946 года».

Дом строили финские военнопленные, своим ударным трудом отрабатывая будущую свободу и внося, хоть и невольную, но ощутимую, лепту в восстановление разрушенного войной города.

Образец классицизма, несмотря на свои немалые размеры, будто притаился на тихой тенистой улочке в центре города. Спрятался среди берёз и тополей, за прошедшее время раздавшихся и в ширь, и высоту

Отгородился ровной стеной аккуратно подстриженных кустов, вставших зелёным барьером для пыли и грязи, летящей с проезжей части улочки на тротуар.

Старый дом, словно исправный служака, опоясанный по кругу серой лентой фундамента, как толстым офицерским ремнём. С фасадом, украшенным блестящими окнами, в обрамлении белых барельефов – точь в точь, заслуженный ветеран, который гордо несёт на своей груди ряды орденских планок.

Эти навечно и наглухо закрытые двери парадных подъездов, с запыленными стеклами двойных распашных створок, украшенных снаружи шикарными витыми бронзовыми ручками, больше подходящими входу в серьёзное государственное учреждение.

Широко открытые по летнему времени окна, с легкими занавесками из белого тюля, которые еле колышутся под теплым ветерком. С вечным бормотанием, из не выключавшихся круглый год радиоприёмников, этих рупоров социалистической эпохи, приткнувшихся на каждой кухне.

Подъезд №3, в котором, на удивление гостей и жильцов, никогда не пахло супом и кошачьей мочой, не то, что у друга Мишки, в его доме через дорогу.

Шикарная каменная лестница, с широкими ступенями и толстыми деревянными перилами, в несколько слоёв покрашенными густой масляной краской. По разноцветным сколам этой краски, как по годовым кольцам, можно посчитать количество ремонтов, которые пережил подъезд.

В вечернем сумраке, эта огромная, толстая деревянная змея, своими изгибами, казалось, защищала ребёнка от падения в мрачный межэтажный колодец, так манивший и пугавший своим хищным провалом в детских кошмарах.

А в ярком солнечном свете, льющемся, через всегда чисто намытые жильцами окна подъезда, лестница представлялась детской горкой, которая так и манила проскакать по ней вприпрыжку.

Тяжёлая, чёрная, железная дверь на чердак, притаилась на самой верхней площадке. Она как вход в пещеру Алладина, всегда закрыта на висячий замок.

Но разве может какое-либо препятствие остановить советских мальчишек в их стремлении к приключениям. Немного хитрой изворотливости, и вот уже заветный ключ, висящий на кухонном гвозде, благополучно перекочевал в кармашек светло-зеленых шорт малолетнего заговорщика.

Пробираясь вместе с другом между чердачными балками, засиженными вездесущими голубями, и повешенным сушиться соседским бельём, наш героический и славный путь лежит, к манящему и пугающему, слуховому оконцу.

Из него, казалось нам, видно полмира, а мы гордо стоим на борту огромного корабля, плывущего между скал из красно-ржавых крыш соседних домов и зелёных океанских волн из качающихся под ветром высоких деревьев.

Как сладко-остро прихватывало в животе, от страха высоты, если высунуться в окошко подальше, туда, где через обрез крыши видны маленькие человечки, шагающие по своим делам и не замечающие нас, таких храбрых и отважных.

Я не помню, в силу младенческого возраста, студенческого общежития родителей, где начиналась моя детская жизнь.

Первый мой настоящий дом - трёхкомнатная коммуналка, на верхнем, четвёртом этаже. Высоченные трёхметровые потолки и изящная белая лепнина по краям. Ни какого современного дешёвого паркета из фанеры, только добротные, широкие, струганные в ручную, доски пола.

Огромные окна с широченными подоконниками, с которых, лёжа на животе, замирая от восторга и прячась за занавесками, так здорово запускать бумажные самолётики, самолично сложенные из газетного листа.

Как-то, ещё до школы, приехав из деревни от деда с бабушкой, где летом никто не запрещал жечь костры в прибрежных валунах, я втихаря от всех, поджег газетный комок за диваном.

Этот диван, этот ветеран постельного фронта, успешно прошел через застой и перестройку, выжил в девяностыев, и сейчас благополучно доживает свой век на даче, всё так же тихонько и жалобно поскрипывая пружинами, и при этом гордо неся на себе отметку огнём, как рану полученную на поле боя в своей мебельной юности.

Вовремя успели затушить и вроде даже не наказали за эту шалость, но к спичкам, тем более рядом с газовой плитой, ещё долго не подпускали. В отличие от ножей, к которым дед по матери, войсковой разведчик прошедший и Зимнюю и Отечественную, и носивший нож на боку справа всю жизнь, до самой своей смерти, приучил с младенчества.

Да что там говорить, когда в первом классе учительница повязала меня на перемене с зоновской выкидухой в руках. С тех пор родители запретили носить ножи в школу. А любовь к ножам, особенно финкам, но конечно не к их современным подделкам, сохранилась и развилась в хобби, когда интереснее сделать красивый нож своими руками, а не покупать ширпотреб.

В угловой комнате с балкончиком, нашей коммуналки, жил дед Изя, ну это для меня, а для других Израиль Соломонович. Жил он один, ведь после войны, родственников оставшихся в живых у него не осталось. От одиночества, ну и наверно от врождённой доброты, он привечал к себе соседского мальца – белокурую бестию, вечно затевавшую какую-нибудь шалость.

Замечательное приключение - полазать по соседской комнате, потрогать всякие занимательные вещицы, от книг и статуэток, до наградного оружия, которое беспрепятственно давали подержать в детских руках. Напиться чая с печеньками и конфетами, да и просто поболтать обо всём на свете, с человеком, относящимся к тебе как к взрослому, было здорово!

Сосед пережил моего родного деда по отцу, который только и успел понянчить меня всего лишь год, совсем ненадолго, и умер через несколько лет, также как и многие ветераны, от последствий военных ранений.

Возможно, кто-то вспомнит или скажет, что в Союзе был распространен «кухонный антисемитизм». Может и да, может и нет, утверждать что-то за всех тогда живших не возьмусь. Наверно мы получили прививку от национализма ещё в детстве, когда мы не разбирали кто твой друг - русский или карел, еврей или татарин.

Позже уже школьником, и будучи в детском санатории в Евпатории, увидел у нашей воспитательницы наколотые цифры на руке и, удивляясь, спросил, откуда это у неё. Она сначала упиралась, не хотела расстраивать малышей, а потом все-таки рассказала нам, как их – еврейских детей, таким образом, ставили на учёт перед отправкой в концлагерь.

У нас на севере климат не сахар, как шутят «летом был солнечный день, но я был на работе». Многие взрослые, в отличие от детей, ходят в одежде с длинным рукавом и летом, поэтому раньше такого я ни у кого не видел.

Подрастая, узнал, что во время войны, в моём родном городе было целых шесть концлагерей, и в одном из них заключенными были дети. Для оккупантов не было разницы – русский, еврей, карел, всех отправляли в эту мясорубку.

Вернусь к своему дому. Он и сейчас стоит такой же, только появились пластиковые окна и шлагбаум на въезде, там, где раньше дворник закрывал на ночь кованые ворота.

Во дворе, где раньше гуляли дети из детского сада, который был на первом этаже левого крыла, выросла элитная многоэтажка с парковкой, а помещения детского садика заняли различные конторы.

Не вернуться в лето детства, не присесть, прячась среди огромных пыльных лопухов, пропитанных разлитым по земле солнечным маревом. Не вдохнуть острый запах, из смеси горячего асфальта и цветущей акации.

Не залезть с другом зимой, после уроков, на поленницу, сложенную вдоль дощатых сараев. Не развалиться, наплевав на мороз и весело болтая, на тёрпко пахнущих, сырым и прелым, берёзовых и тополиных поленьях.

Сколько их было потом - домов, квартир и комнат, в разных городах и странах. Но в потаённом уголке останется навсегда - заросший задний двор, бетонный куб бомбоубежища превращенный в детскую горку, самодельная песочница рядом со столом, на котором режутся в домино.

Незамутненное ощущение счастья, и чистый детский взгляд в белесую синеву полуденного неба, по которому изредка бегут облака, похожие на воплощённые фантазии.

Давно исчез вечно улыбающийся ребёнок - центр мира, вокруг которого крутилась вся его вселенная.

Остался уставший, немного побитый, немного обласканный жизнью, уже немолодой, но всё ещё бодрый, готовый достойно встретить свой конец старик, встающий рано на рассвете.